Текст книги "Несостоявшиеся столицы Руси: Новгород. Тверь. Смоленск. Москва"

Автор книги: Николай Клёнов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 23 страниц)

Характерной особенностью «первой наступательной казанской войны» было сочетание упорства в борьбе за достижение стратегической цели с гибкостью в выборе тактики и стратегии наступательных действий. Так, упомянутая выше летняя кампания 1469 г. продемонстрировала проблемы при согласовании русских действий на волжском и камском театрах – ив удачной летне-осенней кампании того же 1469 г. все силы (включая и северян-устюжан) были сосредоточены на одном, волжском направлении.

Для проверки сделанного сильного предположения о перестройке системы управления вооруженными силами стоит проанализировать ход масштабной Новгородской кампании 1471 г. И снова мы видим, что:

– великий князь участвует в походе, но отвечает не за оперативное, а за общее, стратегическое управление (ведет переговоры с Псковом и Новгородом, определяет общее направление действий на ключевых театрах);

– снова непосредственное руководство войсками на оперативном уровне осуществляется назначенными воеводами, причем в походе 1471 г. были учтены ошибки прошлого и назначение воевод на вечевых сходках по ходу боевых действий, встречавшееся ранее, было исключено (именно от похода 1471 г. сохранился первый прообраз детальной «росписи» воевод по полкам, что легли в основу будущих Разрядных книг);

– снова предприняты попытки организовать согласованные действия на разнесенных театрах – практически одновременно наносятся удары на западный берег озера Ильмень и Старую Руссу (отряд князей Даниила Холмского и Федора Хромого), на восточный берег озера Ильмень и долину Мсты (отряд князя Ивана Стриги-Оболенского и татары царевича Данияра), от Пскова по долине Шелони и от Великого Устюга в направлении новгородских «колоний» Заволочья;

– выделен еще и резервный эшелон, с которым наступал собственно великий князь [ПСРЛ. Т. 25. С. 286–291; Псковские летописи. ПСРЛ. Т. 5. Вып. 2. С. 180–185; Новгородская четвертая летопись. ПСРЛ. Т. 4. С. 188–198].

Но, быть может, все эти особенности можно проследить и задолго до середины XV в.? Или можно показать, что всё, что я пытаюсь выдать за результат стратегического планирования, лишено практического смысла и является всего лишь спецификой стихийной самоорганизации выросших московских армий?

Предыдущие масштабные походы на Новгород Великий постмонгольского Северо-Востока – походы Михаила Ярославича Тверского, Дмитрия Ивановича Донского и Василия Васильевича Темного принципиально отличаются от кампании 1471-го. Все походы до 1471 г. состоялись зимой, а не летом, развивались вдоль одного операционного направления, а не четырех и, что самое важное, решительно уступали в скорости развития. Так, армии Дмитрия Донского в 1386 г. для выхода на ближние подступы к Новгороду Великому потребовалось почти 50 дней, тогда как силам первого эшелона в походе Ивана Великого – всего 15–18 суток. Далее, все перечисленные особенности похода-1471 прямо вытекали из стратегической обстановки: к тому времени Новгород Великий, как было показано в соответствующей главе, практически не имел сил для эффективной защиты собственной независимости, однако ЦЕНА, которую придется заплатить за победу над ним, по сути, определяла будущее всей Северо-Восточной Руси. В сложном политическом многоугольнике Москва – ВКЛ – Орда – Орден – Новгород – Швеция – Казань решительное усиление одной из вершин за счет покорения Новгорода не могло не встретить отпора со стороны всех заинтересованных лиц. Следовательно, затяжная война на Северо-Западе без решительного успеха для той же Москвы с большой вероятностью обернулась бы войной на всех границах, наподобие Ливонской войны XVI в., завершившейся катастрофой не такого и слабого Московского царства. На фоне новгородско-литовских переговоров весной 1471-го Москва не могла ждать следующей зимы, и «летний блицкриг» с самыми решительными целями должен был определить для Ивана III его будущее.

И все принципиальные особенности похода на Новгород, как мы видим, «работают» на решение стоящей перед Москвой стратегической задачи. Даже формирование «эшелонов» наступления и дробление основных сил между «группой Холмского», «группой Стриги» и «резервом верховного главного командования», на первый взгляд похожее на бред кабинетного военного теоретика, работает на победу. В летних новгородских болотах, избежать коих по приведенным выше соображениям не представлялось возможным, «собранная в один кулак» московская армия:

1) двигалась бы в лучшем случае со скоростью полков пешего ополчения;

2) представляла бы собой на заключительном этапе пути отличную цель для новгородских контрударов с использованием «внутренних» водных путей сообщения (озеро Ильмень и его притоки);

3) очень быстро стало бы жертвой почти неразрешимых проблем со снабжением. Печальная судьба похода-1316 Михаила Ярославича, о которой мы говорили в «тверской» главе, стала бы для москвичей страшной реальностью.

А вместо этого «иуля 14 в неделю порану» на берегах речки Солёной-Шелони состоялось знаменитой сражение между основными силами Господина Великого Новгорода и первым эшелоном вооруженных сил великого князя Московского. Столкновение это оказалось во многом случайным. «Группа Холмского» (примерно пять тысяч всадников) двигалась по правому берегу Шелони на соединение с псковичами, выступавшими в этой войне союзниками Москвы. Новгородская рать под предводительством Василия Казимира и Дмитрия Борецкого (по явно завышенным летописным оценкам – 40 тысяч воинов), напротив, спешила разбить псковичей, увлеченно грабивших новгородские пределы, до подхода основных сил своего наиболее страшного врага. Но вечером 13 июля обе армии с некоторым удивлением увидели противника, двигавшегося параллельным курсом по противоположному берегу полноводной Шелони. Не сговариваясь, обе стороны решили отложить сражение на следующий день, «бе бо уж вечер». Ночь москвичи с толком использовали для изучения обстановки и подготовки к форсированию речной преграды – и утром ратники Холмского первыми начали переправу на занятый неприятелем берег. Здесь москвичи не в первый и не в последний раз продемонстрировали, что не зря «лизали пятки татарским ханам» – умение быстро и организованно форсировать водные преграды, используя надутые кожаные бурдюки, было ими позаимствовано именно у степных воинов. Новгородское войско, уповая на многократное численное превосходство, двинулось в атаку. Нет, новгородцы были не такими уж плохими воинами, они крепко стояли против не самых последних в Европе ребят: шведов и ливонцев. Но это был не век Европы… И москвичи тут же показали, что значит татарский бой удалый, степной наш бой. «Не выдержав» прямого удара новгородской конницы, всадники Холмского начали отходить «в беспорядке» за мелкий приток Шелони – речку Дрянь. За ними туда рванула часть поверивших в победу новгородцев. Тут их и ждали внезапно развернувшиеся беглецы вместе со свежими отрядами Холмского. Все как доктор прописал… На смешавшихся новгородцев обрушился дождь стрел. Субудай остановился несколько южнее Шелони, и «Северная столица» до сих пор практически не сталкивалась с таким врагом – стремительной и маневренной конницей, меткой и быстрой стрельбой из лука, степной ловкостью в седле. Огромная новгородская армия перестала существовать, осталась лишь толпа бегущих с поля боя. «Полци же великого князя погнаша по них, колюще и скуще их, а они сами бежаще, друг друга бьющее и топтаще, кои с кого мога». В этот день закончилась долгая и во многом славная история Господина Великого Новгорода… И в этот же день закончилась яркая история Великого княжества Московского, которое теперь уже практически необратимо превращалось в Русское государство. Только немногие это поняли в тот жаркий и страшный день. И считать этот результат случайностью, а не следствием создания в Москве новой армии и внедрения новых принципов организации военных операций попросту невозможно.

Развитие все тех же принципов применения созданных вооруженных сил видим на «восточном» направлении в 1487 г., во время последнего действия первого акта «казанской» драмы. На Страстной неделе из Москвы на Казань выступает «конно-речное» войско под руководством все того же Даниила Дмитриевича Холмского, покорителя Новгорода и спасителя России от Ахмат-хана. Как обычно, армия двигалась и по реке, и по берегу. Казанский правитель Али-хан со своими отрядами выступил навстречу русскому войску. Но в нескольких верстах от Казани близь устья Свияги уже татары смогли убедиться, что им попались неплохие ученики. Армия Али-хана была разгромлена наголову, и казанскому правителю пришлось запереться в своем городе. Вот только в те годы прочные городские стены уже не были для русских воевод непреодолимой преградой. В умении брать крепости они не сильно уступали европейцам и османам. Итог был предсказуем: «Иуля 14 на память святаго апостола Акыла… князь великий Иван Васильевич на Казани царя посадил из своей руки… Махмеделеима; да с ним посадил наместника своего и боярина Дмитреа Васильевича Шеина».

Впервые московские улицы увидели пленного татарского хана, первое из «царств Батыевых» признало над собой власть московского князя-царя. 14 июля 1487 г. не принесло твердой власти над Казанским краем – банально не было средств и людей на столь масштабную ассимиляцию. Но оформление политической зависимости Казанского ханства от Москвы породило традицию русского вмешательства во внутриказанские дела и стало началом конца самостоятельного существования ханства.

Но и это еще не все… Новые принципы стратегического планирования масштабных операций прекрасно проявили себя и на «западном» направлении в столкновениях с армиями Великого княжества Литовского. В 1500 г. снова 14 июля между речками Тросна и Ведроша столкнулись армии Великого княжества Московского и Великого княжества Литовского. На этот раз московским воеводами, возглавляемым Даниилом Щеней, наследником славы Холмского, противостояла армия сильного европейского государства под руководством Константина Острожского, талантливейшего полководца своего времени. И москвичам к тому времени уже было что терять.

Война пятисотого года началась для них более чем благоприятно. Сказалась, видимо, и предвоенная дипломатическая подготовка, и очередное удачное стратегическое планирование. Русские войска, предвосхищая в чем-то планы 41-го, наступали тремя ударными группами. Это привело к тому, что «Юго-Западный фронт» (командующий – Я. З. Кошкин, представитель боярского рода, из которого пошла династия Романовых) во взаимодействии с мятежными северскими князьями занял Северскую Украину, включая Путивль, Чернигов и Новгород-Северский. «Западный фронт» (командующий – Ю. З. Кошкин) взял Дорогобуж и открыл дорогу к Смоленску. И только тогда к театру военных действий подоспела литовская рать Константина Острожского. Точнее, подоспел лишь сам Острожский вместе со двором великого князя Литовского, магнатскими отрядами-«почтами» с Подолья и Волыни (включая и собственный отряд Острожского), а великий князь Александр Литовский «со всеми людьми» (то есть со срочно собираемым посполитым рушеньем) находился еще у Борисова. В этой обстановке «свеженазначенный» великий гетман Литовский решил рискнуть и попытаться разгромить относительно небольшие силы «Западного фронта» русских, рассчитывая на превосходство в прямом бою своей заметно более тяжелой конницы. И здесь сказал своё веское слово «Резервный фронт» (командующий – Д. Щеня), созданный в соответствии с новыми стратегическими веяниями в московской армии. В результате непосредственно на театре боевых действий недалеко от Дорогобужа русская армия имела серьезное преимущество перед литовской при общем относительном равенстве мобилизационных потенциалов сторон.

В прелюдии к сражению литовский гетман взял вверх, но затем застыл на несколько дней на берегу помянутой Тросны. Наконец, во вторник 14 июля литовское войско перешло реку – и началось одно из наиболее масштабных сражений средневековой Руси… Горячий Острожский, используя сильные стороны литовской военной организации, начал бой лобовым ударом, тогда как осторожный князь Щеня (прирожденный Гедиминович – вот ведь ирония!) вовсю воспользовался предсказуемостью противника в полном соответствии с заветами великих полководцев Степи. В самый разгар страшной шестичасовой сечи, когда литовцы, казалось, уже вовсю преследовали беспорядочно отступающего противника, в тыл и фланг им ударила вроде бы безнадежно разбитая и разбежавшаяся легкая конница москвичей…

«И поможе Бог великого князя воеводам: побиша Литвы бесчисленно и многих воевод живых поимали и на Москву послали к великому князю… князя Константина Острожскаго, пана Григория Остиковича… воеводы Виленскаго да Друцскых князей… и иных многих».

Победа при Ведроше не только в очередной раз продемонстрировала революцию в стратегии и тактике московских армий, но и ознаменовала новое – западное – направление русской экспансии, ставшее ключевым для нашей внешней политики на долгие столетия и радикально изменившее весь облик страны.

3. Итоги и выводы

Теперь мы понимаем, что «свержение татарского ига» есть, по сути своей, изменение соотношения сил в системе Русь – Степь; такое изменение потребовало осуществления в Великом княжестве Московском серьезной военной реформы в середине XV в.

А значит, можно хотя бы попытаться ответить на заданные в самом начале этой главы вопросы.

Было ли «свергнуто татарское иго»? Да, было.

Кто и когда «сверг» это иго? Иго свергли Московское государство, его правитель, его элита, его народ в серии тяжелых войн на южных и восточных границах. Провал нескольких подряд попыток Орды прорваться в центральные русские земли и покорение «настоящего Царства» в 1487 г. означали окончательное установление нашей самостоятельности де-факто и де-юре.

Нужно ли было это «иго» свергать? Да, нужно. Более полувека, до 1521 г., вооруженные силы чужих государств не появлялись в центральных русских землях. Какие еще нужны пояснения?

И неужели нельзя было «свергнуть иго» раньше и без этой ужасной Москвы?

Чтобы ответить на этот вопрос, нужно всего лишь вспомнить, что помешало состояться реальной независимости все той же Москвы в нашей истории после Куликовской битвы 1380-го. Ответ не прост, а очень прост.

В 1382 г. законный повелитель Великой Орды Тохтамыш «со всею силою своею перевезеся Волгу, поиде изгоном на великого князя Дмитрия Ивановича и на всю землю Русскую» [ПСРЛ. Т. 15, стлб. 142–146].

Причем на первом же этапе ордынского наступления выяснилось, что совсем недавно заключенный оборонительно-наступательный союз князей Северо-Востока, когда «вси князи Русстии, сославшеся, велию любовь учиниша между собою» [ПСРЛ. Т. 11. С. 69] не имеет никакой силы: Дмитрий Константинович Нижегородский, узнав о приближении хана, отправил к нему своих сыновей Василия (Кирдяпу) и Семена, а Олег Рязанский указал Тохтамышу броды на Оке. В этой ситуации «князь же великий Дмитреи Ивановичь, то слышавъ, что сам царь идеть на него съ всею силою своею, не ста на бои противу его, ни подня рукы противу царя, но поеха въ свои градъ на Кострому» [ПСРЛ. Т. 15, стлб. 142–146].

Тохтамыш тем временем взял и сжег Серпухов и подошел 23 августа 1382 г. к столице, оборону которой после внутренних беспорядков и вечевых собраний возглавил литовский князь Остей, внук Ольгерда. После трехдневной безуспешной осады Тохтамышу удалось 26 августа обманом выманить Остея из города, после чего литовский князь был убит, а татары ворвались в Москву и подвергли ее разгрому. Торжествующий Тохтамыш распустил свои отряды по московским владениям: к Звенигороду, Волоку, Можайску, Юрьеву, Дмитрову и Переяславлю. Но взять удалось только последний. Отряд, подошедший к Волоку, был разбит находившимся там Владимиром Андреевичем Серпуховским. После этого Тохтамыш покинул Москву и двинулся восвояси, по дороге взяв Коломну.

Картина русского сопротивления нашествию радикально отличается от той, что мы с вами привыкли наблюдать, разбирая выше эпизоды «освободительной войны» 1450–1480-х:

– нет общего действия русских сил,

– разведка не вскрывает планы стратегического противника,

– провести серьезную мобилизацию вооруженных сил власти не успевают,

– оборону по устойчивым рубежам выстроить не удается,

– великий князь покидает столицу и практически сразу же теряет контроль над войсками и ситуацией.

Страна и столица в руинах, а об освобождении от «ига» нет и речи. Триумф Куликова поля в 1383 г. удалось превратить «всего лишь» в закрепление великого княжения владимирского за московским родом.

Увы, но почти по такому же сценарию проходил погром, учиненный войсками князя Едигея зимой 1408/09 г. Снова безвестно подошло сильное татарское войско, снова великий князь – на этот раз Василий Дмитриевич, сын Дмитрия Донского – «не успе ни мало воинства собрати» и по примеру прошлых великих князей бежал из столицы (опять в Кострому), снова был дотла разорен центр Московской земли, были взяты Коломна, Переяславль, Ростов, Дмитров, Серпухов, Нижний Новгород, Городец… «И не остася такова места, иже не были Татарове». Отличалась лишь судьба самой Москвы: на сей раз город был лучше подготовлен к осаде, чем в 1382-м, в нем оставался, например, дядя великого князя Владимир Андреевич Серпуховский. И спустя 20 дней внутриордынские проблемы вынудили Едигея отступить от Москвы, вытребовав с её жителей «окуп» в 3000 рублей, после чего отправился восвояси [ПСРЛ. Т. 15, стлб. 179–186 и 482–484; т. 18. С. 155–159; т. 25. С. 238].

Вы будете смеяться, но в июле 1439 г. события 1408-го повторились почти полностью, на радость академику Фоменко. Только великого князя, опять бежавшего за Волгу, звали Василием Васильевичем, а ордынско-казанской ратью, разорившей окрестности Москвы и Коломну, командовал Улуг-Мухаммед. Ясно, что сложно говорить о «свержении ига», если великий князь не может в течение нескольких месяцев вернуться в столицу, так как «посады пождьжены от Татар, и люди посечены, и смрад велик от них» [ПСРЛ. Т. 27. С. 107; т. 25. С. 260]. Чуть позже, в 1449-м и в 1451-м, состоялись похожие по исполнению, но уступающие по масштабу внезапные разорительные набеги на Москву «скорых татар» Сеид-Ахмета и царевича Мазовши [ПСРЛ. Т. 25. С. 270–273].

То есть в нашей истории вне зависимости от своего желания Великое княжество Московское не могло избавиться от «ордынского ига» вплоть до середины XV в. А желание освободиться у москвичей, между прочим, присутствовало – А. А. Горский весьма убедительно показал неоднократные попытки прекратить выплату выхода в Орду и до, и после Куликовской битвы, и он же показал связь между попытками освобождения и многими из перечисленных разорительных походов царей, князей и царевичей ордынских [ Горский А. А.Москва и Орда. М., 2003. С. 131, 147]. Но голое желание, не подкрепленное эффективной сетью агентурной разведки в Восточной Европе;

работающей системой «степной сторожи»;

политическим контролем над основными землями Северо-Востока Руси;

серьезным стратегическим планированием оборонительных операций;

возможностью быстро и эффективно мобилизовать крупные, боеспособные и мобильные силы,

голое желание без таких мелочей не давало ничего. Вооруженные силы под перечисленные требования начали всерьез создавать в Великом княжестве Московском, как мы видели, лишь в 1450-х, с приходом к фактической власти в государстве окружения молодого Ивана Васильевича, прозванного позднее и Грозным, и Великим. Итог этой реформы мир и увидел в великой и неизвестной даже в России «освободительной войне 1450–1480-х». До завершения новаторской работы по созданию «новой армии» ни о каком «свержении ига» речи быть не могло. А с другой стороны, созданная Москвой военная машина привела Новгород и Смоленск в состав молодого Русского государства.

Могла ли Москва создать нужную «новую армию» много раньше 1450-х? Могла ли в альтернативном мире другая столица Руси – та же Тверь – серьезно опередить в военной организации реальную Москву?

Это возможно, но не слишком вероятно. Тверь или Москва в том замечательном альтернативном мире должна заметно «опередить график» в работе по консолидации Северо-Востока. И главное, альтернативной столице нужно где-то достать гения-организатора, сравнимого по уровню с Иваном Великим, и способного прочувствовать направление «военных революций» в Европе. Куда вероятней получить в альтернативном мире более позднее реальное обретение Северо-Востоком Руси настоящей самостоятельности… ведь даже Франция и Османская империя в 1450-х не могли бы при всем желании снабдить ту альтернативную Русь годными образцами для организации армии, способной к «противоордынской» обороне. Как ни странно, нам грех жаловаться на судьбу в середине XV в., в годину, когда будущая Россия обретала в бою свою независимость, своё будущее.