Текст книги "Несостоявшиеся столицы Руси: Новгород. Тверь. Смоленск. Москва"

Автор книги: Николай Клёнов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 23 страниц)

Глава 7
Господарь всея Руси. История одного титула

– И не вздумайте его раздражить, а то бог знает, что может получиться. Предупреждаю – он очень вспыльчив и прямо-таки ужасен, когда рассердится, но в хорошем настроении вполне мил… Он меняет шкуры, но свои собственные! Он является то в облике громадного черного медведя, то в облике громадного могучего черноволосого человека с большими ручищами и большой бородой… Живет он в дубовой роще в просторном деревянном доме, держит скот и лошадей, которые не менее чудесны, чем он. Они на него работают и разговаривают с ним…Он держит ульи, бесчисленные ульи с большими злыми пчелами, и питается главным образом сливками и медом… Беорн – опасный враг… – сказал Гэндальф.

Д. Р. Р. Толкиен. Хоббит, или Туда и обратно.

Сколько копий в прямом и переносном смысле сломано вокруг этой короткой фразы: «Господарь всея Руси»! И это неудивительно: в средневековом обществе титулатура государя создавала образ государства, определяла его место в мире, и в глазах его жителей, и в глазах соседей. Изучая историю титула, «претендующего» на власть над всем наследием древних Рюриковичей, мы сможем яснее и четче увидеть, какое место в мире – ив первую очередь в мире христианской Европы – могли бы занять в параллельных мирах альтернативные Русские государства, альтернативные «несостоявшиеся» столицы. Мы увидим, как складывались бы отношения с Европой у могущественного Новгородского княжества, далекого от пресловутых идей «переселения империй» и «Третьего Рима». Мы увидим специфику «европейского будущего» и торжествующей Твери, и независимого Смоленска. И если по ходу дела придется развалить некоторые привычные стереотипы – тем хуже для стереотипов.

1. Отечественное и международное признание

История звонкого титула «Господарь всея Руси», как мы видели, вместе с историей многих других идеологических оснований Русского государства восходит ко временам Михаила Ярославича Тверского, «царя» и «великого князя всея Руси». Это интересное начинание было среди прочих заимствовано москвичами во времена Ивана I Даниловича. Этот осторожный князь не пытался использовать столь провокационное самонаименование во внешних сношениях, однако документы для внутреннего пользования зафиксировали такие презабавные обороты: « Се яз, князь великии Иван Даниловичъ всея Руси, пожаловал есмь соколников печерских хто ходит на Печеру, Жилу с други… Хто ли через мою грамоту что у них возмет, и яз, князь великии, кажню, занеже ми те люди надобны» [Акты социально-экономической истории Северо-Восточной Руси конца XIV – начала XVI в. Т. 3. С. 15].

Сын и внук Калиты – Симеон Иванович Гордый и Дмитрий Иванович Донской – выводят традицию использования этого титула на новый уровень. Фраза «князь великий… всея Руси» уже появляется на их печатях [ Соболева Н. А.Русские печати. М., 1991. С. 148]. Появляется эта формулировка и в текстах договоров-докончаний между князьями московского дома: « Се яз, князь велики Семен Иванович всея Руси, [с св] оею братьею с молодшею. Со князем с Иваном и с князем [Андреем], целовали есмы межи собе крест у отня гроба…» [Докончание великого князя Семена Ивановича с князьями Иваном Ивановичем и Андреем Ивановичем. Духовные и договорные грамоты великих и удельных князей XIV–XVI вв. С.11].

Следующим шагом стало появление спорной титулатуры «всея Руси» вместе с титулом «господарь» на денежных знаках. Если я не ошибаюсь, первым на это решился знаменитый Дмитрий Юрьевич по прозвищу Шемяка, успевший за свое недолгое правление отчеканить в Москве монеты облегченного веса по образцу галицких. На этих дензнаках Шемяка велел поместить изображение всадника с копьем и надписи « Дмитрий-осподарь» и « Осподарь всея земли Русской» [ Зимин А. А.Витязь на распутье. Феодальная война XV в. М., 1991. С. 112]. Василий Темный хоть и согнал с трона своего двоюродного брата и кровного врага, но нумизматический почин его поддержал и продолжил, выпуская с 1450 г. монеты с надписью «Господарь всея Руси». Его примеру последовал и Иван III: на «угорском золотом» в Эрмитаже надпись с лицевой стороны гласит «князь великий Иван Васильевич», на оборотной – «князя великого Ивана Ивановича всея Руси» [ Потин В. М.Венгерский золотой Ивана III. Феодальная Россия во всемирно-историческом процессе. М., 1972]. Во внутреннем делопроизводстве Московского государства титул «князя всея Руси» постепенно утверждался в период с 1479 по 1487 г. [ Лаушкин А. В.К вопросу о формировании великокняжеского титула во второй половине XV в. // Вестник Московского университета. Серия 8. 1995. № 6].

Постепенно шло и проникновение нового титула в сферу внешних сношений. Так, в текст знаменитого Яжелбицкого мирного договора с Новгородом включены такие формулировки, как «к великому князю Василью Васильевичю всея Руси к великому князю Ивану Васильевичю всея Руси» [Грамоты Великого Новгорода и Пскова. М., 1949. С. 43]. Однако здесь наш титул ожидали и самые серьезные проблемы, ведь соседний господарь – великий князь Литовский – носил еще и титул «Русского» и также претендовал на то, чтобы «Omnis Russia ad Letvines deberet simplicitlerpertinere» (« Вся Русьпринадлежала Литве») [Hermann de Wartberge. Chronicon Livoniae. Scriptores Rerum Prussicarum, t. 2. Leipzig, 1863. S. 80]. Так естественным образом спор о титуле превратился в спор за власть над огромным наследством Рюриковичей. Тем не менее в мирном русско-литовском договоре 1494 г., утвержденном высокими договаривающимися сторонами, титул «государя всеа Русии» оказался признан литовской стороной за московским правителем [ДДГ, № 83. С. 329]. Этот дипломатический успех нашел своё развитие в ходе мирных переговоров 1503 г., когда «вдруг» выяснилось, что, с точки зрения Ивана III, Литовская и Лятская (Польская) земли составляют отчину Александра Литовского, а вот завоеванные недавно Москвой немалые территории входят в состав уже его отчины – Руси [сб. РИО. Т. 35. С. 380]. Титул «господаря всея Руси» окончательно стал частью большой политики – и, как мы скоро увидим, оказал немалое влияние на то место, что в нашем мире заняла Россия/Московия на ментальных картах европейцев.

Дипломатические отношения со светским центром ЕвропыРоссия установила в 1489 г. в ходе официального визита «первооткрывателя» Николая Поппеля, появившегося в Москве с верительной грамотой от императора Sacrum Imperium Romanum( Nationis Teutonicae) Фридриха III Габсбурга и его сына Максимилиана (выдана в Ульме 26 декабря 1488 г.). И быстро выяснилось, что привычной для московских князей долгой и тяжелой борьбы за каждую формулировку в титулатуре не будет. Император римлян, полагавший себя верховным светским владыкой христианского мира, похоже, был согласен на практически любое титулование своего далекого контрагента и, более того, выражал готовность включить Великое княжество Московское в состав Империи на правах «королевства». Последнее лестное предложение было отклонено ввиду того, что, как заявил Иван III устами своих дьяков, московские князья «поставление имеем от Бога как наши прародители» [Памятники дипломатических сношений России с державами иностранными. Т. 1, стлб. 11–12]. Но это не помешало зафиксировать, по материалам следующего посольства Георга фон Турна (Юрия Делатора отечественных источников), следующее обращение высшего авторитета в европейской дипломатии к московскому государю:

[1491] (Грамота от Максимилиана, римского короля)

«Мы, Максимилиан, Божиею милостью Краль Римский и всегда Август… к светлейшему Ивану, по Божией воле началнику и Государю всеа Русищкнязю великому Володимерскому и Московскому, и Новгородскому, и Псковскому, и Тферскому, и Вятскому, и Пермьскому, и Болгарскому и иных, как к нашему любовному брату, имеем и мы меж себя дадим знате дружбе, и любви, и братству… где нам будет твоя помочь на наших недругов надобе, и тебе нам помогати… и нам тебе на преждереченного Казимира Короля и его дети помогати вправду без хитрости» [Памятники дипломатических сношений России с державами иностранными. Т. 1, стлб. 66–67; Собрание государственных грамот и договоров. Ч. V. С. 8–9].

Еще более интересные результаты с точки зрения «борьбы за титул» дали последующие переговоры с такой серьезной силой на «северном» направлении, как Дания. Договорная грамота с королем датским Иоанном (Хансом) I начинается вот так:

«Во имя святой Троицы, мы, Иоанн, Божиею милостью Король Датский, Шведский, Норвежский… заключили дружественный и вечный союз с пресветлейшим и державнейшим Иоанном, всея Русии императором( totius Rutzsie Imperatore), великим князем Володимерским, Московским, Новгородским, Псковским, Тверским, Югорским, Вятским, Пермским, Болгарским и прочих, с братом нашим любезнейшим…» [Собрание государственных грамот и договоров. Ч. V. С. 129–131].

Русско-датский союзный договор, заключенный осенью 1493 г., имел антишведскую направленность: король Дании Ханс и великий князь Московский Иван III давали обязательство оказывать взаимную помощь в борьбе против правителя Швеции Стена Стуре. Торговые статьи договора 1493 г. имели определенный антиганзейский подтекст, так как развитие русско-датской торговли означало подтачивание вековой монополии Ганзы на посредническую торговлю между Русью и Западом. Но русско-датские соглашения не включали никаких соглашений о борьбе с ганзейцами, противоречащих нормальному развитию отношений России с Рейхом [Собрание государственных грамот и договоров. М., 1894. Ч. V. № 110].

2. Русско-европейские отношения: кризисы и сближения

Тем не менее после 1493 г. начался достаточно продолжительный кризис во взаимоотношения России с Рейхом. И причиной этого кризиса послужили проблемы во взаимоотношениях Москвы с далекой имперской периферией – Ливонской «конфедерацией». Напомню, что в Средние века «имперская» Ганза, в состав которой входили и крупнейшие города Ливонии, являлась главным торговым партнером Руси на Западе. Вплоть до XVI в. Ганзейскому союзу принадлежала монополия на посредническую торговлю между Русью и западноевропейскими странами. Неудивительно поэтому, что закрытие ганзейского двора в Новгороде Иваном III в 1494 г., свидетельствовавшее в том числе и об изменении в соотношении сил между Ганзой и Русью в пользу последней, требует разъяснений. Самыми ранними и, может быть, самыми объективными в силу своего документального характера немецкими источниками, содержащими известия о новгородских событиях, являются отчеты ганзейских послов (ратмана Дерпта Томаса Шрове и ратмана Ревеля Готшалка Реммелинкроде) о посольстве в Россию осенью 1494 г. Возвращаясь на родину из Москвы через Новгород, ганзейские послы застали там Немецкий двор закрытым, а ганзейских купцов арестованными. Новгородские великокняжеские наместники в ответ на вопрос послов заявили, что арест немецких купцов вызван притеснениями, которым русские подвергались в Ливонии, и в первую очередь тем, что ревельцы несправедливо сожгли русского подданного [Hanserecesse, 3-te Abt. Leipzig, 1888. Bd. III. № 433, § 16–28: LUB 2, Bd I, № 95; подробнее см.: Казакова Н. А.Еще раз о закрытии Ганзейского двора в Новгороде в 1494 г.]. В русских летописях об этом резком обострении русско-европейских взаимоотношений сообщается, что великий князь «велелъ поимати в Новегороде гостей немецкыхъ, колыванцовъ, да и товаръ ихъ, переписавъ, привезти в Москву, за ихъ неисправление, про то, что они на Колывани великого князя гостемъ новгородцемъ многиа обиды чиниша и поругание самовлне, а иных людей великого князя живыхъ в котлехъ вариша, безъ обсылкы великого князя и безъ обыску…» [ПСРЛ. Т. 6. С. 39; т. 4. С. 164].

Особенно стоит выделить в этом любопытном пояснении явное возмущение столь страшной казнью русского без согласования с Россией. И это при том, что в свежем договоре между Новгородом и Ливонией от 1493 г. была введена новая система согласования решений по «обидным делам»:

«А о обидныхъ делехъ о всякихъ наместникомъ государевымъ великого князя новгородскимъ съ княземъ мистромъ зсылатися послы; такожъ и князю мистру о всякихъ обидныхъ делехъ зсылатися послы съ государевыми великого князя наместники новгородскими, и управа дати всякимъ обиднымъ деломъ на обе стороне…» [АЗР. Т. I, № 112. С. 131].

Таким образом, выходит, что гнев великого князя против ганзейцев был вызван не только самим фактом мучительной казни в Ревеле русских, совершивших уголовные преступления, но и тем, что эта казнь и предшествующее ей следствие были проведены без уведомления русской стороны. Городские власти Ревеля нарушили условия недавно заключенного договора и в каком-то смысле дискредитировали «европейское движение» в глазах русских, и именно это обстоятельство вызвало со стороны великого князя суровую ответную репрессию – закрытие Ганзейского двора в Новгороде. Кроме того, сам факт закрытия Ганзейского двора наглядно показал, что Российское государство (в отличие от Господина Великого Новгорода) не зависит критически от балтийской торговли, а следовательно, может успешно добиваться улучшения своего положения в балтийской экономической системе. Ну а военные столкновения 1501–1503 гг. продемонстрировали, что Орден и Рейх (сюзерен и Ливонской «конфедерации», и многих ганзейских городов) не имеют силовых рычагов влияния на Россию.

Конфликт с точки зрения Рейха зашел в тупик, а экономические интересы Ливонии и политические проекты императора Максимилиана никуда не исчезли. И вот 17 июня 1509 г. в Москву была доставлена грамота императора Максимилиана, в которой Василий III назван «другом нашим возлюбленным». В ответном письме было дано согласие на восстановление Ганзейского двора в Новгороде. Резко улучшились отношения и с периферией Рейха в лице Тевтонского ордена в Пруссии. Ради великого дела общей дружбы против Ягеллонов к схизматикам-московитам осенью 1510 г. был отправлен саксонец Христофор Шляйниц, задачей которого было договориться о приезде больших орденских послов.

Наконец, 2 февраля 1514 г. Василий III, сменивший на престоле своего отца, принял в Москве имперского посла Георга Шнитценпаумер фон Зоннег. Продолжительные переговоры этого горе-дипломата с уполномоченными великого князя закончились составлением проекта союзного договора, причем Щнитценпаумер вручил московским переговорщикам бумагу, в которой от имени императора обещал, что содержание проекта от слова до слова будет изложено в особой грамоте, подтвержденной крестным целованием со стороны императора, и что эта грамота будет передана русским послам, которые вместе с ним отправятся в Вену. Между тем, по смыслу своей инструкции, Шнитценпаумер должен был лишь подготовить почву для заключения в будущем союза между Россией и Рейхом. Особенно некрасивой эта история вышла из-за того, что в интересах императора была именно демонстрация «польским, литовским, венгерским друзьям» возможности создания антиягеллоновской коалиции, а не заключение отдельного договора с Россией. Максимилиан оказался в затруднительном положении: с одной стороны, ему не хотелось связывать себя определенными обязательствами по отношению к великому князю, с другой – он считал для себя неудобным отвергнуть заключенный Шнитценпаумером договор. В итоге, «чтобы не осрамить Шнитценпаумера пред русскими и не заставить русское посольство возвратиться домой, не исполнив дела», император решился письменно и с клятвой подтвердить сделанные обещания, но с правом изменить некоторые формулировки впоследствии [Fiedler. Die Allianz zwischen Kaiser Maximilian I und Vasilji Ivanovic Grossfuersten von Russland, von dem Jahre 1514, 188. Beilage VII, 262]. Но для нашей узкой задачи важно, что почетная для Василия III титулатура – «von Gottes Gnaden Kaiser und Herscher aller Rewssen und Grossfuerste» – сохранилась и в «исправленной» версии союзного договора, привезенной в Москву посольством Якова Ослера и Морица Бургсталлера вместе с предложением к великому князю покончить счеты с Польшей мирным путем посредством конгресса в Любеке под председательством императора [Acta Tomiciana III, № CDXXVI. С. 294].

Такое «лестное» предложение вынести дело о Смоленске на «императорский суд» (и тем самым окончательно включить Россию в состав «христианского мира») было встречено Василием III без всякого восторга. Легко было догадаться, чью сторону возьмет «беспристрастный европейский суд» после примирения Габсбургов с Ягеллонами на Венском конгрессе 1515 г. И Сигизмунд Герберштейн, новый имперский посол, появившейся в Москве осенью 1517 г. в качестве посредника на переговорах России и Речи Посполитой, в полной мере подтвердил эти ожидания. Его путаные рассказы про индийско-македонского царя Пирра/Пора, добывавшего славу путем возвращения завоеванного поверженным врагам, не нашли отклика в душах «диких московитов», но зато поспособствовали формированию атмосферы недоверия в русско-имперских отношениях.

Но еще оставались перспективные контакты России с имперской периферией и Святым Престолом. Венский конгресс урегулировал основные разногласия между Ягеллонами и Габсбургами за счет интересов Тевтонского ордена, поставив рыцарей в практически безвыходное положение. В итоге орденская дипломатия принялась лихорадочно искать новых влиятельных союзников, перестав обращать внимание даже на ключевой для духовного государства «религиозный вопрос». И 24 февраля 1517 г. в Москву прибыл тевтонский дипломат Шонберг. Этот посланник, добиваясь военной и финансовой помощи, был вынужден проявлять чудеса любезности, среди прочего называя Василия III «вельможным непобедимым царемвсея Руси, начальником и господином» [РИО. Т. 35. С. 509–533]. Но все равно достаточно серьезных денег Шонберг не выбил – глупо было вкладываться в агонизирующий политический проект. Всё уперлось в издевательское требование дипломатов Василия III сперва продемонстрировать военную мощь Ордена. А завершилась эта история знаменитой «Прусской присягой» Альбрехта Гоггенцолерна, последнего великого магистра Тевтонского ордена в Кракове, на площади у Сукенниц.

Активные контакты с Тевтонским орденом спровоцировали новую серию попыток договориться о включении России в орбиту «христианского мира» и конкретно Рейха. 4 июля 1518 г. римский папа Лев X направил буллу Василию III с приглашением к участию в крестовом походе против турок и вступлению в лоно католической церкви [Переписка пап с российскими государями в XVI в. СПб. С. 94–97]. А 27 июля 1518 г. в Москву прибыли послы от высшей духовной и светской власти «христианского мира» Франческо да Колло и Антоний де Конти, приехавшие с глобальной инициативой единой Европы от Лиссабона до Волги и великого мира между христианскими государями. Но первый же приём показал, что атмосфера изменилась. Да Колло по каким-то причинам пропустил приветствие к великому князю – и с первых же слов на приёме начал «давить» на психику контрагентов рассказами о «турецкой угрозе». Результатом этой нетерпеливости стала резкая отповедь со стороны московской дипломатической службы [Франческо да Колло. Доношение о Московии. С. 25–27]. Посольство Колло и Конти завершилось безрезультатно. Взаимоотношения России с Римом и Рейхом уверенно пошли по нисходящей траектории, несмотря даже на периодические заверения сторон в любви и дружбе, выдержанные в таком вот стиле: «Светлейшему и могущественнейшему государю господину Василию, Божьей милостью императору и повелитею всех рутенов(imperator et dominator universorum Ruthenorum)… Карл, император римлян». [Россия и Германия. Вып. 1. С. 15–34].

3. От честных варваров к кровожадным дикарям

В 10–20-е гг. XVI в. оформились и драматические изменения образа России в европейском ментальном пространстве. Со времен Контарини, то есть со второй половины XV в., в редких описаниях России и русских доминировал образ «положительного варвара»: «Русские очень красивы, как мужчины, так и женщины, но вообще это народ грубый…» [Барбаро и Контарини о России. М.: Наука, 1971; Библиотека иностранных писателей о России. Т 1.СП6., 1836].

Сама же Россия довольно уверенно относилась к европейской периферии, для которой вполне естественно было среди прочего и использование европейской титулатуры.

Как справедливо указал А. Филюшкин, в Средние века открытие чужих народов и земель предполагало попытку их осмысления «по аналогии» через библейские и исторические образы. Вплоть до XV в. доминировала «монастырская география», и главным образцом творчества географов этой «школы» были так называемые Марра Mundi – карты мира, руководством к созданию которых послужила цитата из Книги Иезекииля: «Сия глаголет Адонаи Господь: сей Иерусалим, посреди языков положих его, и страны, яже окрест его».

Авторы таких карт представляли мир в виде креста, вписанного в окружность. Вертикальную составляющую креста формировали реки Танаис (Дон) и Нил, а горизонтальной перекладиной служило Средиземное море: так и получались четыре сегмента мирового круга. И на ранних европейских картах (например, Эбсторфской 1234 г.) отдельные русские города (Новгород, Полоцк, Смоленск, Киев) были расположены именно в «европейском» сегменте мира, а изображенные на картах условные «русские правители» походили на типичных европейских монархов.

Правда, достоверности изображениям наших краев на картах описываемого времени не хватало. На Францисканской карте 1350–1360-х единственным реальным объектом в наших краях оказался Новгород, а на шедевральном творении бенедиктинского монаха Андреаса Васпергера (1448) огромный «Новгород» занимал все пространство между Азовским и Балтийским морями. Видимо, так просачивались в наш мир сведения из параллельной вселенной победившей новгородской альтернативы.

К XV в. можно отнести и первые изображения собственно России на картах Европы, причем Россия на этих картах была помещена в однозначно европейский контекст [imperio Rosie magna за Доном и Волгой на карте Андреа Бианко 1436 г.; Rossia Bianko по берегам пограничной Волги на карте фра Мауро 1457–1459 гг.].

А с конца XV в. небольшим, но уверенным потоком пошли уже более реалистичные описания России в исполнении побывавших у нас европейцев (или но мотивам их рассказов), причем оценки по большей части были выдержаны в невероятно благостном по нашим временам духе.

Альберт Компьенский: «Во многом они [русские] лучше нас следуют Евангелию Христа… Хотя мы считали его [Василия III] схизматиком и почти язычником, и много раз выступали против него с оружием, тем не менее в деле спасения нашего и Христианской церкви он выказал себя в большей степени христианином, чем наши государи, которые похваляются титулами христианских, католических и защитников веры… У них считается великим и ужасным злодеянием обманывать и обделять друг друга, прелюбодейство, разврат и распутство редко встречаются в их среде. Противоестественные пороки им совершенно неизвестны, о клятвопреступлениях и богохульствах у них не слыхать» [ Альберт Компьенский.О Московии // Россия в первой половине XVI в.: взгляд из Европы. С. 96–97].

Иоганн Фабри: «Нет другого народа, более послушного своему императору, ничего не почитающего более достойным и более славным для мужа, нежели умереть за своего государя. Ибо они справедливо полагают, что так они удостоятся бессмертия… Ибо где у [русских] обнаруживается корень жизни, там наши немцы скорее находят смерть [ и не думал, что этой дурацкой поговорке столько лет…]; если те – Евангелие Божие, то эти воистину злобу людскую укоренили; те преданы постам, эти же – чревоугодию; те ведут жизнь строгую, эти же – изнеженную… Что касается государства, то те привержены аристократии, наши же предпочитают, чтобы все превратилось в демократию и олигархию» [ Фабри И.Религия московитов, у Ледовитого моря // Россия в первой половине XVI в.: взгляд из Европы. С. 172–201].

Павел Иовий: «Книги сии [духовные] находятся почти у каждого московского боярина и кроме их они имеют еще у себя отечественные летописи и Историю Александра Македонского, Римских Кесарей и Антония и Клеопатры, писанные также на их отечественном языке… Вся Московия управляется самыми простыми законами, основанными на правосудии Государя и беспристрастии его сановников, и, следовательно, весьма благодетельными, ибо смысл оных не может быть искажен и перетолкован хитростию и корыстолюбием судей» [Библиотека иностранных писателей о России. Т. 1. СПб., 1836. С. 11–55].

Но с конца XV в. под прямым влиянием основных политических противников Московского Царства в Европе набирает силу альтернативная тенденция в изображении России, укрепленная авторитетом сильной польской «коперниканской» школы. Так, в комментариях Яна из Глогова к переизданию Птолемея «Московия» была однозначно записана в «Азиатскую Сарматию» [см.: Klug E.Das «asiatische» Russland… Historische Zeitschrift, 1987. № 245. S. 273]. Чрезвычайно интересна здесь и иллюстрация к Introductorium cosmographie 1507 г., связанной со все тем же Яном из Глогова, на которой Европа-Дракон (с будущей Речью Посполитой в качестве тела) сражается с Азией-Медведем (где центральную роль, как легко догадаться, играет «Московия»). В том же 1507 г. в новом переиздании Птолемея при участии знаменитого Бернарда Ваповского Ducatus Moscovia поместили за Рифейские горы и Герцинский лес на берега Ледовитого океана [см.: Филюшкин А. И.Василий III. М., 2010. С. 229].

Звучали и голоса (в первую очередь польские) против приведенных выше позитивных оценок «московитов».

Ян Лаский, гнезненский архиепископ и примас Польши: «Священнику [у московитов] для очищения совести с женою сожительствующей и желающей обвенчаться достаточно того, что он обольёт себя некоей заквашенной водой… их священники впадают в неправедность, когда они убивают воробья или какую-либо птицу, и они не прежде достигнут праведности, пока эта птица не сгниет совершенно у них под мышками. Таково у них наказание, которое не бывает столь суровым, если кто убьёт христианина… заслуживает у них признательности и достигает отпущения грехов, если кто убьет католика римского исповедания…» [ Лаский Ян.О племенах рутенов и их заблуждениях // АИ. Т. 1. СПб., 1841. № CXXIII. С. 126–127].

Причем этапной и переломной при изучении эволюции образа России и её правителей в глазах Европы стоит признать многократно переиздававшуюся работу Герберштейна, известную сейчас как «Записки о Московии». Этот незадачливый дипломат, дважды побывавший в России (в 1517 г. выступал посредником в мирных переговорах Москвы и Литвы, а в 1526-м – в возобновлении договора 1522 г.) на долгое время задал образец для всех описаний России. Под его пером русские правители хитры, лицемерны, вероломны, воинственны, алчны: «Присоединил [Василий III] к своей державе множество областей не столько войной, в которой он был менее удачлив, сколько своей хитростью»… «Хотя после смерти Александра у Василия не было никакого повода к войне… он, видя, что король склонен более к миру, чем к войне…все же нашел случай к войне»…

Вызывавшая умиление многих предыдущих авторов «преданность» русских своему правителю превращается под пером Герберштейна в типичную картину «русского рабства»: «Всех одинаково гнетет он жестоким рабством, так что если он прикажет кому-нибудь быть при дворе его или идти на войну или править какое-либо посольство, тот вынужден исполнять все это за свой счет»… «Свою власть он применяет к духовным так же, как и к мирянам, распоряжаясь беспрепятственно по своей воле жизнью и имуществом каждого из советников, которые есть у него; ни один не является столь значительным, чтобы осмелиться разногласить с ним или дать ему отпор в каком-нибудь деле. Они прямо заявляют, что воля государя есть воля божья и что бы ни сделал государь, он делает это по воле божьей».

Причем тем же Герберштейном задан типичный «переход» с личности государя на личности подданных, которые, естественно, также являются примерами всех возможных пороков, ни о какой чистоте нравов речи уже нет: «Трудно понять, то ли народ по своей грубости нуждается в государе-тиране, то ли от тирании государя сам народ становится таким грубым, бесчувственным и жестоким»… «Как только они начинают клясться и божиться, знай, что тут сейчас же кроется коварство»… «Этот народ весьма расположен к Венериным утехам и пьянству» [все цит. по: Сигизмунд Герберштейн.Записки о Московии. М.: МГУ, 1988].

Роль Герберштейна в переосмыслении европейцами образа России доходит до смешного. Даже пресловутый «русский Медведь», воспетый в бесчисленных карикатурах XVIII–XXI вв., родом из «Записок» Герберштейна, при авторском редактировании которых обычная и для других авторов констатация обилия медведей в нашей стране превратилась в анекдот о медведях, бегающих по русским городам, и пошла в образованный «европейский народ» [см.: Хрусталев Д.Происхождение «русского медведя» // Новое литературное обозрение. 2011. № 107].

Зато из трудов Герберштейна до нас дошло и полное титулование московского государя в начале XVI в.:

«От времен Рюрика вплоть до нынешнего государя эти государи пользовались только титулом великих князей – или владимирских, или московских, или новгородских и проч., кроме Иоанна Васильевича, именовавшего себя господином всей Руссии и великим князем [владимирским и проч.]. Нынешний же Василий Иоаннович присвояет себе титул [и имя царское], как-то: великий господин Василий, [божьей милостью] царь и господин всей Руссии и великий князь владимирский, московский, новгородский, псковский, смоленский, тверской, югорский (Iugariae), пермский (Permia), вятский (Viackiae, Viatkha), булгарский и проч.; господин и великий князь Новгорода низовские земли (Nowogardia terrae inferioris, Neugarten des undern Erdtrichs) и черниговский (Czernigowia), рязанский (Rezania), волоцкий (Wolotkia), ржевский (Rschowiae, Rsowie), бельский (Beloiae), ростовский (Rostowia), ярославский (Iaroslawia), белозерский, удорский (Udoria), обдорский (Obdoria), кондинский (Condinia)». [ Сигизмунд Герберштейн.Записки о Московии. М.: МГУ, 1988].

Отдельно в трудах Герберштейна разрабатывалась важная тема «русской опасности» (увязанная с темой «опасности турецкой»), причем одновременно парадоксальным образом опровергались распространенные представления о военном могуществе господаря «московитов». И, разрабатывая эту тему, вольный барон в Герберштейне, Нойперге и Гутенхаге находит полное согласие с ударными идеологическими силами Ягеллонов, талантливо и ярко доказывавшими этот тезис в первую очередь на примере Оршанской битвы 1514 г. Недаром большое батальное полотно с изображением Оршанской битвы, написанное немецким художником из круга Кранаха Младшего, стало в прямом смысле слова ярким символом влияния «оршанской пропаганды» Речи Посполитой на восприятие России в Европе. Причем размах «оршанской пропаганды» впечатляет. Ягеллонская дипломатия успешно дискредитировала союз Рейха с Россией, подорвала веру Венского двора и его сателлитов в пользу союза с якобы окончательно покоренным монархом, подчеркнула мощь его победителя и создала для Сигизмунда образ христианского монарха, в одиночку спасшего латинский мир от вторжения врагов Святой римской церкви [см.: Граля И.Мотивы оршанского триумфа в ягеллонской пропаганде // Проблемы отечественной истории и культуры периода феодализма. М.: 1992. С. 46–50]. Начало работе положил сам польский король Сигизмунд, отправивший послания с обширным описанием победы папе Льву X, венгерскому королю Владиславу, венецианскому дожу, воеводе Трансильвании Яну Заполни, ряду других монархов и сановников. Живой демонстрацией великой победы над армией Василия III служили русские пленные, высланные к европейским дворам и в Рим [см.: Acta Tomiciana III, № 232, 234, 288, 289, 293, 295, 298, 301]. Краковские типографии в 1514 г. напечатали следующие труды, широко разошедшиеся по Европе: «Послание королю от имени королевы Барбары после победной битвы с Москалями» Андрея Кшицкого, «О великолепной победе Зигмунта над москалями» Кшиштофа Сухтена, «Гимн Кракову» Экка, «О великой победе над москалями» Яна Дантишке. Все эти латиноязычные произведения вошли потом в состав изданного Ласким в 1515 г. тома «Песни о памятном разгроме московских схизматиков» (Carmina de memorabili caede scismaticorum Moscoviorum). Кроме того, этот том обогатили произведения, специально заказанные по этому случаю: «Панегирик» Бернарда Ваповского, «Ода на триумф…» Транквилла Андроника, а также «Епиграмат» папского легата в Польше Якова Пизона. Печатались и распространялись и специальные летучие листки, посвященные этой важной теме ягеллонской пропаганды.