Текст книги "Старые истории"
Автор книги: Нина Буденная
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц)
И тут на ум пришла тетка Варвара. И вспомнилась она, мирно перестегивавшая старые одеяла, разложенные на большом отцовском обеденном столе, за которым когда-то собиралась большая семья.
Это такое мирное занятие мало вязалось с обликом постаревшей и в силу этого поспокойневшей Варвары, потому что, несмотря на ее благолепный облик, вид она имела все-таки корсарский: щеку и лоб перехлестывала белая вязанная из собачьей шерсти повязка – у Варвары болел тройничный нерв.
Анна Павловна оглянулась, вернувшись от мыслей своих в сейчас. Надо сказать, что, если она задумывалась или вспоминала, она целиком уже была там, пяля на мир совершенно бессмысленные глаза. Самое интересное, что она умудрялась делать это и за рулем, в водовороте движения, о непозволительности чего неоднократно получала предупреждения от смельчаков, отважившихся сесть в машину к этой мечтательнице.
Вернувшись в сейчас, Анна Павловна поняла, что природа напоминает ей смертельно больного, которого врачи, наконец пожалев, отключили от искусственных почек, механических легких и рукотворного сердца, дав возможность умереть спокойно. Но это были издержки профессионального мышления Анны Павловны. Она, конечно, ошибалась. Природа погибала естественной смертью. И впереди ее ждали – расцвет и обновление.
Тут очень вовремя к расходившейся мыслями Анне Павловне и задремавшей на припеке Светлане Никодимовне Устьянцевой из шестой лаборатории подошел Коля Жданов и прозаическим озабоченным голосом сказал:
– Дамы! Гоните рупь.
– Теперь-то для чего? – подозрительно спросила Анна Павловна.
– Арбузы в сельпо привезли.
– Тогда ладно.
Светлана и Анна Павловна охотно протянули по рублю, а Коля распорядился.
– Подтягивайтесь к костру, туда, где дымок, – показал он генеральное направление. – И – отдых. А мы сейчас.
И убежал, стройный, молодой и легкий. Скачками убежал, как горный козел.
А дамы, кряхтя, встали и, наполненные сознанием хорошо выполненного долга, не очень изящно, враскачку, на что подталкивали их негородские костюмы, двинулись к автобусу за своими узелками.
– Ты хоть перчатки сними, – напомнила Устьянцева.
– Ба! Что же это я в них до сих пор прею? – ахнула Анна Павловна, стянула сначала нитяные и швырнула их в духовитое болотце, что сразу наступало за полем, затем в борьбе, оскверняя литературный русский язык, содрала резиновые и отправила их туда же. И только потом взглянула на руки, которые, по ее словам, ей сегодня должны были очень понадобиться, и, заметьте, в лучшем их виде. И аж зажмурилась.
– Ой! – сказала она. – Глянь-ка, – сунула она вздыбленные кисти к Устьянцевой.
Ну что вам объяснять, что это были за руки? Бесцветные, как у утопленника, если вам их приходилось встречать, такие же набрякшие. Со сморщенными подушечками пальцев. И еще – все в белых разводах от талька, которым выпускающие предприятия удобряют внутренность этого резинового не́что. Гадостные руки, поганые.
– Не переживай, – сказала Устьянцева. – Испарятся, усохнут, через час приобретут вразумительный вид.
Около автобуса уже колотился народ. Двери были задраены, вещмешки замурованы.
– Жрать хочу! – хулиганила Катя Прокушева из бухгалтерии. – Где шофер? Хамство какое. Или дрыхнет он там?
Тут двери нахально клацнули и распахнулись. Складненький, крепенький водитель, имеющий мужественную внешность, просунулся из проема и гаркнул:
– Кончай бузить, заходи! Поспать нельзя?
Бузить кончили – хорошее настроение цепко держалось за всех и легко гасило конфликты. Зашли. Чуть-чуть, по касательной, изумились, что секретарша академика каким-то святым духом проникла внутрь и уже деловито вытягивает из братской кучки свою авоську со снедью, тут же забыли о ней, нагрузились и теми же парами, что и работали, – уже прикипели друг к другу – побрели наискосок через поле к лесу.
Вдруг оказалось – довольно далеко.
Место для костра выбрали обжитое прежними работничками. На черном, выжженном кругу старого кострища сейчас горел неквалифицированно, на взгляд Анны Павловны, сложенный костер – именно что не сложенный, а беспорядочно наваленный. Горит – и ладно, и бог с ним. Анна Павловна в последнее время удерживала себя от желания вмешиваться во все подряд и наводить свои порядки. Она, и, думаю, не без основания, считала это одним из признаков стареющего активного характера. И старалась себя не расшифровывать.
Отвернувшись от костра, чтобы все-таки не полезть с замечаниями, Анна Павловна стала потрошить свой мешок. Там нашлись кое-какие приятные для гастронома штучки: уже нарезанная, естественно, холодная пицца, вкусненькая даже на глаз, отдельно в баночке засоленные лично, ручками Анны Павловны, огурцы – все как на подбор, величиной с мизинец, на один укус. Потом пошли бутерброды с бужениной (хлеб белый), бутерброды с омлетом (хлеб черный) и свежий огурец, один, но безразмерный. И как венец творения – пол-литровая, узкая, с легким изгибом для ношения на мужском заду фляжка из нержавейки. С крепким холодным кофе. Та самая, что издавала то самое приятное бульканье, когда Анна Павловна карабкалась в автобус в семь часов ноль-ноль минут утра.
И тут Анна Павловна совершила сознательный, но, по мерке нашего общежития, позорный поступок: она блудливо зыркнула глазами по сторонам и фляжечку заховала обратно в мешок.
Побуждения, толкнувшие Анну Павловну на такой стыдный поступок, были просты и бесхитростны. Сам вид фляжки предполагал наличие в ней совершенно определенной начинки. И Анна Павловна, в общем-то смелая женщина, вдруг испугалась кривотолков. «В следующий раз термос возьму. К чему мне эта морока?» – запоздало подосадовала она.
Особенной игры ума Анна Павловна ожидала от очень наблюдательной секретарши академика, которая вот в это самое время, когда Анна Павловна прячет похудевшую сумку за сваленное бревно, легкой походкой, играючи шагает через поле, делая вид, что держится за дужку ведра, в котором складненький, ладненький водитель автобуса несет для коллектива чистую воду. Чтобы попить.
А пить хотелось даже больше, чем есть. Для начала, конечно.
Анна Павловна уселась на бревно, подтащенное к кострищу прежними поколениями картофелеизымателей, и обмякла. Прижалась грудью к высоко торчащим коленям, эти самые колени обняла и о них же оперлась подбородком. Получилось удобно, хотя со стороны – закорючка закорючкой. Устьянцева бросила ее и пошла удовлетворять свою неуемную жажду общения. «Из-за чего, – подумала Анна Павловна, – настоящего ученого из нее и не получилось. Но, – подумала Анна Павловна, – к этому Светлана никогда не стремилась, жизнью почти довольна, а значит, все славно».
У Анны Павловны была одна любопытная деталь в характере, которая в кулуарах института когда-то обсуждалась и осуждалась, а к сегодняшнему дню расценивалась просто как ее чудачество: она считала, что все люди, работающие с ней или около нее, – одинаково талантливы. Выбить эту дурь из нее пока что не сумели.
Когда увидели шагающих по тому, что еще недавно было картофельным полем, груженных арбузами Колю Жданова со товарищи, начали растаскивать в стороны горящие бревна, раскапывать уголья, под которыми томилась картошка.
Женская молодежь института уже успела создать нечто вроде сработавшей скатерти-самобранки, аккуратно и даже красиво являющей миру коллективную снедь.
Жданов сдал принесенный груз хозяйкам и подошел к Анне Павловне.
– Они что, так вот костром и полыхали? – спросил он с какой-то не присущей ему раздражительностью, глядя на чуть оттащенные, но еще горящие поленья.
– Полыхали, картошка наверняка сгорела, но не бери в голову, – сказала Анна Павловна и, приняв более грациозную позу – все-таки мужчина, деловито запустила руку за бревно. К своему мешочку. – Хлебнем для бодрости.
– Начинай ты, Анна Павловна.
Та отвинтила крышку и отпила:
– Эх, вкуснота!
Жданов сделал несколько полноценных глотков, отсчитанных его кадыком, и вытаращил глаза:
– Что это?
– Кофе. А ты думал?
У костра уже по-поросеночьи повизгивал Ванюшкин, требуя ветку потолще, чтобы выкатывать из глухого жара углей картошку. Ему дали увесистый сук, почти бревно, он начал ковыряться – ничего не вышло. Пока мужчины шебуршились у костра, женщины, как оголодавшие волки, набросились на еду, стали хватать закуску – не свою, чужую. Интересней же. Начали выспрашивать, чье из понравившегося чье, и рецепт изготовления. Анна Павловна пустила свой кофе по кругу, проследив только за тем, чтобы фляжка вернулась к ней и оказалась – уже освободившаяся – на своем месте, в мешке. Она любила не так порядок, как эту самую флягу. Видимо, у нее с нею было кое-что связано. Личное.
Уже Ванюшкин, продолжая довольно и тоненько повизгивать, начал кидать в девушек картошкой, действительно сгоревшей. И в это самое время из-за их спин, из непроглядных зарослей кустарника, который еще только готовился сбрасывать листву, совершенно, казалось, бесшумно – или неслышно из-за общего гама? – появился конь.
Он был рыж, ладно скроен. Он высоко нес довольно крупную, но точеную голову. Он вышел и замер, а в синих глазах его полыхали то ли отблески костра, то ли осеннего солнца.
Разом замолчали и замерли все сидящие на поляне.
Конь был под седлом, повод спускался на землю. Он стоял, напружинившись, не решив еще, каким станет его следующий шаг. Анна Павловна гибко поднялась, прихватив с бумажной салфетки кусок черного хлеба.
– Коля! – сказала внятно, одними губами. – Спокойно заходи сбоку. Без суеты.
Плавно развернулась, по-охотничьи беззвучно ступая, неторопливо пошла к лошади, протягивая ладонь, на которой лежал ломоть.
– Пришел, хороший мой, – заговорила она мерным голосом. – На, лошадка. О-ля, о-ля!
Рыжий двинулся к ней, вытягивая голову и раздувая ноздри, доверчиво ткнулся в ладонь и аккуратно забрал губами хлеб. Зажевал, добродушно поглядывая на пестрое общество, а в это время Анна Павловна уже держала его под уздцы.
Тут прорвалось общее восхищение, но благородство и красота животного не позволили восторгу перейти границы дозволенного и сковало его рамками интеллигентности.
– Откуда это чудо? Как он оказался в лесу, один? – вопрос задавался наперебой всеми, интересовал каждого.
– Вы, ученые! – сказала Анна Павловна. – Где ваши логические построения? Мимо конзавода проезжали? Лошадь оттуда. А всадник… если не умеешь ездить – не выезжай в поле. Или не доводи лошадь до того, чтобы она тебя выкинула. О всаднике заботы нет, как хочет пусть добирается до конюшни или куда там ему надо. А вот коня надо транспортировать. И это сделаю я. Коля, будем сажать меня на лошадь.
– А сумеете? Транспортировать? – забеспокоился Ванюшкин.
– Должна суметь, – сказала Анна Павловна и мигнула Жданову. Тот мигнул ответно, потому что видел дома у Анны Павловны и ее конные фотографии, и призы, которые ее муж, тщеславный, как любой истинный мужчина, как-то вытащил, чтобы показать друзьям, пришедшим на именины Анны Павловны.
– Как сажать? – спросил Жданов, изготовившись схватить Анну Павловну за талию.
– Окстись, не так. – Она перекинула на спину коню повод, подобрала его, зажала левой рукой у холки, прихватив в кулак для крепости богатую гриву коня, правой рукой взялась за заднюю луку седла и согнула в колене левую ногу.
– Бери под коленку и рывком вверх.
Жданов так и сделал. Анна Павловна, уже в воздухе, отпустила правую руку, спружинила ею о переднюю луку, в то же самое время махом перебрасывая через спину рыжего правую ногу. И уселась.
– Есть! – сказала она, привычно, механически отстегивая замки путлищ, на которых висели стремена, и подтягивая их по длине своей ноги.
Она сделала это так быстро, что почти никто не заметил. Просто вот сидит человек на лошади, и даже со стороны видно, что все по нем и ему удобно.
Конь затанцевал, и Анна Павловна, взяв повод в левую руку, правой похлопала его по шее, обозначила ласку и похвалу. Рыжий успокоился, только что не улыбнулся: свезти пятьдесят семь килограммов Анны Павловны было ему раз плюнуть.
– Светлана, подай мой кепарик. И матерью тебя заклинаю – захвати мою фляжечку! Оставишь здесь – живой не будешь!
Точно-точно! Что-то у Анны Павловны к этой пресловутой фляжке было привязано важное.
– Подберете меня на дороге около конзавода, лады?
– С богом, – сказал размягченный Ванюшкин и только что не перекрестил верховую Анну Павловну. А та, потупившись и просчитав в уме направление, развернула лошадь и дала ей шенкеля.
Поехала она все-таки к дороге, потому что в последний раз на конном заводе была года четыре назад и в эту сторону верхом не выезжала.
Когда коллеги, сокрушенные ее подвигом, остались позади, Анна Павловна еще раз ласково погладила коня по матовой и шершавой от высохшего пота шее и сказала:
– Ну что, Ринг, здравствуй, коняга! Ты думаешь, я тебя не узнала? А ты меня?
Рыжий замотал головой и фыркнул.
– Ну то-то, – Анна Павловна была довольна. – Что, никак своего строителя опять в лужу сбросил? Неужели он все еще тебя мучает? – Анна Павловна вздохнула. Она хорошо помнила костлявого верзилу, какого-то большого начальника по строительству, от которого завод имел свой профит и поэтому безропотно предоставлял ему лошадь для езды. Хотя разве это была езда – одна профанация, только и всего. Мускулистый, цепкий строитель, силой, а не сноровкой державшийся в седле, вбил себе в голову, что ездить умеет. Его жертвой стал Ринг, который был красив и вынослив и, кроме того, неплохо выезжен, как очень немногие лошади на заводе. От них здесь требовалось совершенно другое умение.
Решив, что ездить умеет, строитель беспрестанно нарушал элементарные составные этого умения: галопом вылетал чуть ли не из денника, в то время как это надо было делать шагом и только шагом. Не знал, как высылать лошадь на определенное движение – каким поводом и каким шенкелем что делать, поэтому беспорядочно лупил ногами по бокам и колол шпорами, в результате чего Ринг перестал понимать команды, стал бояться повода и ездить знающему человеку на нем стало неприятно. Можно было бы все утраченное вернуть умной лошади, но визиты строителя страдали завидной регулярностью, и труд по восстановлению навыков становился сизифовым.
И когда Ринг в первый раз вернулся на конюшню хотя и весь в мыле, с болтающимися поводьями и хлещущими по пузу стременами, но в полном одиночестве – вся конюшня смеялась, смеялась радостно и злорадно.
Лошади очень памятливы. Они надолго, иногда на всю жизнь запоминают людей, с которыми им когда-либо приходилось иметь дело, запоминают их хорошие или дурные поступки и свою оценку этих поступков. Поэтому-то, работая с лошадью, наезднику нельзя оставлять свою команду невыполненной. Иначе конь запомнит, что можно словчить и не затруднять себя лишний раз, и начнет халтурить – именно на этой команде, на этом самом движении. Только настойчивость всадника создает таких лошадей, какими были наши знаменитости. Настойчивая ежедневная работа до пота – своего и лошадиного.
Анна Павловна ехала неторопливо по лощинке вдоль дороги, и мысли ее были ясные-ясные.
Вспомнился вороной красавец, явившийся с завода с кличкой Аборигент, что и было красиво воссоздано конюшенными умельцами на табличке над его денником.
Грамотная Анна Павловна лично исправила неточность. Но ездила на Аборигене недолго. Путем жутких интриг мужчины-спортсмены выцыганили у нее лошадь. Она не очень переживала на этот счет, потому что никогда не была столпом команды. Нельзя одинаково хорошо делать сразу несколько дел, не так ли?
Ринг споткнулся, и Анна Павловна немного подтянула повод, чтобы заставить коня быть повнимательнее. Сбросив строителя, которого на конюшне прозвали Ботфорты (за фасон сапог, зимой-то он носился в валенках), и навсегда запомнив, как это ловчее всего сделать, конь стал время от времени исправно выполнять этот трюк под молчаливое одобрение работников конюшни. Чем кончилось единоборство, Анна Павловна не знала. Жеребца, на котором она ездила два года, ахалтекинца дивной красоты с загадочным именем Акполот, продали с аукциона в Италию. К другой лошади душа не прикипела.
А тут и со свободным временем наступила кризисная ситуация. Анна Павловна не жалела: пора было бросить свои силы и таланты в иные области человеческой деятельности. Спорт постепенно уходил в прошлое, оставляя ей единственную, но весьма приятную возможность, такую же, как у Ботфортов, но только совершенно бескорыстную, – явившись в любое время, взять лошадь и поездить в собственное удовольствие. Но теперь и для этого времени никак не выкраивалось. Таким вот образом Анна Павловна и забросила это дело, бывшее четверть века ее отрадой.
Анна Павловна вздохнула и пустила Ринга рысью. Тот послушался легко и пошел энергично. Анна Павловна удивилась: Ботфорты в свое время добились того, что он и рысью-то, своим природой данным аллюром, не желал идти, а если и соглашался наконец, то делал это лениво, нога за ногу, как будто было ему лет сто или он смертельно устал. И Анна Павловна решила, что строителя сняли с должности.
Ринг принадлежал к буденновской породе и был ее ярким представителем, в качестве чего и находился в непродажном фонде конзавода.
Сколько помнила Анна Павловна, он шел по линии Слединга и приходился дальним родственником конюшенной знаменитости Софисту, который пал несколько лет назад в возрасте Мафусаила – тридцати трех лет. Это был феномен: обычный срок лошадиной жизни – восемнадцать. Правда, на одном из конных заводов Северного Кавказа Анне Павловне пришлось как-то увидеть тридцатишестилетнего жеребца-производителя. Но зато она это и помнила всю жизнь.
Софист был знаменит не только долгожительством. На нем дважды принимали парад на Красной площади, он был призером международных соревнований по высшей школе верховой езды, причем это было его первое и последнее выступление – Софист не был спортсменом. Но таких наездников, с которыми он имел дело, опозорить он просто не смог бы, класс не позволял. То, чему был обучен Софист, представляло собой вершину и эталон лошадиной науки.
Когда Софист пал, тренер плакал три дня, а конюх взял бюллетень. Похоронили лошадь рядом с конюшней, где она доживала свою жизнь, рядом с людьми, которые помнили его молодым и прекрасным, под седлом великого кавалериста, с которым Софист прожил всю свою счастливую лошадиную жизнь.
Тренер где-то раздобыл огромную красивую глыбу серого гранита, которой и увенчал могилу Софиста. Когда ставили этот камень, конники снова еле сдерживали слезы и опять поминали своего любимца, принявшего на себя частицу истории.
Анна Павловна была уверена, что встретит на заводе всех в целости и сохранности: люди при лошадях живут долго, ну а о преданности профессии и говорить не приходится.
Ринг уже давно шел шагом – приятные воспоминания далеко увели Анну Павловну в глубь времен, к истокам своей судьбы. Тут ей пришло в голову, что она может опоздать к своему автобусу и заставить людей ждать, а может быть, даже и волноваться. Следовало поторапливаться.
Анна Павловна, по всем правилам кавалерийской науки, выслала Ринга в галоп. Но тот и ухом не повел, на команду не отреагировал. «Значит, Ботфорты остались в прежней должности», – поняла Анна Павловна. Пришлось на ходу выломать прут и пощекотать лошадь по шелку ее кожи. Ринг начал прядать ушами, перешел на рысь и, поскольку Анна Павловна хлыст с бока не убирала, все-таки поднялся в галоп. Анна Павловна добавила шенкелей, чтобы жеребец не обозначал галоп, а шел им, как того требовалось.
– Ленивая скотина, – сказала Анна Павловна, – упрямое животное, ишак проклятый! – И засмеялась. Потому что все было прекрасно.
Пошли знакомые места. Анна Павловна проехала шагом по мосту через Москву-реку и здесь, оторвавшись от путеводной нити дороги, съехала к реке, на крутой ее бережок. Отсюда напрямик до завода было много короче.
На той стороне реки, на пляже кейфовали любители последнего солнышка. По экзотической экипировке и разнообразию отдыхательных приспособлений было ясно, что народ этот не местный, заграничный.
– Бездельники, шпионы, – проворчала себе под нос Анна Павловна, проведшая полдня в труде, полезном для общества, правда, избыточно хорошо оплаченном. Для того чтобы сделать «бездельникам» мелкую пакость, она разобрала повод «по-полевому», огрела коня по сытому крупу, приподнялась над седлом, сдавив лошадь коленями и упершись руками в шею. И разогнала жеребца в карьер. Пусть «бездельники» смотрят и завидуют.
От реки свернула на дорогу через поле и пошла по прямой к заводу. Здесь уже Ринг сам поднажал: эти хитрецы безошибочно чувствовали, что дорожка ведет их домой, к конюшне. Где-то в середине поля Анна Павловна перевела лошадь в рысь, так доехала то ли до ручья, то ли до болотца, которое перегораживала вечно подмываемая земляная дамбочка, всегда в мокрой грязи и лужах. Отсюда до завода было рукой подать, но Анна Павловна намеревалась, несмотря на подхлестнутую близостью дома активность жеребца, проехать это расстояние шагом, чтобы потом можно было не вываживать лошадь, а сразу поставить ее в стойло.
Чуть пригнувшись – чисто рефлекторно, потому что в этот проем мог свободно воткнуться и рефрижератор, Анна Павловна, лихо цокая копытами по залитому цементом въезду, энергично проникла в конюшню и немедленно, как лбом о стенку, налетела на железный окрик:
– Куда?! Не видишь, кастратов ведут!
По широкому, вольному коридору конюшни, в который выходили все денники, печальной вереницей шли кони. Хвосты подвязаны, морды несчастные. Их вели под уздцы конюхи – мужчины и дамы.
– Опять! – удручилась Анна Павловна.
– Ты? – радостно изумилась оглушившая ее воплем крепкая женщина.
– Я, Прокофьевна. Вот Ринга в лесу отловила. А где все?
– А то не знаешь? – весело заорала Прокофьевна. – Рада тебе. Где черти носили? Лет пять не виделись?
– Четыре.
– И того будет. Ты что, с нами совсем распрощалась?
– Вроде того.
– Не, врешь. Наши люди отсюда навсегда не уходят.
– Я и не говорю, что навсегда. Этих-то за что? – Анна Павловна дернула в сторону страдальцев головой.
– Представляешь, что иностранцы удумали? Оговаривают в договоре… или в купчей, не знаю, как там у них, что купленную лошадь мы здесь, на месте, охолостим. Видать, не как производителей берут, а для спорта. А некачественно сделаем – вина наша, убытки наши. Вот хитрозадые!
– Деловые люди. Так все-таки где все?
– Я смотрю, совсем ты, Анна, со своей наукой умом ослабла. Жеребцов же в мерины перевели, не соображаешь, что ли? За конюшнями они, сама понимать должна, чем заняты.
Анна Павловна соскочила с лошади, завела ее в денник и расседлала. Амуницию свалила на деревянный диванчик в конце коридора – разберутся. А сама на нетвердых ногах – сказывалось отсутствие тренировки – направилась в рощицу, тут же за конюшней.
Там, у могилы Софиста, горел тихий костерок. Почти невидимое пламя лизало закопченные бока большой алюминиевой кастрюли, ручки которой были перехвачены проволокой. На ней и держалась над костром. В кастрюле булькало.
На полянке в разных позах расположилось человек шесть мужчин, внимательно наблюдавших за клокотавшей водой.
– Всем привет, – поклонилась Анна Павловна.
– Явилась, не запылилась, – осклабился суровый, усатый Алексей Павлович. – Ясное солнышко. Как жива?
– Что это вы тут делаете? – Анна Павловна изобразила тонкую, все понимающую улыбку.
– Не видишь, варим, – ухмыльнулся старый наездник. – Не могу понять, почему у баб к этому блюду такое отвращение? Моя, например, эту кастрюлю сразу на помойку снесет.
Молодой малый, растянувшийся на животе и упершийся подбородком о ладони, – Анна Павловна его не знала – сказал раздумчиво:
– Думаю, причина тому – большое уважение к этой детали. А мы ее – поедаем.
– Они вкуснее почек, – мечтательно заметил краснолицый тренер. Краснолицый не от чего-нибудь плохого, а от вечного пребывания на солнце и ветру. – Слушай, Анна, ты ведь мне в одном деле помочь можешь! У тебя нет знакомого художника?
– Найдется. А на какой предмет, Федор Сергеевич?
– От бабки, понимаешь, наследство получил. Червонцы золотые. Хочу чеканку сделать: коня с крыльями. Так надо, чтобы мне рисунок подходящий сделали.
– А чеканить кто станет?
– Сам.
– Из чистого золота?
– Из него. На стену повешу, любоваться буду.
– А сумеете?
– Интересное дело: подкову выковать – так Федор Сергеевич. А как коня из золота – так кто-нибудь другой?
– Я узнаю. Вы мне размеры дайте.
– У меня есть скульптор знакомый, – сказал тренер. – Тот, что Софиста лепил, – Федор Сергеевич похлопал ласково по зеленому холмику. – Я коня в мастерскую приводил. Держу его, понимаешь, а он как соображает, что его лепят: то одну позу примет, то другую – и замрет. Живая статуя, да и только. Потом вдруг начал беспокоиться, храпеть, – тренер уселся поудобнее, оперся локтем о холмик. – Думаю, что такое? Ногами топочет, приплясывает. Потом ржать начал – тихонько, с придыханием. Скульптор даже струхнул малость. Тут дверь открывается, и входит его хозяин, – Федор Сергеевич опять похлопал по холмику. – Он его, понимаешь, издали учуял. Вот умная животина.
– Вот ты бы к этому скульптору и обратился, – сказал усатый. – Что ему, трудно нарисовать?
– Это знаменитый скульптор. Мне бы кого попроще.
– Ну а что Сам-то? Зачем он, Федор Сергеевич, к скульптору приехал? – спросил молодой.
– Сказал, что взглянуть, как идет работа, подсказать что-нибудь по профессиональной кавалерийской части. Но, думаю, чтобы посмотреть, как коня устроили, удобно ли. Ведь не на один день его к скульптору привезли.
– Крепко Софист хозяина любил, – сказал, задумавшись, усатый Алексей Павлович. – Вот и виделись они в последние годы редко, а он только о нем и думал. Сижу как-то в своей комнате, вдруг слышу грохот, ржание, шум несусветный. Лечу в конюшню, навстречу конюх перепуганный. «Софист, – кричит, – взбесился!» Я к деннику. Вижу, мечется лошадь, грудью на стены кидается, ногами в двери молотит. А ведь старый – спина провалилась, над глазами – впадины, палец засунешь, бабки опухшие. Откуда силы только взялись? Я его за недоуздок схватил, из стойла вывел и в манеж запустил: пусть побегает, думаю, а то искалечится в деннике. А он носится, задом бьет. А то вдруг на дыбы встанет, передние ноги на борт манежа закинет. И так стоит, голову свесив. Что с конем происходит? Не пойму я его.
Но вот, вижу, вымотался, сник весь, дрожит. Отвел я его в стойло. Он мордой в дальний угол уткнулся, да так и замер. Зашел к нему попозже: все так же стоит, ото всех и всего отвернувшись. Прежде чем домой идти, опять навестил – то же самое. А вечером звонят мне, сообщают – хозяин его в этот день умер. Так-то вот.
– Думали, не переживет Софист этого своего горя, – вступил в разговор Федор Сергеевич. – Потому как видеть никого не хотел. Есть ест, а потом опять в свой угол носом. Да тут догадались приехать навестить его дети хозяина. Он их, почитай, всю жизнь знал. Подошли к деннику, двери открыли, позвали. Он к ним как бросится! Голову на плечи кладет, прислоняется, а в глазах слезы. Хотя лошади вообще-то не плачут. С тех пор ожил. Понял, что свои еще остались, не один он на белом свете.
– Еще два года прожил, – радостно вспомнил Алексей Павлович. – А потом как-то прихожу к нему, а он лежит. В жизни себе этого не позволял. Я ему: «Софист, вставай! Чего разлегся?» А он встать уже не может. Хочет, да сил нет. Я ребят кликнул, подняли мы его, на ремни подвесили. Да ты знаешь, как это делается, – кивнул он Анне Павловне.
Та знала. Старых лошадей подвешивали под пузо на брезентовом полотнище: лошадники не усыпляют своих друзей за ненадобностью, на конюшне этого не водится.
– Позвонили вдове его хозяина, – задумчиво продолжил Федор Сергеевич. – Дескать, недолго осталось. Если интересуетесь, приезжайте попрощаться. Вмиг прилетела. Еще по коридору идет, а старик уже голос подает. Шумит из последних сил. А она и в денник робеет войти – не приучена. Хозяин ее к лошадям не подпускал, боялся – зашибут. Детей с четырех лет верхами посадил, а ее – нет. Берег. И все равно Софист ее узнал. Она к нему с трепетом, как к частице незабвенного мужа. А у него слезы текут. Хотя лошади вообще-то не плачут. Не по этой они части.
– А может, все-таки плачут? – засомневалась тронутая рассказом Анна Павловна. – С чего вы взяли, что нет? Это в наших условиях им не по кому плакать: только и делают, что хозяев меняют. То завод, то ипподром, то спортивная команда, то школа для любителей.
– То мясокомбинат, – сказал злобно Алексей Павлович.
– Кого тут оплакивать? – продолжила свою мысль, как бы не заметив эскапады Алексея Павловича, Анна Павловна. У нее сегодня были другие задачи в жизни. Бодрые. – Просто Софист – очень родственный человек. Хорошо чувствовал свой прайд.
– Людей он хороших чувствовал, – осадил не в меру культурную Анну Павловну молодой неизвестный наездник. – Дай бог всем нам так.
– Да-а, с лошадьми не соскучишься.
– Еще как не соскучишься, – значительно взглянув на Федора Сергеевича, произнес с каким-то особым смыслом Алексей Павлович. – Тогда такой случай вышел… – и умолк в раздумье.
– Да уж расскажи, – разрешил Федор Сергеевич. – Оно, конечно, загадочное явление, но интересно.
– Так интересно, что глаза на лоб. Всякое бывало – среди лошадей живем. Но такого…
– Алексей Павлович, да говори же, – заныла Анна Павловна. – Все мое любопытство разбередил.
– Собрались мы в моей комнате втроем: он, – кивнул на Федора Сергеевича, – я и наш зоотехник помянуть хозяина Софиста. Разлили по рюмочке. Но даже поднять не успели, веришь? Вдруг слышим, лошадь заржала, в конюшне по цементному полу копыта зацокали, и поскакала она с нашего конца в тот, дальний. Ну, думаем, Софист вырвался. Бросились ловить. Выбегаем, смотрим – Софист на месте стоит, а в коридоре между денниками – никого. Пусто. Переглянулись мы и обратно пошли. Обсуждаем это дело, потому что разных баек у конников много ходит, но о таком не слышали. Только вошли, хотели проделать то, чему явление это неопознанное помешало, только руки протянули – опять скачет! Только уже оттуда, с того конца коридора. Возвращается. Мы опять выскочили – снова никого. Хоть стой, хоть падай. Вернулись, ждем, что дальше будет. И дождались: снова скачет! Опять от нас в ту сторону. И стук копыт все дальше, дальше, тише, тише и замер. Все.
– Понимаешь, если бы мы хотя бы до рюмок успели дотронуться, могли бы уговорить себя, что пригрезилось. А то ведь нет! Если не веришь, зоотехника спроси, он вообще глава местного общества трезвенников.
– Мистика какая-то, – прошептала Анна Павловна. – Но я верю. У ученых людей спрошу, пусть мне научно объяснят, а то так с ума сойти можно. Больше такое не повторялось?
