Текст книги "Кольцо Луизы"

Автор книги: Николай Вирта

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 17 страниц)

Глава семнадцатая.
АВАНПОСТ

1

Ганса перебросили в Германию во второй половине сорок второго года. Он так изменил свою внешность, что Антон узнал его лишь после точного ответа Ганса на заранее обусловленный пароль.

Ганс был снабжен документами, которые не могли быть поставлены под сомнение. Отныне он майор Конрад Рорбах, уволенный из вермахта в связи с тяжелым ранением. После выздоровления он должен явиться в распоряжение штаба Штюльпнагеля, генерал-губернатора оккупированной зоны Франции.

Антон покатывался со смеху – Ганс рассказывал, как его чуть не хватил удар, когда он добился встречи с полковником Астаховым…

– Это был Август Видеман! Он обнял меня, расспрашивал о вас, об отце, Марте… Он же был потом моим инструктором… И вот я опять здесь!

Как ни рвался Ганс в столицу рейха, доказывая, что не только бывшие сослуживцы в абвере, но и мать родная не узнает его, Клеменс решительно воспротивился появлению Ганса в Берлине.

В течение года он выполнял задания фирмы в Гамбурге, Франкфурте-на-Майне и других городах, опираясь на привлеченных им людей; ни Антона, ни Клеменса-старшего они в глаза не видели.

Клеменсы были им довольны. Вот одно из их сообщений: «По сведениям Пловца, рейх производит в год в среднем: минометов – 86 тысяч, полевых орудий (75 мм и выше) 24400, танков и самоходных установок – 23770, боевых самолетов – 27 тысяч, винтовок и карабинов – 3 миллиона, пистолетов-пулеметов – 1 миллион 500 тысяч, пулеметов ручных и станковых – 238 тысяч…»

2

Свежий ветер гнал над Берлином набухшие тучи, они низко оседали над городом, над его развалинами, над домами, еще дымящимися после бомбежки: столицу рейха бомбили днем и ночью. Каждый налет – новые разрушения и новые жертвы.

Аристократический Курфюрстендамм и тонувшее в зелени Шарлоттенбургершоссе на западе Берлина страдали не меньше, чем Александерплатц и улицы на востоке, юге и западе столицы.

Два старика, опершись подбородками на набалдашники палок, беседовали в уединенной аллее Тиргартена, где еще сохранились деревья; все вокруг было перерыто бомбами.

Эти двое походили на мирно беседующих бюргеров.

Едва появлялся прохожий, старики начинали спор о лучших марках французских вин. Прохожий удалялся. Старики круто меняли тему разговора: один из них продолжал рассказывать другому… о железнодорожных перевозках.

– Каждый день разрабатываем, поверишь ли, десяток вариантов движения эшелонов. Понять что-нибудь в этой каше, казалось бы, невозможно. Наши совсем потеряли головы. Теперь кончились времена, когда мы ходили на узде у них и за каждым из нас следили по крайней мере два-три головореза. Нервы, нервы сдают у них, Петер. Да и какие они специалисты? Разве что вешать людей.

– Нельзя ли покороче? – перебил его Клеменс.

– Вот ты опять спешишь, – рассеянно заметил Шлюстер. – Понимаешь ли ты, что мне приходится строить гипотезы из тысячи деталей? – Он явно набивал себе цену в глазах приятеля. – Эти детали могли бы ускользнуть из поля зрения, но я стреляный воробей.

– Послушай, воробей… а ведь в самом деле похож на старого воробья. – Клеменс посмеялся. – Шучу, шучу. Ну, так что?

– Все в полном порядке! – победоносно откликнулся Шлюстер. – Неужели ты думал, что эти молодчики могут провести меня? Как бы не так! Кое-что я запомнил. – Он пододвинулся поближе к Клеменсу. – Восточное направление – за сутки пятьдесят три эшелона, это в район Ленинграда. Пятьдесят – в район Харькова. Пятьдесят – в направлении на Курск… Эти ваши названия городов! Язык сломаешь. Ты можешь понять что-нибудь?

– Ловкачи, однако! – пробормотал Клеменс.

– Только не на простачка напали! Пятьдесят три эшелона, полноценных, набитых грузами, ушли в направлении Курск —Орел. Остальное для отвода глаз. Но это пустяки. Есть кое-что еще. Это посерьезнее. Приказ ОКВ. Сто пятьдесят эшелонов в сутки, начиная с завтрашнего дня. Все туда же, к Орлу и Харькову.

– Слова, друг мой, слова. Когда я увижу это своими глазами?

– Завтра в том же месте твой человек найдет все, что тебе нужно. – Шлюстер понизил голос. – Вообще я не понимаю этой, гм, конспирации. Сколько лет я бываю у тебя, ты у меня, Они привыкли. Два старых ворона болтают о чем попало…

– Осторожность не помеха. Когда я должен буду вернуть твои, гм, вещи?

– Завтра же.

– Спасибо. Ты порадовал меня, дружище. Я поклялся насолить фюреру. Слушай, может, ты в чем-то нуждаешься?

– Да, очень.

– Сказал бы раньше, – буркнул в сердцах Клеменс.

– Я нуждаюсь, – засмеялся Шлюстер, – в одном: чтобы ты не повторял эти идиотские слова каждый раз при наших встречах.

– Ладно. Что нового вообще, старина?

– Все отлично, все отлично! Германия шествует по пути побед.

– У тебя, вижу, хорошее настроение.

– А почему бы ему не быть? Нас кормят цифрами производства продуктов, а мы недоумеваем: почему люди едят брюкву и мерзлую картошку, поджаривая ее на сквернейшем маргарине? Мы осторожненько спрашиваем: но цифры-то? Куда ж идет эта прорва еды? Нам отвечают – на фронт. Мы спрашиваем: когда это кончится? Нам обещают: уж в этом году фюрер непременно доконает русских. Мы разводим руками: фюрер обещал это в прошлом и позапрошлом годах. Нам отвечают: выравниваем фронт для тотального наступления. Все отлично, мой друг, все отлично.

– М-да, – выдавил Клеменс. – У многих ли такие настроения?

– Чем крепче мы затягиваем пояса, тем больше становится таких, как я.

Клеменс молчал. Потом сказал:

– Извини, но я опять о том же. Может, что-нибудь нужно твоей внучке? Брюква не совсем подходящий продукт для малышки, а?

– О, для Эльзи я достаю все, что ей надо. Какая девочка! Какая девочка! Как она уморительно выговаривает: «Дед Иоганн, ты уже старенький, да?» – Шлюстер улыбался во весь рот.

Улыбался и Клеменс.

– Ну, а мать?

– Удивительно, – оглянувшись, ответил Шлюстер. – Ей просто везет. Ну, ты ведь знаешь о ее делах. Да! Чуть не забыл сказать самое главное! Ты спросил, отчего у меня сегодня такое настроение? Старина, он здесь, он в Германии!

– Ну да? – Легкая усмешка коснулась губ Клеменса и исчезла. – И ты видел его?

– Что ты, что ты! Она – да.

– Когда она сказала тебе о нем?

– Подожди, дай вспомнить… Дня четыре тому назад. Да, так.

– Четыре дня назад. – Клеменс потер подбородок о набалдашник палки. – Четыре дня назад ты справлял свои пятьдесят семь лет.

– …и очень жалел, что не было тебя.

– Но я прислал тебе подарок. – Снова легкая усмешка.

– Подарок? – переспросил озадаченный Шлюстер. – Друг мой, к старости ты стал забывчив. На этот раз я не получил от тебя подарка. Ты стареешь, ты безнадежно стареешь. – Нотка неудовольствия прозвучала в словах Шлюстера. – Извини, это не упрек, но я не забываю твоих дней рождения, разве не так?

– Ну да, ведь ты известный аккуратист. И все-таки подарок от меня ты получил.

– Не понимаю.

– Разве? Да, стареешь ты, Иоганн, безнадежно стареешь. – Клеменс вернул Шлюстеру комплимент, которым тот угостил его. – Когда Марта сказала тебе о нем?

– Вечером, – сухо отозвался Шлюстер.

– Вечером, – повторил Клеменс. – А утром кое-кто видел твою сноху. И в тот же день она встретилась в Галле с тем, кто здесь. А вечером сказала тебе.

– О! – только и мог выговорить Шлюстер. – Петер, дружище!

– Ради бога, оставь свои чувства при себе, – добродушно сказал Клеменс. – К сожалению, Иоганн, ни ты, ни я не можем видеться с ним. Одно могу сказать: теперь он твой каждой каплей крови.

На глаза Шлюстера навернулись слезы. Клеменс отвернулся. Он ведь тоже был чуть-чуть сентиментален, этот старый, седой солдат.

3

Антон и Клара уехали из Берлина, чтобы передать сообщения Лидемана и Шлюстера. Они совпадали. Сомнений больше быть не могло: Гитлер готовил грандиозное наступление в районе Курск—Орел.

Молодые люди пообещали Клеменсу вернуться не позже десяти часов вечера. Шел двенадцатый час, а их все не было.

Клеменсу не сиделось на месте. Каждая проходящая машина заставляла его вскакивать и вглядываться в ночной мрак.

Тяжелыми драпировками прикрыты окна. Тишина в городе; тишина, обычно предшествующая сигналу воздушной тревоги. Потом грохот рвущихся бомб, сигналы пожарных машин, сгоняемых в Берлин из ближних и дальних городов.

Пока же тишь, зловещая, хватающая за душу. Горели сосновые поленья в камине; жар их не согревал Клеменса.

– Сколько сейчас? – спросил он.

– Четверть двенадцатого. – Педро стоял у камина, полный ожидания, и, как хозяин, вздрагивал при шуме автомобилей.

– И они ничего не сказали?

– Нет, – с терпеливостью, вышколенной многими годами, ответил Педро на вопрос, который старик задавал ему чуть ли не в двадцатый раз. – Сели в машину, сказали, что уезжают в известное вам место.

– Они давно должны быть дома.

– Я прошу вас успокоиться. Вам вредно волноваться.

– Помолчи! – прикрикнул на слугу Клеменс.

– У вас, смею заметить, сдают нервы, сеньор.

– Поговори, поговори у меня! – прорычал Клеменс. – Бог мой, только дай ему волю, и он сядет тебе на шею.

– И не собирался, – сказал Педро. – Вам сядешь!

– Разговорился…

Клеменс встал и принялся шагать по холлу.

– Может, с машиной что-нибудь? – Он остановился перед Педро.

– Нет, – последовал флегматичный ответ. – Я тщательно проверил ее утром.

– В конце концов, мог лопнуть баллон, – хватаясь за последнее, заметил Клеменс.

– Вчера я поставил новые. Они не могли лопнуть.

– Ну, так вот я лопну от твоих дурацких ответов! – разошелся Клеменс.

Педро величественно поклонился.

– Тогда лопнет все дело, сеньор, – рассудительно произнес он.

– Ах, господи, да помолчи ты, философ!

Педро снова поклонился с непроницаемым видом. Звонок телефона заставил Клеменса прыгнуть к столику с поспешностью, которую трудно было ждать. Трубка, сорванная им с рычага, тряслась в руке. Послушав, он крикнул:

– Вы не туда попали, черт бы побрал вас! – и швырнул трубку. Она упала на пол.

Слуга поднял ее, глубокомысленно осмотрел, водворил на место и заметил:

– Она стоит денег!

– Вот я накостыляю тебе! – грозно сказал Клеменс.

– Вы никогда не сделаете этого. Вы говорите вздор, с вашего разрешения.

– Ну, вот! Ну, вот и ты стал дерзить мне!

– Нет, я сказал правду. И посоветовал бы вам сесть. Настоятельно посоветовал бы. Иначе, прошу прощения, силой усажу вас в кресло.

– Не смей, не смей! – выкрикнул Клеменс, отстраняя слугу, вознамерившегося исполнить свою угрозу, и повалился в кресло. – Это конец, а?

– Нет, сеньор.

– Тогда будем ждать.

– Да, будем ждать.

Педро снова пристроился там, где стоял. Клеменс чиркал зажигалкой, а она не загоралась. Педро зажег спичку, Клеменс закурил трубку.

Едва первая синеватая струйка дыма поползла вверх, раздался отвратительно ноющий сигнал тревоги. Захлопали двери, послышались редкие торопливые шаги, чьи-то крики, плач ребенка. Потом людские толпища понеслись по улице, наполняя ее топотом ног, взревели сирены автомобилей первой помощи, прогрохотали пожарные машины. Педро потушил свет, оставив гореть торшер у кресла, где недвижно сидел Клеменс.

Когда Антон и Клара появились на площадке второго этажа, Педро предостерегающе поднял палец. Но старик не спал. Из-под приспущенных ресниц он видел перевязанную на скорую руку голову Антона, струйку крови, застывшую на его измученном лице.

Клеменс зашевелился.

– Спокойно, спокойно! – тихо сказал Педро. – Все хорошо.

Да, все хорошо. Все было хорошо, кроме сердца. А оно подкатилось к горлу, и спазма сжала его.

– Нам пришлось пострелять, – сказала Клара. – Но все-таки мы пробыли в эфире столько, сколько потребовалось. Они подтвердили, что сообщение принято.

– Спасибо, – прошептал Клеменс. – Спасибо, девочка.

Глава восемнадцатая.
БЕСЕДА О ГЛУБИННЫХ ПРОЦЕССАХ

1

Мюллер, как помнит читатель, приказал Плехнеру забраться в дом Клеменсов. В тот вечер ему не повезло – в окнах второго этажа свет горел до рассвета. В пятом часу утра из парадного подъезда вышел Педро и принялся надраивать медную доску с названием фирмы.

Плехнер ушел ни с чем. Утром в интендантстве сказали, что Клеменс-младший уехал в командировку.

– Куда?

– В Румынию, насчет поставок бензина.

Наконец Антон вернулся. В тот же вечер Плехнер явился к нему.

Надо было видеть гримасу отвращения на лице Педро, когда он сообщил Антону, кто ждет его в холле.

Антон распорядился приготовить кофе, коньяк и сказать Плехнеру, что, управившись с делами, он спустится вниз и будет рад видеть своего помощника по интендантству.

Покачав почему-то головой, Педро ушел.

Через несколько минут Антон сбежал по лестнице.

– Вы свободны, Педро, – сказал он, – Минутку! Мне не звонил полковник Лидеман?

– Нет, сеньор. – Педро незаметно для Антона подмигнул Плехнеру и ушел.

– Везет же этому хлыщу! – сказал Плехнер, взглядом водянистых глаз проводив слугу до двери.

– О ком это вы? – Антон жестом пригласил Плехнера пройти к нему в кабинет.

– О Руди, конечно.

– Мне странно слышать такие слова о Руди от его друга.

– Друг? Пустое, Клеменс! Да, я не отказываюсь от выпивок за счет этого балбеса, но дружить с ним? Нет уж, увольте! Он, видите ли, аристократ, а мы подонки из мюнхенских пивных, – поднимаясь по лестнице, разглагольствовал Плехнер. – Нам, к сожалению, не обойтись без этих чванливых индюков, проклятых банкиров и всей своры плутократов. Подумать только, Руди – командир дивизии! Уж будьте покойны, он не вернется из России с пустыми руками! А нам с вами до конца войны торчать в интендантстве… – Плехнер махнул рукой.

Они вошли в кабинет Антона, сели за низкий круглый стол.

– И в интендантстве можно делать большие дела, – заметил Антон. Он налил кофе и медленно пил его, недоумевая, к чему это позднее посещение.

Плехнер фыркнул.

– Только не при таком начальнике, как вы, Клеменс. Теперь мы только облизываемся, слушая легенды, как наживались интенданты в блаженные времена. При вас гроша не украсть!

– Вы льстите мне.

– А ради чего? Нет, Клеменс, скажу честно, мне очень приятно работать с вами, вы неподкупны, как апостол Павел. Вот, например, контракт с фирмой Бати…

– Я не знаю о нем…

– Я под вечер забежал на службу, и мне сказали, что завтра наши должны оформить с Батей договор на поставку одного миллиона пар сапог для армии. Боже мой, в прежние времена интенданты оторвали бы от этого контракта жирный кусок! Кстати, почему бы не послать меня к этим проклятым чехам? Уж я-то не позволю им оплести нас.

– Ладно, поговорю с начальством, – пообещал Антон – Какие новости?

– Ничего особенного. Сокращаем фронт… Надо же выдумать такую деликатную формулу, чтобы оправдать разгром. Что-то не везет нам в последнее время. Очень много недовольных военным и политическим руководством фюрера. – Из-под белесых ресниц Плехнер внимательно вгляделся в Антона.

– Так уж повелось в мире: все победы приписывает себе полководец, все неудачи сваливают на него.

– И в подходящий момент его убирают, вы это хотели сказать?

– Думаю, чаще бывает так: тот, кого собираются убрать, убирает недовольных. И вешает их.

– Да, конечно. Болтают о каком-то заговоре. – Плехнер зевнул.

– Заговор против кого?

– Против фюрера.

– Не слышал.

– Неужели ваш приятель Руди не сболтнул вам об этом?

– Ну, во-первых, он такой же мой приятель, как ваш друг. Во-вторых, Руди занимает такой пост, который отучает людей от болтовни. В-третьих, к чему бы он стал болтать со мной о каком-то там заговоре? У нас с ним дела посерьезней. Он кругом должен нам, и я просто выбился из сил, сводя наши запутанные расчеты. А пакет, в котором мы храним его векселя, просто намозолил нам глаза. – Антон вынул из сейфа зеленый пакет, разбухший от бумаг. – Вот видите, чуть ли не килограмм веса! – шутливо заметил он.

Плехнер заглянул в пакет и вернул Антону. Сорвалось!…

– Ничего, – скрывая разочарование, проговорил он. – Руди скоро уедет на фронт и притащит оттуда гору добра, чтобы рассчитаться с вами. Впрочем, ну его ко всем чертям, этого балбеса! Поговорим о чем-нибудь более интересном. Между прочим, давно хотел сказать вам, Клеменс. Мне очень импонирует одна ваша черта: вы очень целеустремленный человек и, как мне кажется, не догматик. И я очень ценю ваше доброе отношение ко мне.

– К вам я отношусь, как и ко всем в интендантстве, как ко всем.

– Если хотите, я мог бы сообщать вам… Поверьте, просто из дружеских чувств… Я мог бы сообщать кое-какие сведения, представляющие интерес для вас.

– Да? – Антон насторожился.

– Скажем, о настроениях среди генералитета и приближенных фюрера, о делах на фронте…

– Благодарю. Для меня эти вещи не представляют ни малейшего интереса.

– Но ведь я ничего не попрошу взамен.

«Уж не пронюхал ли он о наших отношениях с Лидеманом?» – подумалось Антону. Вслух он сказал:

– Еще раз благодарю, но мне решительно ничего от вас не надо, с чего вы взяли?

– Вы не так меня поняли, Клеменс, – смешавшись на секунду, заметил Плехнер. – Дружба всегда должна быть бескорыстной, не так ли? Например, ваша дружба с Лидеманом… Но он ваш должник, а я предлагаю вам искреннюю дружбу. И, поверьте, она может отвечать моим и вашим интересам. Мне кажется, что такой умный и прозорливый человек, как вы, не может не задумываться о судьбах этой страны.

Подобие двусмысленной улыбки мелькнуло на губах Антона и тотчас исчезло.

– Я задумываюсь о судьбе страны в той же мере, как и все живущие в ней.

– Таких, как я и вы, не так уж много здесь, не правда ли?

– Конечно, каждая личность, в общем-то, неповторима, – уклончиво ответил Антон.

Плехнер притворился, будто он восхищен его словами.

– Очень умно сказано! Так вот, Клеменс, иные неповторимые личности с вершины своего холодного и всеохватывающего ума, с тех высот, какие они занимают в государстве, могут беспристрастным взглядом обозревать действительность, окружающую их. Даже для некоторых людей, стоящих близко к фюреру, стало ясно, что Германия, увы, катится в бездну, неужели вам это не понятно?

– Что вы, что вы! – с видом безгрешного агнца вскричал Антон. – С вершин нашего холодного и всеохватывающего ума мы наблюдаем блистательные победы и всеобщее обожание фюрера!

Плехнер не мог взять в толк – дурака валяет Антон или не понимает его.

– Пока да. Но сравним Германию с океаном, на поверхности которого еще вздымаются волны ликования. Впрочем, они совсем не такие могучие, как в недавнем прошлом. Мы-то знаем, в глубинах океана идет своя, совсем другая жизнь. И мы обязаны помочь тем, кто в недосягаемых глубинах думает о спасении Германии! – патетически закончил Плехнер.

– Простите, – перебил его Антон, – но вы сами сказали, что она катится в бездну. Где уж спасать то, что валится туда?

– Этот процесс можно остановить. И время для этого есть, и средства тоже.

– Какие же?

– Устранение тех, кто тащит страну в бездну.

Наступило молчание. Антон курил с самым беспечным видом.

– Вряд ли нам нужна Германия, где будут царить хаос, голод и мрак, – добавил Плехнер.

– Кому это «нам»? – в лоб спросил Антон.

– Очевидно, тем, кто придет сюда с Востока, чтобы встретиться с теми, кто рано или поздно придет с Запада.

Плехнер пил кофе, не спуская глаз с Антона.

– Видите ли, насколько я осведомлен… по газетам, разумеется, Восток и Запад вряд ли обуреваемы одной и той же конечной целью. Одни, судя по разговорам, хотят видеть Германию бастионом или защитным валом, который сдержал бы напор идей, идущих с Востока. Другие, напротив, приветствовали бы Германию, принявшую хоть частичку этих идей. Кроме того, как я слышал, наши правительственные круги уверены, что в конечном счете союзники непременно передерутся. Другие хотя и отрицают эту возможность, но рассчитывают на отчаянную идеологическую битву между ними. Так что говорить о каких-то общих идеалах – пустое занятие.

Плехнеру надоели отвлеченные рассуждения Антона, и он резко прервал его:

– Конечная цель! Идеалы! Разве сейчас не в том главное, чтобы любыми путями прекратить бойню?

Последующими словами Антон поставил Плехнера в тупик. Ему показалось, что Клеменс-младший осведомлен о его связи с гестапо.

– О, я верю благородству ваших побуждений, – с иронической улыбкой возразил Антон, – но не слишком доверяю тем, кто… как бы сказать поточнее… ну, скажем, распоряжается вашими действиями и мыслями.

– Я вижу, вы завзятый дипломат, – скрывая злость, буркнул Плехнер.

– И наша фирма зависит от колебания биржи. Биржа тотчас откликается на малейшее колебание международных весов, Мы обязаны дипломатничать порой, дабы не подвести под удар фирму. Только и всего.

Поняв бесполезность дальнейшего разговора, Плехнер поднялся.

– Ну, до свидания. Жаль, очень жаль, Клеменс, что скрытничаете с людьми, очень уважающими вас. Впрочем, ладно. С вашего разрешения, зайду-ка я в пивную и допью свою дневную порцию.

– Не смею отвлекать вас от столь увлекательного занятия, – Антон нажал кнопку. Появился Педро, – Проводите господина Плехнера.

Антон налил чашку кофе и, позабыв о ней, долго смотрел на дверь, за которой скрылись Педро и Плехнер, соображая, к чему этот поздний визит. Контракт с Батей – пустой предлог, Плехнер мог сказать о нем утром. И этот разговор о «глубинных процессах». Провокация, ясно. Но не только ради нее приходил Плехнер… Антону недолго пришлось гадать. Вернулся Педро. Он был очень взволнован.