Текст книги "Старые истории"
Автор книги: Нина Буденная
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)
Чтобы еще больше не смущать академика, Анна Павловна повернулась к нему спиной и начала мелко дрожать от душившего ее веселья: смешливая она была женщина. А смешным ей показался набор провизии, который держал перед собой в вытянутых руках не пообтесавшийся по очередям Иван Потапович. Набор этот, хотя и косым взглядом, разглядеть Анна Павловна сумела, и было в нем: похожая размерами на спортивный диск банка то ли селедки, то ли салаки, сверху ее прикрывала коробка сардин, на ней балансировал пузырек с цикорием и венчал это сооружение плавленый сырок. Если добавить, что карман слегка мятого плаща Ивана Потаповича, которого никто не жалеет, что-то оттопыривало, то способ использования Иваном Потаповичем вечера, на который было назначено совещание, становился прозрачно ясным.
Анна Павловна боком, по-крабьи продвигалась к кассе, стараясь не разворачиваться лицом к академику, и для полной конспирации завела разговор с двумя цветущими девахами, стоявшими перед ней, на предмет того, что делать с цикорием, если у тебя нет кофе. Те уверяли, что цикорий можно пить и так, а Анна Павловна не соглашалась. При этом голос ее прерывался, потому что вся она продолжала трястись от внутреннего хохота.
В машине она дала себе волю, а когда отсмеялась, то поняла, что это не смешно. Черт с ним, с Иваном Потаповичем! Где ее личный Иван? Может быть, тоже под совещание спешит куда-нибудь с цикорием и плавленым сырком?
– Страстями, говоришь?! – рычала Анна Павловна, нажимая на газ и лихо работая рулем, потому что, прежде чем подъехать к подъезду, нужно было немного покрутиться по переулочкам. – Совещание, говоришь?
Было тепло. Тепло-тепло, а все же осень. Анна Павловна поставила машину, слепо потыкала ключом в узкую скважину и заперла автомобиль.
Квартира встретила ее тишиной и мраком, птицы спали, превратившись в красивые пушистые шарики.
Проклиная мужиков как класс, Анна Павловна разогрела еду. Тут и Иван Васильевич явился и стал делать вид, что смертельно устал и голоден.
– К черту! – говорил он, уплетая борщ. – Стукнет шестьдесят – со следующего дня на пенсию. Нет! Прямо завтра! У меня, в конце концов, специальность в руках! Я инженер, и смею тебя уверить, очень неплохой. – Тут он задумался. – Был неплохой, – уточнил он. – Это что, жизнь? Я тебя не вижу, весь день волчком. Совещания, заседания, коллегии. Мне дают по шее, я даю по шее. Не емши, не пимши. Бессонница! Язва! Тахикардия! Бабу приласкать некогда! Экстрасистола!
– И венерические заболевания.
– Что? – Иван Васильевич подавился борщом.
– Ты где был? – спросила, скромно потупившись, Анна Павловна. – Где ты был? – повторила она свой вопрос, придав голосу звон металла. – Где, спрашиваю!
– Белены объелась? На вашем совещании. В президиуме сидел дурак дураком.
– Мой директор выступал? Что говорил? Отвечай быстро, не задумываясь, смотри в глаза!
– Отвечаю быстро: академик не выступал, его не было вообще, спросил – сказали, болен. От вас шестерил какой-то плюгавый, фамилией не интересовался. Взгляни на меня: разве эти глаза могут лгать? – Иван Васильевич уже откровенно веселился. – С чего это ты завелась?
– Ладно, живи, – разрешила Анна Павловна. – Просто бдительность и еще раз бдительность. Вашего брата даже на войну одних отпускать нельзя.
Анна Павловна придерживалась мнения, если задуматься, совершенно справедливого, что мужа надо снабжать только самой необходимой информацией. Потому что, как в судейских делах, все полученные от тебя сведения могут быть использованы против тебя же. Ни боже мой, Анна Павловна никогда, или, скажем так, почти никогда не врала – это было бы слишком обременительно, ведь каждую ложь надо запоминать, чтобы не попасться. Но и лишнего не говорила. Доложи она, что встретила академика в магазине, последует вопрос: как он оказался там одновременно с ней? Скажи, что при нем был малый джентльменский набор, – ага, значит, он готов на легкое недорогое развлечение, а Анна Павловна находится вблизи него восемь часов в сутки. И так далее…
Вынужденная обстоятельствами, Анна Павловна открыла и сформулировала закон, который назвала «принципом Чука и Гека». Помните эту историю с телеграммой? Мальчишки решили рассказать матери о ее утрате в том случае, если она прямо спросит, была ли телеграмма. Иначе и рассказывать не стоит: «Мы не выскочки».
Если бы муж спросил Анну Павловну, встретила ли она в магазине своего директора, она бы сказала: «Да, встретила». Но он не спросил. И поэтому, проглотив таблетку тардила, уснул, так и не узнав, что, оказывается, мужчины могут обманывать своих жен, делая вид, что они сидят на очень важном, животрепещуще необходимом совещании, а на самом деле совершенно в ином месте распивать цикорий и закусывать его плавленым сырком.
Утром в семь часов ноль-ноль минут Анна Павловна, помахивая расписной торбочкой, в которой что-то приятно булькало, залезла в автобус у институтского подъезда. Залезла последней – все уже сидели на местах.
– На работу бы так вовремя ходили, – попыталась испортить коллективу настроение невыспавшаяся Анна Павловна. Но все только захихикали.
Здесь скрывалась маленькая тайна. Вынужденные ежегодные поездки на уборку картошки и других овощных культур вслух проклинались как работа не по основному профилю, в течение почти целого месяца сбивающая институт с толку. Но в душе коллектив обожал это занятие, особенно в хорошую погоду. Вы что думаете, Анна Павловна не отбрехалась бы от поездки в совхоз, сославшись на необходимость немедленной апробации новорожденной идеи? Да сколько угодно! И ни одного человека из ее группы не тронули бы. Но она охотно припрятывала новорожденную на сутки, потому что была она крестьянская дочь и душа ее рвалась в поля и перелески.
– Ждем еще пять минут и трогаемся, – прокричал Коля Жданов, двадцатипятилетний научный сотрудник из отдела Анны Павловны, который сегодня был ее начальником – бригадиром. Анна Павловна исподволь готовила его на свое место, но Коля Жданов этого не знал.
– Кого ждем, Коля? – спросила Анна Павловна. – Может, уже и ждать некого?
Сверились по списку, и вправду оказалось, что комплект полный. Поэтому сразу тронулись.
Мужчины расположились сзади, устроившись на длинном, через весь салон, сиденье. Их только и было всего, чтобы его заполнить.
– Среди миров сияющих светил одной звезды я повторяю имя, – заскулил из их рядов несолидный голосок.
– Кто это с утра разоряется? – попыталась привстать с тряского кресла Анна Павловна.
– Сиди, – хихикнула ее соседка Катя Прокушева из бухгалтерии. – Это Ванюшкин. Еле приполз: не проспался.
– Нетверез?
– Еще как!
К ним прибалансировал Коля Жданов, весело наклонился:
– Повадился ездить каждый день, для здоровья, говорит, полезно, воздух свежий. А сам вечно нехорош.
Между сидений спереди просунула хитрую мордочку Светлана Устьянцева из шестой лаборатории.
– Уйми его, Аня. Только ты по своему положению изо всей нашей компании для него авторитет. Пугани, надоел.
Действительно, Ванюшкин уже пробовал голос, подбираясь к «Священному Байкалу».
Хватаясь за железяки, Анна Павловна двинулась к Ванюшкину. И чувство, с которым она приближалась к певцу, было двояким. С одной стороны, она старалась погасить раздражение, которое начинало клокотать где-то в пузе. Собак спускать не хотелось – нервишки уже не те, только сама себе испортишь настроение. Об авторитете Ванюшкина заботы не было, потому что и авторитета уже не было. Расставание с ним приближалось с каждым днем, приказ на увольнение уже существовал и только ждал размашистой подписи академика. Тот был добр и покладист, но и его терпению настал конец. Тем более что общий уклад жизни на этот счет принял бездилеммную форму.
С другой стороны, в ней ютилась тихая бабья жалость, потому что собиралась она бить битого, лежачего, так сказать. Ванюшкин был человеком многосемейным. Чем же эта орава будет кормиться, когда их несимпатичного главу уберут с хорошей должности?
И так Анне Павловне обидно и противно стало, что приползла она к Ванюшкину, полная презрительной жалости с отвращением пополам.
– Ванюшкин, – тихо прошипела Анна Павловна, через силу приблизив свое лицо к его воспаленной физиономии, в то время как соседи интеллигентно отвернулись и сделали вид, что заняты своими разговорами. – Ванюшкин, – сказала Анна Павловна, – сидите молчком, не базарьте. Вы меня знаете – делаю первое, но последнее предупреждение.
– Я, Анна Павловна, вчера всех вас на совещании подменял, – споро заговорил Ванюшкин. – Очень устал, вот и позволил себе разрядку. Но колхоз – святое дело, и вот я здесь, с народом.
– Ванюшкин, не понимаю, о чем вы вообще думаете. Ждите неприятностей, вы их честно заслужили. Но пока вы еще среди нас, постарайтесь вести себя прилично.
Ванюшкин прижал руки к груди.
– Все, все, – сказал он, честно тараща глаза.
Анна Павловна поползла обратно, заглядывая в окна и определяясь на местности.
Они ехали мимо Бородинской панорамы, выходя на Минское шоссе.
– Не могу понять, – сказала Катя Прокушева из бухгалтерии, которая вечно несла на себе такой вид, как будто что-то подсчитывала, – не могу понять, почему Кутузова, имени которого проспект, загнали в угол?
– Тебя не спросили, – крикнул Жданов. – Мне вот другое интересно: что за лошадь под ним? Я, например, читал, что Петр в Ленинграде сидит на коне испанской породы, которой не только у нас, но и в самой Испании не осталось. Вся повывелась.
Народ в автобусе заинтересованно напрягся, сонливость начинала утекать, жизнь наступала.
– Я тебе могу ответить совершенно конкретно, – форсированным голосом, чтобы все слышали, ответила Анна Павловна. – Конь под Михаилом Илларионовичем абсолютно современной буденновской породы, а если еще точнее – по кличке Софист. Только, конечно, погрузнее оригинала, формы помассивнее, иначе, видимо, скульптура развалится.
– Откуда вы знаете? – пискнуло нежное создание – секретарша академика. Она сидела на рюкзаке в ногах у шофера и, кроме неба, ничего со своего места не видела. Да и не хотела видеть: ее привлекал своим мужественным видом водитель автобуса, такой крепенький, как грибок, такой складненький. На него и смотрела.
– Знаю, – грубовато буркнула Анна Павловна.
Автобус тем часом успел свернуть на Рублевское шоссе, и между отступившими домами замелькали ландшафты, которые откровенно изобличали наступление осени. Деревья накинули на себя желто-зеленые маскировочные сетки, листва потухла и затвердела.
– Осень, – сказала Анна Павловна, плюхнувшись на место.
– Но погодка стоит, – сказала Устьянцева. – Что-то есть охота. Я не завтракала.
– Я с утра вообще есть не могу, – сказала Катя Прокушева из бухгалтерии и похлопала по своей пузатой авоське. – Здесь кое-чего найдется, в обед перекусим.
– У всех найдется, – сказала Анна Павловна.
– Только посмотрите на этих работничков, – крикнул со своего места Коля Жданов. – Еще пальцем не пошевелили, а уже о еде размечтались.
Автобус несся споро, бессистемно и всегда неожиданно подскакивая. Народ разговаривал вяло – еще не разгулялся. Ванюшкин сидел смирно, подремывал, и причина для веселья отпала.
А дорога была хороша! Анна Павловна вообще любила природу Подмосковья, но это шоссе было особенно красиво.
Стали часто попадаться поселки, и Анну Павловну радовал их ухоженный вид.
– До немцев нам еще далеко, – заметила Света Устьянцева, недавно побывавшая в ФРГ.
– Ты хочешь, чтобы мы гномиков по дворам расставили? – ответила Катя Прокушева из бухгалтерии. – Это не по-нашему.
– Вы, девочки, послевоенной деревни не знаете. Сейчас посмотришь – душа радуется, – сказала Анна Павловна.
– Тоже мне аксакал, – крикнул со своего места Коля, который любил в неслужебное время оказать Анне Павловне внимание как даме.
– Ну все же, – сказала Анна Павловна. – Помню ведь.
– Люди, смотрите! Посреди поля какое-то спортивное сооружение. Бассейн, что ли? – обратилась к автобусу Устьянцева: она любила переживать свои эмоции коллективно.
– И еще одна статуя лошадиная! – радостно подхватила Катя Прокушева из бухгалтерии. – Ишь, на дыбках стоит!
– Это ипподром, – сказал Коля.
– Нет, это манеж, – сказала Анна Павловна. – Здесь конный завод. А статуя – это лошадь по кличке Символ, знаменитая своим потомством.
– Откуда вы все знаете? – жеманно спросило нежное создание – секретарша академика, кокетливо сверкнув очами в сторону шофера.
Кавалерийское прошлое Анны Павловны оставалось за рамками информированности коллег о ее особе, и Анна Павловна эти рамки не собиралась раздвигать, чтобы не давать пищи для болтовни Аллы Аркадьевны.
Поэтому она сказала кратко, но емко:
– Знаю.
– Сколько еще до места, Коля? – крикнула Света Устьянцева.
– Километров пять, да ты не помнишь, что ли? Не в первый раз сюда едем.
– Мне все время выпадала Черная Грязь.
Из автобуса вывалились живописным табором. Кто постарше, нацепили на себя что попроще. Молодые девчонки и тут выщеголились – в джинсах и цветных курточках до пупка, а некоторые в красивых дорогих горнолыжных комбинезонах, они яркими цветами рассыпались по обочине картофельного поля.
Анна Павловна смотрелась кавалерист-девицей: в эластичных брючках, хромовых сапожках, в своем надоевшем бархатном пиджаке, которому износу не было, и лихом красном кепарике с длинным козырьком. Дело в том, что дочка-студентка, забравшая для тех же самых нужд ее «колхозные» монатки и резиновые сапоги, не удосужилась их вернуть, что было обнаружено только сегодня утром, чуть свет. Поэтому Анна Павловна срочно вытянула с антресолей свои «лошадиные» брюки и сапоги, с которых только и успела шпоры снять. Так и явилась. Жаль, Алла Аркадьевна ее не видела, уж она бы ее припечатала за желание выпендриться и отделить себя от народных масс.
Народные массы же сочли ее костюм вполне вероятным.
Разобрали ведра, распределили грядки, разбились по парам и двинули. На том конце поля у леса трудились две сгорбленные фигурки в серых халатах, по-видимому, местные. По краю поля бегал быстрый картофелекопатель, подготавливая фронт работ. Агрономша Зина давала последние указания Коле Жданову – бригадиру.
Анне Павловне предложили в пару Катю Прокушеву из бухгалтерии, но Прокушева в ужасе отказалась, заверещала на весь русский простор:
– Не буду я с ней, она рекорды ставит! Я паду!
Анна Павловна встала с Устьянцевой.
– Анна, ты правда рекорды ставишь? – спросила Светлана.
– Не, я просто скорая. – Анна Павловна натянула резиновые перчатки, потом нитяные, согнулась, крякнула и принялась за дело.
– Ты бы еще варежки меховые сверху напялила! Упаришься ведь, – посочувствовала Устьянцева.
– Мне сегодня руки чистые нужны, – сказала Анна Павловна.
– Что-то я картошку от комков плохо отличаю, – пожаловалась Устьянцева.
– Сейчас подсохнет, видна станет, – успокоила ее бывалая Анна Павловна. – Ее же только что вырыли.
Солнышко грело, ветерок обвевал, работалось с приятностью. Наполненные ведра ссыпали в мешки, которые оставляли стоять за собой, они торчали по краю поля, как редкие зубы стариков, а бригада двигалась неумолимо все вперед и вперед, к лесу, у кромки которого поле обрывалось, и до этого леса было ой еще как далеко.
– Жданов, мешки давай, – заорала Анна Павловна. – Ссыпать уже некуда. По паре мешков бросили и успокоились!
– Сейчас подвезем, – сказал, подходя, Коля. – Эй, – закричал он народу, – больше четырех ведер в мешок не сыпать, а то нам в машину не забросить!
Дамы всех возрастов немедленно одинаково захихикали, и тут уж досталось Коле Жданову и его четверке грузчиков за неосторожное замечание по первое число. И насчет силы прошлись, и насчет слабости. И жен их пожалели, и понедоумевали, откуда детишки взялись. И помощь свою предложили, и обещали никогда с ними не связываться. Мужики погогатывали, женщины посмеивались, в общем, работа шла.
– Пока нет мешков, ссыпайте в кучи, а потом в мешки переложим, – предложил Жданов.
– Еще чего? – сказала Анна Павловна и уселась в грядку, обняв полное ведро. – Ни в жисть не буду делать нерациональной работы. Садись, Светка, отдыхай, пока эти умельцы не обеспечат нас тарой.
Подошла Зина-агрономша проверить качество уборки и осталась довольна. А тут на поле выпер и грузовик с мешками. Он именно выпер, потому что несся почем зря по еще не убранной картошке, вминая ее в землю.
– У, зараза, – закричала Зина и замахала кулаками. – Пьяная сволочь, ну я тебя поймаю, я тебе устрою!
– Ваш, что ли? – спросила Анна Павловна.
– Кабы наш. Тоже из шефов. Приедет как на пикник, зальет глаза с утра, а работы – хрен. Я этого гада никак с бутылкой не поймаю, мне бы только его поймать.
Зина раскраснелась от гнева и была очень хорошенькой, что немедленно отметили про себя Анна Павловна с Устьянцевой и переглянулись с пониманием.
– А чего вы с ним цацкаетесь? Зачем надо его с поличным ловить, когда и так ясно, что пьяный? Составить протокол, штрафануть – и все дела, теперь с этим просто, – посоветовала разумная Устьянцева.
– Так для этого мне милиционера сюда надо доставить. А у меня время есть? Да и кто работать будет? Все шофера в разгоне.
– Ну а с бутылкой застанете, – заинтересованно сказала Анна Павловна, – что сделаете?
– По башке ею ему врежу.
– Ну что же, это дело, – согласилась Анна Павловна.
– За что мы ваш институт любим – работаете хорошо. Как дело до шефов доходит, так мы вас просим. Только вот транспорта у вас нет.
– Транспорта у нас нет, – подтвердила Анна Павловна. – Грузовики нам ни к чему.
– А я вас по прошлому году помню, – улыбнулась Зина.
– Я вас тоже. У нас какая норма на сегодня?
– Мы со Ждановым так подсчитали, что вам надо по рядам до леса дойти, а потом обратно. В два часа школьники приедут, им немного оставите.
– Ясно.
Зина пошла дальше, а женщины снова заработали.
– Картошка неважнецкая, – сказала Устьянцева.
– Да, мелковата.
– Вроде и погода стояла, а мелкая. Сколько тут с гектара, интересно?
– А ты знаешь, сколько надо?
– Нет.
– И я нет.
– Не может быть, чтобы ты, Ань, чего не знала.
– Ты где-то права. Я знала. Но забыла. Но, думаю, тут все равно ниже всяческой нормы. Все выбирай, горох на корм скоту пойдет.
– Да я выбираю, неужто чего оставлю, жалко ведь.
– Что интересно, Светка, я когда в студенчестве на картошку ездила, уставала как собака. И в корзины складывать, и в мешки пересыпать. А ведь молодые были, сильные. Сейчас – хоть бы хны. Мы вон уже сколько с тобой прошли, а усталости никакой. В чем дело?
– Я думаю, Аня, мы с тех пор стали хорошими рабочими лошадками. Привычка к труду – это все. Эх, – Светлана Устьянцева распрямилась, придерживаясь за поясницу, – хороша жизнь!
– Хороша, Свет, – подтвердила Анна Павловна, тоже распрямляясь и потягиваясь. – И плохо, а хорошо!
– Смотри, народ уже куртки поснимал.
– Не, я подожду, не продуло бы, сейчас тепло обманчиво.
– Девчонки, не простудитесь! – крикнула соседкам Устьянцева. – Люмбаго заработаете!
– Ничего, Светка, они не заработают, – вздохнула Анна Павловна. – Молодые они. Ну что ж, поехали дальше.
Загремела картошка о стенки опрастанных ведер. Женщины двигались вперед, перетаскивая их за собой. Поравнялись с двумя в серых халатиках – те двигались навстречу. Поздоровались.
– Вы в какую сторону отсюда поедете? Нас не подвезете? – спросила одна.
– А вы не местные разве?
– Нет, мы из поселка, здесь подрабатываем.
– В Москву поедем.
– Не по пути. Как же добираться будем? – спросила подругу.
– По проселку пойдем, – резюмировала та.
– Что, так с ведрами десять километров и потопаем? – замолчала, опасливо взглянула на Анну Павловну и Устьянцеву. – А вы разве картошку домой не берете? В обед начальства не будет, можно взять.
– Мы не берем, – непреклонно сказала Устьянцева. – Не положено. Будет начальство, нет ли – нам все одно. Не берем.
Женщины в халатах торопливо стали выбирать картошку, стараясь скорее разминуться с институтскими, предпочитавшими этот овощ есть синеньким, перележавшим в хранилищах все возможные сроки.
Когда их разделили метров пять, Анна Павловна и Светлана прыснули в грязные кулаки. Облегчить душу этим, в халатиках, они не могли: картошку институтские действительно не брали.
– Однако Ванюшкину придется в пакетик насыпать, – сказала Анна Павловна. – А то его жена не верит, что он в полях трудился.
– Кто же поверит, если он уже с утра хорош?
– Зам по административной уже ему замену ищет.
– Жалеть не приходится, мужичок противненький. А вон и он собственной персоной. По-моему, к нам идет. Ой, Аня, это ведь он к тебе отмазываться идет, чтобы ты академику на него не донесла. Он что, не знает, что его увольняют?
– Знает. Точно, к нам идет. Сосредоточимся на работе, вроде его не видим.
– Бесполезно, – сказала Устьянцева и плюхнулась задом в разворошенную землю. – Давай перекур.
Анна Павловна угнездилась рядом, сидя, разогнула спину, потянулась с приятностью. Сплюнула и закурила «Мальборо».
– Если он будет ерунду молоть, я ему отповедь дам.
Ванюшкин подошел такой бодренький, красненький и внешне уже вполне приличный.
– Вот что значит сельский воздух, – сказала Устьянцева, откидываясь на локти.
– Да, кислород живительно действует на организм, – поддакнула Анна Павловна.
– Что, девочки, устали, – благодушно вступил в разговор Ванюшкин. – А мы мешки в машины грузим – и в хранилище. Тоже работенка.
– Все на пользу, – сказала Анна Павловна. – Все не без пользы.
– Красивые вы, девушки.
– О, началось. Да вам сегодня некрасивых не будет, – хохотнула Устьянцева.
– Нет, почему же, я понимаю толк, – Ванюшкин по-мужицки уселся на корточки, поймал равновесие и даже закурил «беломорину». Попыхтел ею немного и мрачно добавил: – Вот, например, жена у меня – зараза и змея.
– Ванюшкин, если вы нам пришли жену ругать, то не ту аудиторию выбрали. Мы – за женщин. Плохие ли, хорошие. У каждого народа то правительство, которое он заслуживает. Не так ли? – ехидно заметила Анна Павловна.
– Не, не так. У меня одна знакомая дама есть. Женщина – во! – Ванюшкин выкинул вперед руку с отогнутым вверх большим пальцем и покачнулся. Но удержался.
– Ванюшкин! Не хватало, чтобы вы нам про свои амурные дела начали рассказывать, – возмутилась Устьянцева.
Анна Павловна толкнула ее в бок, сказала вполголоса, скривив рот в ее сторону, чтобы метче направить звук:
– Пусть рассказывает, на него откровение напало. А то он к нашим птенцам с этим пойдет. А нам что, нас о дорогу не расшибешь.
– Нет, правда, – продолжал Ванюшкин, и лицо его стало мечтательным. – Я раз выхожу из ресторана ВТО, ужинал там – все-таки общество, творческая атмосфера… Выхожу, значит. Вдруг на улице Горького, прямо у входа в Театральное общество, «Жигули» притормаживает. А за рулем… А за рулем, дорогие мои, красавица писаная. Волосы белоснежные, распущены до плеч. Губы – красные как роза. Ногти на руках – длинные-длинные, остренькие, черным лаком крашены – модные, значит. Перегнулась через сиденье, окно отвинтила и на меня смотрит. Причем я понимаю, что именно на меня, хотя народу вокруг туча. За артиста принимает, – уверенно заключил Ванюшкин.
– Неудивительно, – сказала заинтересованно Анна Павловна. – Вас же практически от Тихонова не отличить.
– Нет, Аня, он один к одному Янковский, – возразила Устьянцева.
– Не знаю, за кого уж приняла, – самодовольно продолжал Ванюшкин, – только кричит: «Выжрать есть?»
– Что кричит? – не уразумела Устьянцева.
– «Выжрать есть?» – мечтательно повторил Ванюшкин.
– О, вопль женщин всех времен! – отпала Анна Павловна.
– А у меня с собой было! Я там в буфете отоварился, так, на всякий случай. «Есть», – говорю. «Тогда садись». Ну, сел я, и повезла она меня к себе домой. Живет хорошо, прилично. Квартирка, то, се. Бутылку выставил, она колбасы нарубила, лимончик, так красиво сельвировала. Стаканы хрустальные дала.
«Наваливайся, – говорит. – Или ты книжки сюда читать пришел?»
«Ясное дело, не книжки, но зачем же ты так? Ты же чистая, светлая».
«Ага, значит, мораль читать пришел. Ты или пасть заткни, или мотай отсюда. Мне сейчас хорошо, и ты мне настроение не порть».
А я понимаю, потому что мне и самому хорошо.
Ванюшкин замолчал, уставясь в землю, и, что уж он в ней такого разглядел, было неясно.
– Дальше, – направила ход событий Анна Павловна, потому что понимала: пока хороший человек не выговорится – не уйдет.
– Утром просыпаюсь – ее уж нет. Только записка лежит, что ушла, а меня просит захлопнуть дверь, когда соберусь домой. И на столике около записки – сорочка, запечатанная в пакете, красная, так и горит. И приписка, что рубашка эта – подарок мне в возмещении пол-литра… Самая моя теперь любимая рубашка.
– Ну да, честно заработанная, – сказала Анна Павловна.
– И что эта дама?
– Не знаю, – запечалился Ванюшкин, – не знаю. Я ей на обороте записки свой телефон написал и как зовут. А она не позвонила. – Он вдруг озлился, поднялся неожиданно легко. – Ладно, пошел. Грузить пора, машина вон подошла.
Действительно, по полю скакал грузовик, а за ним, яростно махая руками, бежала агрономша Зина.
– Все-таки мужики – гады, – сказала ставшая вдруг грустной Устьянцева. – Даже лучшие из них.
– Это у них видовое, – тоже повесила нос Анна Павловна. – Правда, – взбодрила она себя, – данный случай не типичен. Ты же с Ванюшкиным рядом не сядешь?
– Никогда! – в ужасе заорала Устьянцева.
– И больше о печальном ни слова! Вперед, перекур окончен, до леса двадцать метров.
Они поднажали и быстро достигли края. Здесь, на уже подсохшей и ставшей жесткой траве, валялись, отдыхая, стахановцы, первыми пробившиеся к лесу.
– Света, бока пролеживать не станем, сразу назад, а то размякнем и тяжелее будет.
– Принято.
– Вперед, на приступ, богатыри! – издала Анна Павловна победный вопль.
Народ колыхнулся, стал подниматься.
– Ура! – закричала Устьянцева, размахивая пустым ведром.
– Банзай! – вторила ей Анна Павловна, утыкаясь носом в грядку. Двинулись обратно, навстречу отстающим, скрестившись, позубоскалили и разошлись каждый в свою сторону.
– Ань, я вот о Марине Цветаевой думаю, – начала Устьянцева рассудительно.
– Ну? – отозвалась Анна Павловна, которую не удивил такой резкий переход суждений подруги, потому что логическая цепочка легко просматривалась.
– Люблю ее очень, много о ней читала воспоминаний и ее прозу, которая тоже о себе самой. Она ведь с отрочества, почти с детства была революционно настроена. Читала запрещенную литературу, кружки и собрания посещала, гимназию выбрала для себя с драконовскими порядками, специально, чтобы противоборствовать. А революцию не поняла и не приняла. Как такое могло быть?
– Так ведь и не одна она! Думаю, мечтали они, что искусство, духовность можно чистыми руками взять, – Анна Павловна попыталась изобразить, как Цветаева это делает, – и перенести в другую общественную формацию. А когда этот кусок сахара стали колоть на всех… Тут, сама понимаешь, показалось, что разбивают, чтобы уничтожить совсем. Талант предполагает тонкокожесть, обнаженный нерв, одного без другого не бывает. Чугунным задом «чудного мгновенья» не высидишь. А значит – заведомая ранимость. Цветаева ванюшкинскую вонь вдыхать не стала бы. Отхлестала бы по щекам и под зад коленкой. А мы с тобой сигаретками попыхивали и слушали этого пошляка вместо того, чтобы объяснить ему, кто он такой.
– Ты не совсем права, Аня. Если бы он углубился в подробности, схлопотал бы.
– Мне всегда было интересно, как мужики говорят о бабах в своем обществе, – медленно, рассуждая, сказала Анна Павловна. – Видно, навсегда останется тайной.
– Небось так же, как мы о них, – хохотнула Устьянцева. – Это теперь почти об этом не говорим, потому что знаем о них все. А раньше, вспомни-ка…
– Согласна.
Анна Павловна распрямилась, выгнулась спиной, чуть ли не вставая на мост, напугав такой неожиданностью Устьянцеву.
– Было тебя ловить не бросилась, думала, сверзишься, – пыхтела она. – Тоже мне акробатка! Я так уже не могу, – уточнила завистливо.
– А раньше могла?
– И раньше не могла. – Устьянцева захохотала. – Но наш возраст уже позволяет нам привирать детям о прошлом удальстве. Проверке не подлежит.
От леса потянуло дымком. Анна Павловна напряглась, вытянулась струной, повернула голову в сторону деревьев и принюхалась.
– Кто-то костер разжигает.
– Наши, наверное. Дело к концу идет, закусить не грех. Картошки спечем.
– Да вроде наши все на месте. – Анна Павловна оглянулась. – Секретарши академика только не вижу.
– А она из автобуса так и не выходила, – саркастически заметила Устьянцева.
– Брось!
– Точно. Как бы водителя не ухайдакала. – Светлана прыснула.
– Ну дает!
– А ты птенчиков от пошлости Ванюшкина оберегала.
– Ладно, вперед! – призвала Анна Павловна и опустилась на корточки, потому что поясница начинала себя оказывать.
Вдыхали запах влажных комьев, наслаждались последним в этом году теплом, поднимая на миг голову, любовались красотою своей земли, которая прощалась с летом и готовилась к надвигающимся холодам. На завтра прогноз пророчил затяжной моросящий дождь.
– Все! – сказала Анна Павловна, рухнув грудью на траву. – Сколько мешков мы с тобой навалили? – простонала она.
– А я считала?
– Да и верно, это лишнее знание. Помогать отстающим станем?
– Дудки! Только если взмолятся.
Помогать взялись мужчины, которые были задействованы с антрактами – дожидались, покуда вернется от хранилищ опорожненная машина.
Анна Павловна с Устьянцевой лениво и односложно переговаривались вполголоса, полеживая на траве. Конечно, устали, чего уж тут хорохориться, но усталость была приятная, волнами проходившая по телу и в прогретую землю уходящая. В общем, хорошо было. Что и подтвердила Светлана.
– Эх, хорошо! – сказала она.
Фронт работ уже приблизился к ним вплотную, освободившиеся сносили ведра «до кучи», потому что были они казенные и, как денежки, любили счет.
Немного продышавшись и отдохнув, Анна Павловна начала понимать, что радость, которая вместе с поостывшей усталостью разливалась где-то внутри, была вызвана не красками осени, которые, кстати, еще не расцвели, и не общением с природой, которую, хоть не совсем дикую, но все-таки она видела много чаще, чем другое городское население, в том числе ее коллеги по институту, впадавшие в буйство и разные крайности, вырвавшись на пикник. Она уже забыла утренние недомогания и упивалась жизнью. Элементарным ее процессом. Тем, что сидит на согретой траве, пусть и некрасивой, тем, что ее не надо пристреливать, как загнанную лошадь, хотя труд, которым она занималась несколько часов, был ей непривычен. Тем, что они честно проскребли всю землю руками и не забыли ни одной самой ничтожной картошечки, кроме разве той, которую навечно вдавил в землю некачественный водитель.
