Текст книги "Старые истории"
Автор книги: Нина Буденная
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)
А на грешной земле воровали и вполне сытые товарищи. Вернувшись к исходной точке, Анна Павловна начала рассуждать снова. Итак, воровкой ей не быть. А вот убить, наверное, могла бы. Любую даму, которая подступила бы к Ивану Васильевичу ближе, чем на метр. За милую душу. Женский народ, который имел соприкосновение с Иваном Васильевичем, даже не понимал, по какому острию ходит.
«Надо бы табличку нарисовать: «Опасно для жизни!» – и на Ванечку повесить, от греха, – подумала Анна Павловна. – Умному достаточно».
Завершив этим криминалистический анализ своего естества, Анна Павловна отправилась к Ирине, которая заскрипела отодвигаемым креслом.
– Готово?
– Да, Анна Павловна, все. Не знаю уж, что получилось, но я старалась.
– Оставляйте. У вас есть какие-нибудь планы?
– А как же. Раз в Москву попала, отправлюсь по магазинам – уже три часа. Потом сразу на поезд. Так я надеюсь, Анна Павловна, – Ирина уже надевала плащ.
– Надеяться нужно, а там как выйдет. Законы для всех писаны. Тут не потребуешь, можно только просить.
– Я понимаю, – Ирина запечалилась, – я понимаю. Но все равно спасибо и извините, что затрудняю. До свидания.
Проводив Ирину, Анна Павловна начала пересоставлять свой план с поправкой на время.
От стирки не уйти, она неотвратима. Овощной магазин откладывается, денек еще можно продержаться. То же с прачечной и химчисткой. Остается мытье машины и визит к маме.
Анна Павловна порхнула было в ванную, но телефонный звонок остановил ее полет.
– Здравствуй, Анечка, птичка моя!
– Привет, мамуля. А я к тебе собираюсь!
– Когда приедешь?
– Часа через полтора, ну от силы два.
– Это не страшно, я все равно сегодня дома. А Верочка будет в библиотеке заниматься, опять ты родную дочь не застанешь. Мало ты ей внимания уделяешь, она хоть и университет скоро заканчивает, а все-таки маленькая еще и очень о тебе скучает.
– Мам, да она ко мне только и бегает, мы почти каждый день видимся, ты не переживай. Жди, скоро буду.
– Я, собственно, чего звоню… Тетя Варя сегодня умерла.
– Та-а-ак. – Анна Павловна не расспрашивала, отчего умерла тетя Варя, младшая и последняя из отцовских сестер: Варваре было девяносто. – Та-а-ак, – повторила она. Больше сказать было нечего. – Ладно, приеду – поговорим. До встречи.
«Та-а-ак, – повторила про себя Анна Павловна. – Варя умерла, но мы-то живем!» – и хотя без прежней легкости, но с той же целеустремленностью отправилась в ванную комнату. За стирку взялась тщательно, руки были при деле и дело свое знали.
Не участвующая в этом занятии голова принялась за свое ремесло. И мысли Анны Павловны были историческими.
Когда-то родни было много, и родня была разная. Сестры и братья отца походили и не походили друг на друга. Они как бы несли в себе две породы и четко делились на ту или другую. Одни – белокожие, с мелкими приятными чертами лица, маленькими аккуратными ушами, некрупными, но живыми глазками. Другие – смуглые, носатые, ушастые, скуластые, ротастые, с лицами скульптурной выразительности. Но и те и другие жгучие брюнеты, очень темпераментные, горячие – бешеные, одним словом.
Тетка Марфа, средняя из сестер, была сатана сатаной. Она принадлежала ко второму подвиду – носатому. Нескладная, порченная оспой, до крайности несдержанная, она сама же и страдала всю жизнь от своего вздорного характера, потому что, кроме бессмысленного крика и воплей, ничего не могла предъявить. Защиты-то настоящей у нее не было. И характера настоящего тоже.
Ее муж, которому надоедала теткина блажь, время от времени выставлял ее из дома. И она тащилась с детьми за несколько километров в другую деревню, к своим родителям. Иногда по зиме, по стуже.
Отец ее, дед Афанасий, увидев такое явление, такой непорядок, отправлял немедленно тетку Марфу вспять, к мужу. И та волоклась обратно, в темень, облепленная рыдающим потомством.
Наука не шла Марфе впрок. От случая к случаю ее челночные рейсы возобновлялись.
Когда Анна Павловна позволяла себе проявить несдержанность, отец, внимательно рассматривая ее, говорил:
– Тю, прямо тетка Марфа.
Старшая сестра, Дарья, была самой красивой и приятной из сестер. Красоты ее не мог испортить и глубокий коротенький шрам на виске – Дарью расстреливали белогвардейцы. Расстреливали за брата. Их, группу односельчан, согнали в глубокую балку, построили в ряд и хлестанули по ним из пулемета. Тетка Дарья держала на руках маленького сынишку, с ним вместе и упала. Очнулась среди мертвых, темно уже было. Сама ранена, а малыш убит. Она забрала его и поползла домой. И под дверью до утра кровью исходила – домашние решили, что призрак, боялись пустить.
Она мужественно перенесла утрату и до конца своей не очень долгой жизни оставалась мягкой, доброй, открытой и веселой.
Младшая, Варвара, была властной, хитрой и, как ни грустно признаться, малопорядочной бабой. Маленькая и шустренькая, она пробиралась в сокровенное каждого из большой семьи, пыталась руководить делами и поступками, по возможности и мыслями, направляя их в в русло, которое своим цыплячьим умом считала единственно верным. И направление пыла ее было весьма небезобидным.
Ей категорически не нравилась мама Анны Павловны. Не нравилась, и все тут. Явилась, видите ли, задурила брату – гордости и опоре всего рода – голову, детей ему нарожала, урвав таким образом от нее и ее собственных чад все братнино внимание. Да на черта она нужна? Без нее было плохо, что ли?
Подумаешь, брат одинок и бездетен, а племянники на что? Чем они худы, ее доченьки и сыночек? Ну, учиться не хотят, школы побросали. Велика беда – девки дома сидят. Она сама сидела, исстари так велось. Они же не простые девушки. Они Племянницы. Их замуж с руками-ногами похватают. И без рук-ног тоже. Сына брат в военное училище определил, офицером будет – тоже не жук начхал. Как все было ладно! А тут новая невестка со своими пискунами. Брат возится с ними с ночи до утра, а ее, Варвары, как нет в его жизни.
Варвара все сочла за обиду, все запомнила и стала ждать своего часа.
Но тут грянула война. Варвара самое ценное – любимую швейную машинку – закопала под яблоней на своем деревенском подворье, землю притоптала, слезой оросила, цопнула своих невест непросватанных под мышку и рванула в столицу. А там – в поезд вместе с семьей непослушного брата, и айда на Волгу, в эвакуацию.
Постылая невестка, барыня, имея такую возможность, захватила с собой и кое-что из скудных пожитков своей любимой золовки Дарьи – сама-то Дарья уезжала чуть позже. Варвара с ненавистью посматривала на сестрину швейную машинку, зашитую в тряпку. Едет вот, а ее-то – в сырой земле! И все поглаживала упаковочную тряпку, поглаживала, растравляя себя и страдая по-настоящему – глубоко и сильно.
А на месте уже, когда появилась Дарья, сказала той строго и категорично:
– Я машинку твою везла сюда, так что теперь знай – она моя.
Дарья вязаться не стала, уступила. Но бойцовский дух Варвары играл и вскипал, а мысль о том, что кто-то там ходит под ее яблоней и метром земли жмет, давит на ее кровную, не давала утихнуть душевной боли.
И она заявилась к своей невестке, которая, как ни крути, была сейчас за главную.
– Тоня, хочу все-таки за машинкой своей съездить.
– Варя, да ты в своем уме? Места эти прифронтовые, кто же тебя пустит? Да и зачем, из-за чего? Подумаешь, машинка! Люди на фронте гибнут, а ей – машинка!
Фронт действительно очень быстро приближался к швейной машинке. И она нуждалась в немедленном и безотлагательном спасении.
Варвара снова и снова долбила несговорчивую невестку злыми просьбами о пропуске, об отправке на родину и та, наконец, сломалась. А точнее, плюнула, сказала: «Черт с тобой!» – и отправилась хлопотать.
Но тут швейную машинку оккупировали немцы. И к маме Анны Павловны, которая в те времена была просто Тоней, прибежал свежеобращенный лейтенант – Варварин сын, отпущенный перед отправкой на фронт попрощаться с родными.
Он не прощаться прибежал, он размахивал наганом и кричал, что сейчас пристрелит Тоню как бешеного пса за то, что она хотела сдать его любимую мать в немецкие лапы.
Воина утихомирили, но он поклялся доложить дядюшке о змеином облике его жены – предательницы и врага народа.
И доложил, депешу на фронт послал.
Дядя прочел. И замечание, вырвавшееся у него, сильно озадачило при сем присутствовавших.
– А моя бабка, – сказал он, – говорила, что у нас порода у-умная.
Предпринимались и другие демарши. Уже после войны отец Анны Павловны тихо, уверенный, что дети погружены в школьные учебники, сунул матери какой-то листочек, тетрадный, неказистый на вид. Мать прочла и позеленела. Заволновалась, заметалась.
– Успокойся, – сказал отец. – Ты же видишь, что его отдали мне. Я бы тебе и показывать не стал, но счел, что для сведения тебе полезно узнать, поскольку к ответу я этих друзей призову.
На другой день мать поманила Анну Павловну, тихонько сунула ей загадочный листок, вздохнула и сказала:
– Прочти.
Анна Павловна прочла. И чтение это стало одним из сильнейших впечатлений детства. Вот ведь сколько лет прошло, тридцать уже, наверное, сколько всего забылось – и плохого, и, к сожалению, хорошего тоже. А это помнится. Говорят, дети осознают себя с трех лет, с этого же времени начинают откладываться воспоминания. Но Анна Павловна помнила эвакуацию, хотя, когда началась война, ей не было и двух.
– Для тебя, госпожа министерша, война прошла как апчхи, – разглагольствовала ее коллега Алла Аркадьевна. – Мы-то голодали, на лебеде сидели и пухли, а вы небось лопали за три щеки.
По логике вещей Анна Павловна не должна была голодать. Сама помнит, как давилась ненавистной манной кашей. Она помнит и коржики, которые как великое угощение выдавала им с братом бабушка – по одному раз в неделю. Почему же она их помнит? Вкусные были? Или редкие? И может ли еда так ворваться в детские мысли, чтобы застрять там?
Не голодали они, конечно, права Алла Аркадьевна, как всегда права.
И все-таки не от ума и исключительности появились у Анны Павловны эти полтора года лишних воспоминаний. Война ведь была. Всенародное потрясение.
А в листочке том, написанном безграмотно и коряво, говорилось, что вот-де они, нижеподписавшиеся, спешат сообщить, что жена их достойного брата, съездив вместе с ним в Европу в сорок пятом году, нацапала там ковров с полсотни, фарфору наилучшего и драгоценностей, а также привезла два мотоцикла: один марки «хорлей», другой «БМВ» и корову в запломбированном вагоне.
А также построила своему брату дачу.
Кроме того, что мама с отцом действительно уезжали на месяц в Берлин, побывали в Вене – отец хотел показать жене, да и сам посмотреть заграницу, – в писульке этой ни слова правды не было. А подписана она была теткой Варварой и дядькой Лукой, младшим из отцовских братьев.
Затея, конечно, принадлежала Варваре. Лука не был способен на творчество, и должность его в этой жизни определялась одним словом: Брат.
Он подвизался где-то в отцовском учреждении на двадцатых ролях, но зато вел дневник, в который помещал свои недолгие мысли и куценькие наблюдения. Потом, как всегда это бывает с людьми, которые отирались около чего-то большого в должности прими-подай, ему стало казаться, что это именно он руководил событиями, он вершил судьбами. И Лука, уже когда оба ушли на покой, даже стал спорить с отцом, уточнять и дополнять факты и события, о которых вспоминали, поправлять и корректировать их. И все ссылался на свой дневник. Но никогда его не показывал.
Его последняя жена – бездетная, ротик гузочкой – после смерти братьев тоже все время ссылалась на дневник, пытаясь руководить воспоминаниями. Но почитать его тоже не давала.
Невольно напрашивался вывод, что наш народный герой был размалеван там самыми черными красками и все и всяческие маски с него были сорваны.
Вот эта самая бездетная, ротик гузочкой была у Луки четвертой супругой. Первых трех, подарив им по паре детей, дядюшка оставил на самостоятельное проживание и закалку. Первую – прямо в деревне, отбыв в столицу, двух других уже в самой столице. Сердечная склонность привела его к этой самой – губки гузочкой.
Когда Лука настружил третью пару детей и вытолкнул их на свет божий в самостоятельный полет, отец Анны Павловны отлучил его от дома. Писульку простил, а брошенных детей – нет. И опекал их, сколько потребовалось.
Мадам номер четыре бесновалась: три четверти прелести ее брака оказались утраченными сразу. Мечта о еженедельных родственных чаепитиях с великим человеком засохла и отвалилась. Осталось ежедневное общение с Лукой. Но в общем-то уровень этой парочки был стрижен под одну гребенку, и, по мнению Анны Павловны, их тандем должен был отличаться слаженностью и завидным ритмом, потому что ноги, раскручивавшие педали, были одной длины, а шестерни природной конструкции – равного диаметра.
Лука был младшим. Перед ним шел Денис. Анна Павловна знала о нем только из семейной хроники: Денис погиб еще в гражданскую. Этот вот совершенно не желал быть Братом. Он добывал собственную славу с саблей в руках, на лихом коне.
Следующий – Прохор. Этот был военным и человеком в большой степени самостоятельным. В гражданскую – кавалеристом, но в Отечественную служил в авиации (видимо, в конной авиации, говорила Анна Павловна). Но у этого тоже все было не слава богу.
Когда-то, как и все в то время, сочетался он гражданским браком с теткой Глафирой. Троих детей нарожали, всех вырастили – Анна Павловна любила этих своих кузин и кузена. А когда браки стали оформлять государственным порядком, Прохор с Глафирой начали стесняться идти в загс: не молоденькие вроде бы, не покажутся ли смешными? Так они жались несколько лет. А когда наконец собрались, на авансцену выдвинулась Варвара.
– Проша! За каким рожном тебе расписываться с Глафирой? Ты ж ее не любил никогда. Ты ж вынужденно женился, никак забыл? Потому что Владлен родился.
– Варь, да ты что? Родился Владик, не родился Владик, как женились-то мы тогда? Свадьбу справили – считай женаты. Без попа ведь, нигде не записано. Служил я, сама знаешь. Как вернулся, так и свадьбу сыграли. Владик такой славненький был, сыночек мой.
– Твой… Да что-то на тебя не похож.
– Так он Глаша вылитый.
– Глаша… Да он вылитый Ванька Безручко с нашей деревни.
– Ты что, Варь, сказилась?
– Так вас, дураков, и облапошивают. А как же тебя Груша Нечаева любила, как любила! Ждала как! А ты по Груше как с ума сходил, как сходил!
– Я сходил? Окстись, Варя! Погуляли мы с ней недели две, пока Глашу не разглядел.
– Совсем ты, Проша, забываться стал. Про дочек твоих я молчу – наши у них носы, семейные, тут уж никуда не деться. Но вот Владлен – Безрученок, и все тут. А Груша ведь, Проша, до сих пор по тебе сохнет. Ни сна ей, ни покою. Бедная, бедная. А как бы она тебя холила, как бы ходила за тобой! Как лепешка бы в смальце катался. Зря ты таишься от меня, любви своей огромной на горло жмешь, сердце свое верное до крови в кулаке сжимаешь.
– Варь, так Груше-то, поди, за шестьдесят.
– А ты что, мальчик? Молоденькой, что ль, такая тухлятина нужна? Нечего морду от судьбы воротить. Только бога гневишь!
И ведь охмурила чертовка Прохора! Разменял он квартиру, рассовал всех по углам и выписал Грушу из деревни, великую и неизбывную любовь свою. А через год умер.
Самый старший дядюшка, первенец бабки Анны Павловны, тоже номерок отчебучил. О выходке его вся семейка глухо молчала, потому что правого-виноватого в этом деле не было, но не ко времени была эта историйка, не ко времени.
Хотя и относилась к 1903 году. И значилась только лишь в устной семейной исторической хронике.
Значит, их старшенький вот что отмочил. Батрачил он на немца-колониста, горбатился в его экономии. Исходные причины хроника утратила, но решил немец переместиться за океан, а конкретнее, в Аргентину. Что уж его туда повлекло – дело забытое, но предложил он нашему Емеле поехать вместе с ним. Видимо, производительность Емелиного труда его устраивала. И увез-таки любопытного Емельку с женой в чужедальние края.
Однако нашим Аргентина не понравилась. Засобирались они домой, но денег на два билета сразу собрать не смогли, поэтому Емельян отправил сначала супругу, а сам удвоил производительность. Пока деньги копил – хозяин умер. Ну и ясное дело, чем это закончилось. Емеля, не сокращая производительности труда, женился на вдове, народил двух сынов и таким образом вышел за пределы видимости.
Через сорок с лишним лет с того полушария пришло на невиданно тоненькой серо-зеленой рисовой бумаге письмо, написанное одним из сыновей Емельяна, или Эмиля, как он теперь назывался, на смеси английского с нижегородским в буквальном значении этих слов. С украинским акцентом. Информация, переданная на этом поистине чудовищном языковом коктейле с грамматическими ошибками, от которого, видимо, и позеленела рисовая бумага, была короткой: Эмиль жив, чего и им желает.
Письмо было написано на деревню дедушке. Но «дедушка» был такой, что искать его не приходилось. Спроси любого встречного-поперечного – знает.
Потом было еще одно письмо – с фотографиями. Как-то Анна Павловна наткнулась на них, попыталась расшифровать, но у нее застопорилось.
– Па! С кем это дядя Прохор снят? Что это за квашня растеклась рядом?
– То не Прохор, то Эмиль. А это слоноподобное – немка. Тетушка твоя, – отец фыркнул смешливо.
А где-то после войны пришла последняя рисовая весточка: Эмиль-Емельян умер. На том односторонняя связь с американским континентом оборвалась. Без участия тетки Варвары.
Вот о чем думала Анна Павловна, яростно полоща в ванне рубашки своего любимого, энергично высекая снопы брызг и заливая себя с ног до головы. Но это сейчас ее мало трогало, она думала и вспоминала.
Но думала и вспоминала она не так и не в том порядке, как написано тут, а конспективно. Вроде того: швейная машинка, Альфред с пистолетом, тетя Глаша в слезах, мадамочка – губки гузочкой, подметное письмишко, фотография не Прохора – Эмиля с застывшей рукой на немкином плече. И так далее. А все остальное дополнялось живыми картинами, как в немом кино.
И все эти видения проносились в голове Анны Павловны, иногда притормаживая.
А руки тем временем трепали рубашки, а вода фонтанировала, и с волос уже капали капли.
И эти мысленные картины сейчас были живее и действительнее самой реальности, и эта возня с рубашками не выдерживала никакого с ними сравнения.
Анне Павловне уже и голоса начали различаться, но тут опять наплыла благообразная Варвара с искорками в маленьких глазках.
И тут Анна Павловна выронила последнюю рубашку – остальные уже незаметно поспели. Выронила и распрямилась.
В ее мокрую голову ворвалась мысль – незваная, неожиданная и теперь уже непоправимая.
Дело в том, что во времена оны, за несколько лет до рождения Анны Павловны и материного появления в отцовской жизни, был он не по своей воле разлучен – и навсегда – со своей первой женой. Мысль Анны Павловны, повернутая в прошлое, легонько, по касательной проскользнула мимо этого события, которое было давно, в иной жизни, до нее. Скользнула и зацепилась.
И увиделся ей, четко разгляделся след от командорской поступи тетки Варвары. И след этот был багровый.
Да нет, тьфу-тьфу! Забыть, не думать. Ерунда какая! Стираешь, так и стирай. Вот уже все развесила, а полосатую, любимую, так разместила, что с нее на пол течет. Перевесь. Перевесила? Хорошо. У тебя машина внизу стоит немытая, любой неленивый милиционер остановит и будет – за дело. Спустись, помой.
А та писулька, которую тогда мама протягивала ей дрожащими руками? Она была без конверта, но ясно, что адресована правильно, куда надо. По проторенной дорожке?..
Анна Павловна протерла пол в ванной. И, отогнав по веревке исходящие водой рубашки в одну сторону, залезла под душ.
Раньше, как уже отмечалось, нельзя было. Раньше рубашки кисли в ванне, куда она щедрой рукой, вопреки отпечатанным на коробке рекомендациям, сыпала порошок.
Стиральная машина «Малютка», которая в свое время ишачила на ее вдовствующего мужа, прозябала в углу ванной без дела и служила простым вместилищем для грязного белья. Издержки самомнения Анны Павловны. Ей казалось, что руками она сделает лучше, чем эта несерьезная штуковина своим крошечным барабаном.
Душ успокоил Анну Павловну. Не совсем, конечно, но все же. Она мстительно подумала, что, если есть там, где-то там иной мир, в который всегда исправно верила Варвара, ох и намылят ей сейчас морду.
Вытеревшись и высушив феном голову, Анна Павловна натянула джинсы, взяла ведро, штук пять губок и поскакала по лестнице вниз.
Их «жигуленок» являл печальный вид. Всю прошлую неделю сыпал ленивый дождичек. Осень и есть осень, что с нее спросишь? Но последние три дня, отменно солнечные, подсушившие грязь, вводили в заблуждение, заставляли забыть, что впереди ожидает долгая зимовка.
И машину следовало вымыть, чтобы ее гнусный вид не нарушал общего содержания горячо любимого Анной Павловной города.
Анна Павловна звякнула ведром. На этот звук к ней ринулось человек пять мальчишек, до того со вкусом гонявших мяч вокруг клумбы. Сработал павловский рефлекс.
Шестиклассники с некоторых пор были ее закадычными друзьями. Началось с макулатуры. За Аннин Павловнин счет пионерское звено достигло каких-то недосягаемых вершин в сборе этого ценного сырья. За старыми газетами явилась сначала та парочка, что неслась сейчас к ней первой, – рыженький длинный Витя и коротышка Петя. В ее дверь они позвонили как к себе домой – что было сил и безостановочно.
Анна Павловна, уже отвыкшая от маленьких детей, хотела было на них собак спустить, да передумала: поняла, что перед ней стоят не негодяйские хулиганы, а ангелы, посланные провидением.
– Вот что, тимуровцы-гвардейцы, – сказала она, – если подождете и поможете, будете всю жизнь за меня молиться и ручки целовать.
– Ручки не будем, – сказал маленький, кругленький, впоследствии оказавшийся Петей.
– А богу молиться?
– И богу не будем, – сказал впоследствии Витя.
– Тогда входите.
Анна Павловна взяла стремянку, подставила к антресолям и, приказав тимуровцам-гвардейцам держать лестницу, полезла.
Дело в том, что когда Анна Павловна выходила замуж за своего министра, она не знала, что он такой барахольщик. Под словом «барахло» подразумевалось истинное барахло, а не просто вещи.
Ни газет, ни журналов он не выбрасывал вообще. Когда квартира основательно засорялась периодикой, он группировал ее в беспорядочные кучи, перевязывал и засовывал куда подальше. Верноподданические и дружественные поздравления по случаю праздников, которые, сами понимаете, он получал в избытке, запихивал в конверты и отправлял туда же. И это годами.
Анна Павловна, которую душило отсутствие емкостей, не зная, куда деть действительно нужные вещи, демонстрировала чудеса ловкости, чтобы все как-то рассовать и придать жилью хотя бы мало-мальски опрятный вид.
Когда же муж отбывал в командировку, она устраивала ордынские набеги на буфет, сервант и финскую стенку. Атаку легкой кавалерии. Вследствие чего в частично опростанный буфет ей даже удалось поставить посуду. И это была ее победа как хозяйки, победа тихая, потому что такого рода достижения ее вечно занятый муж не замечал. А заметил бы, так еще и шею намылил, потому что ему обязательно взбрело бы в голову, что выкинула она не бумажки десятилетней давности, а сегодняшнюю секретную переписку.
Разобрала она и перевязала кучу газет, отобрала журналы, из которых предполагала когда-нибудь выдрать и переплести самое интересное. Предполагать-то предполагала, но самой себе она могла со всей большевистской прямотой признаться, что этого, видимо, не случится никогда. И через пару-тройку лет сдаст она это добро новым Петям и Витям.
Но сейчас время еще не подошло, поэтому вспорхнула Анна Павловна на стремянку, имея в виду только газеты. Их она, теперь уже перевязанные в аккуратные стопки, – Анна Павловна была аккуратистка, хотя это свойство, под влиянием лихого мужа, уже начало терять свою высокую кондицию, – их она стала одну за одной передавать ребятам.
Те сначала принимали спокойно и деловито, потом начали перешептываться, потом тихо повизгивать, а затем пришли в такое возбуждение, что уже и говорить нормально не могли, а только вопили.
Когда дело было сделано и в холле образовалась крепостная стена из бумаги, а пол антресолей свободно со скрипом вздохнул и выпрямился, ребята побежали за помощью.
– Только, тетя, никому без нас не отдавайте, потому что другие могут заявиться, – мы же по всему дому бродим. Только нам.
– Меня зовут тетя Аня. А вас?
– Петя.
– Витя. Будем знакомы.
Орава явилась, минут через десять.
– К себе не прижимайте, все пыльное! – кричала Анна Павловна вслед сыпавшемуся вниз по лестнице грохоту и гвалту.
А через несколько дней, когда она садилась в машину, чтобы ехать куда-то, к ней подступили два ее новых знакомца.
– Тетя Аня, покатайте.
– Садитесь.
– То есть как?
– Задами на сиденье.
– Что, прямо в машину?
– А вам на крыше симпатичнее?
Анна Павловна сделала несколько кругов по переулкам, размышляя о том, что за удовольствие находят в этом ребята? Ладно бы тройка, с ветерком, а здесь-то чего хорошего? Видимо, Анна Павловна начинала уже забывать себя маленькой.
Половинных удовольствий Анна Павловна не признавала. Поэтому заехала она в тихое местечко – было у них такое, – притормозила и скомандовала:
– На первый-второй рассчитайсь! Первый – лезь ко мне, рулить будем… Давай, давай, не бойся. Давай ты, Петр.
Онемевший Петр на негнущихся ногах полез на переднее сиденье.
– Садись ближе ко мне. Ближе, ближе, я сдвинусь. Так. Руки на руль. Старайся пропускать крышки люков между колесами. Ну, тронулись.
И тронулись. Потихонечку. Надо было видеть ребячьи физиономии.
Теперь это были люди Анны Павловны, ее люди.
Анна Павловна, человек последовательный, когда могла, продолжала с ребятами раз начатую забаву. Экипаж несколько вырос, но Анна Павловна всегда честно сообщала, каким временем располагает, и предоставляла самим ребятам разбираться, кто действует сегодня, а кто до другого случая.
Машину теперь мыли хором и в охотку – синдром том-сойеровского забора. Поэтому пять губок, которые вынесла Анна Павловна, были только-только.
– Ну что, орлы, за работу?
– Рады стараться, – гаркнули помощники. Игра нравилась, правила ее неукоснительно соблюдались.
– Чудо-богатыри! Тимуровцы! Юннаты! Друзья птиц! Правила омовения аппарата не забыли?
– Никак нет! Посуху не тереть во избежание царапин на красочном слое.
– Даешь качество!
И работа закипела, кран был рядом.
– Опять нарушаете, женщина, – просипел голос за спиной.
Анна Павловна обернулась. Ясное дело, что был Иван Захарович, дворник. Притулившись к метле, со скорбным выражением на лице он наблюдал за всем этим неясным для него действием, потому что не знал его сути, а то, что творилось на глазах, не лезло ни в какие ворота. Дети – бандиты и хулиганы. И вот наяривают чужую машину. Не за пол-литра же?
И еще у Ивана Захаровича было ощущение, что от него оторвали кровный трояк. За трояк, который был ему сейчас необходимо нужен, он бы сам вымыл эту вражину. По-сухому, по-мокрому – вымыл бы.
При этом Иван Захарович понимал, что попроси его когда-нибудь эта бабенка в молодежных штанах вымыть ей машину, он бы ей отказал. Отказал с удовольствием. Но поскольку его никогда об этом вот эта самая бабочка не просила, а он знал, что она жена министра, поэтому, дураку ясно, деньги они лопатой гребут, с нее и синенькую содрать не грех, то в мыслях он мог допустить всякое.
Сейчас он допускал, что мог бы и помыть за трешку.
– Постановление Моссовета нарушаете, гражданочка, – сказал Иван Захарович. Как-никак он сам был министром этого двора. – И эксплуатируете детский труд, – неожиданно для себя добавил он.
– Суворовцы-молодцы! – заорала, напугав Ивана Захаровича, неунывающая мадамочка. – Что надо ответить нашему уважаемому Ивану Захаровичу?
Бойкий Петя, у которого – Анна Павловна давно определила это, – несмотря на временную ростовую мелкость и детскую полноту, были несомненные качества лидера, зыркнул на Анну Павловну хитрым, все понимающим взглядом и лихо отрапортовал:
– Мы по своей охоте, дядя Ваня. А потом разве мы за собой не смываем? Это же самое чистое место во всем дворе.
– Увольнительная вне очереди, – сказала Анна Павловна.
– Слушаюсь!
Анна Павловна поразглядывала Ивана Захаровича и сообразила, наконец. Был у нее грешок – до нее иногда доходило, как до жирафа. Лучшая подруга со службы, Алла Аркадьевна, считала это ее качество черствостью, нехваткой душевной тонкости, той тонкости, которой сама она владела в переизбытке. На самом же деле Анна Павловна была человеком углубленным в себя и страдала полным отсутствием обывательского любопытства.
Не любила, а точнее, не умела Анна Павловна, у которой, честное слово, голова пухла от недоделанных дел, хладнокровно наблюдать за состоянием ближнего. А каков ты сегодня? За вчера не стряслось ли с тобой чего-нибудь паскудненького? Ну-ка, ну-ка…
Плохо тебе – скажи, думала Анна Павловна. Сочувствовать не умею, постараюсь делом помочь. Хотя бы обдумать вместе.
А догадываться… Некогда, некогда. Дочка тебя обидела – скажи. Ты ее – тоже скажи. Любовник подвел – опять скажи, не мотай душу своим скорбным видом. У меня дел невпроворот, голову поднять некогда. Не жди ты от меня тонкости или жди до пенсии.
Так считала Анна Павловна. А Алла Аркадьевна как раз считала, что Анна Павловна в силу рождения и фарта погрязла в равнодушии.
Итак, разглядев повнимательнее Ивана Захаровича и поняв его нужды, Анна Павловна пошла в лобовую:
– Иван Захарович, у меня тетка сегодня померла. Не откажитесь подняться ко мне помянуть.
Иван Захарович, сознавая, что капитулирует, кивнул.
– Петр, за старшего, – выдала Анна Павловна последнее указание и аккуратненько так подхватила Ивана Захаровича под ручку и, завладев его метлой, повела к двери.
В квартире Иван Захарович оглянулся и заробел. Заробел он не в силу застенчивого характера, а просто потому, что оказался в чужом доме, и оказался неожиданно.
Но раз он позван, и раз он гость, то решил вести себя соответственно. Для начала попытался снять ботинки, но Анна Павловна аж зашлась:
– Только не это! Я, может быть, от жизни отстаю и не уважаю труд уборщиц, но, честное слово, не могу допустить, чтобы люди по дому в носках ходили или в хозяйских потных тапках. Мы все-таки не японцы. Я пока что к людям лучше отношусь, чем к своему паркету. Я никого не осуждаю, но в моем доме такой порядок и другого не будет. Если вам ботинки ваши удобны, оставьте их на месте.
– Очень удобные, – облегченно согласился Иван Захарович: его несколько смущало состояние своих носков. Теперь этот вопрос снялся, не потревожив его достоинства, и он почувствовал свободу.
