Текст книги "Искатель, 2005 №1"

Автор книги: Николай Буянов

Соавторы: Кирилл Шаров,Песах Амнуэль
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 12 страниц)

– Изготовили себе копию?

– Ну… Да.

– Зачем?

– Это имеет отношение?..

– Почему-то вы изготовили себе копию ключа от помещения, которое вам не принадлежало.

– Не знаю. Мне показалось, что это может пригодиться.

– И пригодилось, – кивнул Манн. – Не только сегодня, но, может, и позавчера ночью?

– Нет! – вскинулся Кейсер. – Не нужно на меня…

– При нашей первой встрече вы так и не сказали, где находились тем вечером.

– С женщиной я находился, разве это непонятно? И я не могу назвать ее имя и адрес. Вы ведь это хотели спросить, верно? А если моя жена узнает… Мы женаты недавно, и я…

– И вы туда же, – вздохнул Манн. – Все это очень неубедительно. Я имею в виду то, что ключ лежал у вас шесть лет, и ваше так называемое алиби. И то и другое легко проверяется. Если, к примеру, окажется, что ключ сделан неделю назад или еще позже… Вы понимаете?

– Чего вы от меня хотите? – с тихим отчаянием спросил Кейсер.

– Правду, конечно!

– Правду, – с горечью произнес издатель. – В этом деле нет правды. Вообще. Ее не существует, понимаете?

– Нет, – отрезал Манн. – Правда – это то, что происходило реально, на самом деле. Ведь происходило же на самом деле что-то?

– В том-то и дело, что я не знаю. Может, происходило, может, нет.

– То, что делали лично вы. Давайте без философии.

Слово показалось Манну имеющим двоякий смысл, но возникшая мысль не пожелала задерживаться в сознании, а нырять за ней в глубину собственной памяти Манн не хотел и потому повторил:

– Итак, ваши действия. С момента, когда вы узнали, что Ритвелд устраивает выставку.

– Я подумал, что это он напрасно… Напоминать о тех временах. Совершенно ни к чему. Я ему позвонил. Спросил, зачем он это делает. Он сказал: «Мои картины. Они должны жить». Но голос был… Мне показалось, что Христиан чего-то боится. И вообще странная выставка – один день. Естественно, толпа. Я пришел. Хорошие картины, да. Они и тогда были замечательные, хуже не стали. Увидел Ритвелда, но подходить не стал. Зачем? Там еще был Альберт. Мы столкнулись в дверях, и он сказал: «Они стали лучше». Ну, не знаю. Может картина стать лучше от того, что пролежала семь лет в запасниках? Я сказал: «Надо поговорить». «Хотите сделать заказ?» – спросил он. «Может быть», – сказал я. Но говорить нам нужно было о том, как быть, если страховая компания заинтересуется…

– Почему там должны были заинтересоваться? Ритвелд утверждал, что это новые картины. Вам кто-то…

– Да. За день до выставки. Странный голос, на кого-то похож, но на кого – я и сейчас не знаю. Позвонил поздно вечером и сказал: «Эти картины, которые выставляет Ритвелд. Подлинники. Те, что сгорели». И что-то еще о том, что надо бы заплатить, чтобы кто-то, кому не следует об этом знать… Я бросил трубку, а потом подумал, что зря.

– Номер звонившего…

– Определитель не показал. Номер был блокирован. Я хотел поговорить с Альбертом. Может, ему тоже…

– А если это он и звонил? Хотел заработать. Ведь кроме него и Ритвелда никто не знал о вашей афере. Вы могли об этом подумать.

– Нет, я не… На Альберта голос не был похож совершенно.

– Хорошо. Вы договорились с Койпером о встрече. Что дальше?

– Он сказал: «Приходите вечером». Я… Я уже вам сказал – у меня уже была назначена… «Но я освобожусь поздно, – сказал я, – часов в двенадцать». «Приходите в двенадцать», – сказал он.

– Как трогательно, – вздохнул Манн. – Жаль, что это неправда.

– Что неправда?

– То, что вы рассказываете. Это уже вторая версия. Если третья тоже окажется фантастической, я, пожалуй, передам их Мейдену, ему будет интересно.

– Послушайте! – воскликнул издатель. – Я хочу выпить! У меня в горле пересохло.

– И потому вы никак не решитесь сказать правду?

– Там, в шкафчике, коньяк…

– Ну да, вы же здесь все обшарили. Доставайте, все равно ваши отпечатки есть уже на всех предметах. Спасибо, я пить не буду. Можете считать, что я на работе.

Кейсер точно знал, где что лежит. Плоская бутылка «Наполеона» – на верхней полке, рюмки – в левом шкафчике снизу. Он достал две, но одну, встретив недовольный взгляд Манна, поставил на место. Налил себе по самый край – рюмка, впрочем, была небольшая, граммов на пятьдесят, – и выпил мелкими глотками.

– Легче? – участливо спросил Манн. – Теперь поставьте на место бутылку, а рюмку помойте, протрите полотенцем и тоже поставьте в шкафчик. Зачем создавать сущности сверх необходимого?

– Какие сущности? – вскинулся Кейсер. – Ах, вы это фигурально…

Прежде чем сделать так, как посоветовал детектив, Кейсер налил себе еще рюмку и выпил залпом.

– Теперь, – сказал Манн, – вы можете наконец сказать правду. Хотите, я начну?

– Начните, – согласился Кейсер. – Все равно, то, что происходило на самом деле, вам никогда и в голову не придет. А если расскажу, вы не поверите. Какой же смысл?..

– Тогда прервите меня, если я начну ошибаться. Полагаю, шантажист вам действительно звонил. И с Койпером на вернисаже вы действительно говорили. Но к себе он не звал. «Давайте встретимся в десять, – предложил он, – в кафе «Мендельсон»…

– «Мендельсон»? Почему «Мендельсон»? – поднял брови Кейсер. – В жизни туда не пойду, и Альберт это прекрасно знал. Он предложил встретиться в кофейне Эккермана. На Дамраке.

– Это уже теплее, – пробормотал Манн. – Продолжайте в том же духе.

– Я… Я действительно был у женщины. Ушел в половине десятого, она обиделась… Неважно. Альберт ждал меня, я рассказал ему о странном звонке. Оказалось, тот же голос звонил и ему. Удивительно, но оба мы подумали о Христиане. Мы не считали его способным на такие выходки, в конце концов, семь лет прошло… Да ведь и сам Христиан сидел в этой лодке, и если шантажировать… В общем, сейчас эта мысль кажется мне нелепой, а тогда на нас обоих будто затмение нашло, мы только о Христиане и говорили, и говорили о картинах, они стали за эти годы какими-то… не другими, и я, и Альберт прекрасно помнили все детали, нам не нужно было мнение экспертов, мы оба видели – Христиан не рисовал новых картин, он выставил те, старые, но теперь картины производили иное впечатление. Они… это действительно были шедевры, в то время как прежде о них можно было сказать: «Замечательно. Дорогие пейзажи. Классная, профессиональная работа». Шедевры? Вряд ли…

– Мы говорили об этом, – продолжал Кейсер, глядя на лежавшие на коленях ладони; время от времени он поднимал взгляд на Манна, будто для того, чтобы убедиться: детектив никуда не исчез, сидит, слушает, не записывает, а запоминает, память у него, значит, хорошая, молодой еще. – У Эккермана закрывают рано, в одиннадцать, и, когда нас попросили, мы еще не закончили разговор; я предложил посидеть у него, это недалеко, вы знаете, а ко мне дальше, да и жена…

– Дверь должна была хлопнуть, когда вы входили, – сказал Манн.

– Что? Дверь? Да, есть у нее такое свойство. Но Альберт как-то умел… У него получалось… Больше ни у кого. При чем здесь дверь? Это важно?

– Нет, – сказал Манн. – Продолжайте. Вы пришли сюда…

– Сидели здесь, как с вами сейчас, я – на этом самом месте, Альберт – на вашем. Немного выпили, думали, что делать с шантажистом, решили подождать, будет ли второй звонок, было уже за полночь, когда…

Кейсер замолчал, поднял ладони к лицу, приложил к щекам и застыл, неподвижно глядя в какую-то точку на стене позади Манна. Детектив медленно обернулся – ему показалось, что сзади стоит кто-то, кого издатель не ожидал увидеть и поэтому пришел в совершенное замешательство, но никого там, конечно, не было – стена, на которой висела доска с ножами, рядом – кухонный шкафчик, белый, с коричневыми пластиковыми ручками.

– Когда – что? – спросил Манн, не выдержав молчания.

– Он вон там и появился, за вашей спиной, – проговорил Кейсер. – Секунду назад не было, и вдруг – стоит. Я его сразу увидел, а Альберт смотрел в мою сторону и обернулся, когда я… Так странно, будто он услышал наш разговор и пришел…

– Кто? – вскричал Манн.

– Ну… Христиан. Он там стоял и смотрел на Альберта. Откуда он появился? Не в дверь. Подавно не в окно. И не из шкафа же, на самом деле… Альберт протянул руку, думал, наверно, что это призрак, рука уперлась Христиану в грудь, я видел, как пальцы Альберта сминали рубашку, на Христиане была его желтая рубашка в коричневую полоску, он был в ней на вернисаже…

«Альберт, я принес тебе кое-что», – сказал он и достал из кармашка маленькую коробочку. Что на ней было написано, я не видел, а лежали капсулы розового цвета. Христиан достал одну, положил на ладонь и протянул Альберту.

«Ты как сюда попал?» – спросил Альберт. Он будто не видел капсул и коробочки тоже, его совершенно вывело из равновесия появление Христиана, дверь ведь из кухни была закрыта, окна тоже…

«Положи в рот и проглоти», – сказал Христиан, не отвечая на вопрос. Он разжал Альберту ладонь, вложил в нее сначала одну капсулу, затем вторую, третью, а тот стоял и смотрел, я тоже не мог сказать ни слова, у меня язык будто рассохся, ужасно хотелось выпить, и я налил себе коньяка… А потом…

Кейсер опять надолго замолчал, но на этот раз Манн не стал его подгонять, надо же было дать человеку подумать, приправить свое сочинение нужными деталями, подробностями, выпил издатель изрядно, но не настолько, чтобы не понимать, каким нелепым выглядел его рассказ и что сказал бы, услышав его, старший инспектор Мейден.

– Потом, – закончил Кейсер неожиданно твердым голосом, будто действительно за эти минуты точно все обдумал, решил, какой линии поведения следует придерживаться, и произносил теперь текст, в котором каждое слово стояло на своем, единственно возможном месте, – потом Альберт, будто под гипнозом, положил в рот одну капсулу за другой, Христиан протянул ему стакан с водой – налил из-под крана, – и Альберт запил. Я видел их обоих в профиль – Альберта слева, Христиана справа. Христиан забрал у Альберта стакан, поставил на столик… Сейчас там ничего нет, наверно, полиция забрала на экспертизу. Ничего не найдут, там была обычная вода… Коробочку Христиан на моих глазах бросил в мусорное ведро – вон там оно, под раковиной, видите, оно пустое, наверно, и оттуда полиция все вымела, и тогда я не понимаю, почему они сразу не поняли, как умер Альберт. На моих глазах… Лицо его перекосилось… боль, наверно, была адская, руками он схватился за живот, согнулся пополам и повалился на пол, я его не видел из-за стола, и ноги у меня не двигались, то ли от выпитого, то ли от страха или какого-то другого ощущения… Я смотрел на Христиана, который смотрел на Альберта, и по тому, как реагировал Христиан, мог представить, что происходило… Он стоял и смотрел, внимательно, с участием – да-да, на лице его было участие и сожаление, и горечь, и печаль, а потом все кончилось, и лицо Христиана стало спокойным, он вздохнул, посмотрел в мою сторону, и у меня создалось впечатление, что меня он не видел. Дверь в комнату видел, она была закрыта, я это знал, а меня самого – нет. Вам наверняка знакомо это ощущение: когда смотрят будто сквозь тебя и не видят в упор… А потом он исчез.

– Исчез, – повторил Манн, давая понять, что с этим определением надо бы серьезно разобраться.

– Исчез, – кивнул Кейсер. – Как кадр в кино меняется, знаете – был человек, и нет, другая сцена пошла. Я помню, что мыслей у меня никаких не осталось. Стоял и пытался из-за стола разглядеть, как там Альберт. Долгое время мне и в голову не приходило сделать несколько шагов… А он лежал мертвый, это я много позже понял, когда пришел в себя. Мертвый – и ничего нельзя было сделать. И я рядом. И больше никого. Я испугался – а вы не испугались бы? Рюмку, из которой я пил, сунул в карман брюк – понятия не имею зачем, можно было помыть под краном и оставить… А в мусорное ведро даже не заглянул – совсем в тот момент не подумал о коробочке. Протер платком ручки дверей и ручки кухонного шкафчика, а больше ничего здесь не трогал, все было как в тумане, мне мерещилось, что сейчас из угла выйдет Христиан и заставит меня тоже проглотить эту ужасную… Очнулся на улице, даже не около дома, а на Дамраке – почему я пошел в ту сторону, не имею понятия. Домой вернулся около часа ночи, жене сказал, что дела задержали, она не поверила, мы поспорили… Вам это интересно? Нет? Вы хотели услышать – услышали. Как – яснее вам стало? Понятнее?

– Любопытная история, – пробормотал Манн. – Что вы здесь сегодня искали? Не договор, верно?

– Коробочку, естественно. Мусорное ведро оказалось пустым, но у меня… Я уже не был уверен, что Христиан положил коробочку именно в ведро. Может, в один из нижних шкафчиков? Или в верхний? Или еще куда-то. Воспоминания расплывались, я боялся… а может, надеялся, но скорее все-таки боялся, что вообще все забуду…

– Мне вы рассказали множество деталей, – напомнил Манн. – Похоже, на память вам жаловаться не стоит. Или на работу воображения?

– Я же сказал, что вы мне не поверите, – печально произнес Кейсер. – Я и сам не поверил бы в такую историю. Бред, верно?

– Конечно, – кивнул Манн. – Знаете, неплохой вариант – если вас обвинят в убийстве.

– Меня?! – вскинулся Кейсер. – Почему меня? Полиция не знает о нашей сделке. Почему я? У меня нет мотива!

– Зато наверняка где-нибудь в этой квартире остались ваши отпечатки. Вы говорите, что протерли ручки дверей, но уверяю вас, оставили массу отпечатков там, где сами не ожидали. Вам в голову не пришло их стирать, а полицейский эксперт методично все проверил… Так я о чем? Ваша версия в полиции будет воспринята на ура. Совершенно очевидно – подозреваемый понимает, что улики против него, и начинает симулировать сумасшествие.

– Я не сумасшедший!

– И может, даже не симулировать, – невозмутимо продолжал Манн. – Может, он действительно того… Известно, что психически больные люди очень редко сами себе дают в этом отчет. Они считают себя здоровыми…

– Господи… – пробормотал Кейсер. – Что я должен сделать, чтобы вы мне поверили?

– Найти коробочку, – объяснил Манн. – Только найти – и не трогать. Ваших пальцев там быть не должно. И пальцев Альберта. Только Ритвелда. Тогда… Но вы ведь не нашли коробочку.

– Наверно, полиция нашла…

– Нет, – покачал головой Манн.

– Тогда не знаю…

– Еще одно таинственное исчезновение, – констатировал Манн. – Пожалуйста, посидите спокойно, ничего не трогайте и желательно – не двигайтесь, чтобы я не нервничал попусту. А я посмотрю. Все-таки у меня больше опыта, согласитесь.

– Да-да, конечно, – пробормотал Кейсер и застыл, сложив руки на коленях. Голову он все-таки поворачивал и за действиями детектива следил очень внимательно. Время от времени говорил: «Нет, там я тоже искал», – но тут же замолкал.

Чтобы осмотреть комнату, Манну понадобилось около получаса, коробочку он не нашел, да и не надеялся, что ему повезет. Из бокового кармана куртки Кейсера то и дело раздавались приглушенные звуки – звонил мобильник, но издатель даже не пытался достать аппарат и ответить.

– Кто вас все время домогается? – спросил Манн, закончив осмотр. – Время вроде бы позднее.

– Жена, – сказал Кейсер, не шевельнувшись. – И именно потому, что время позднее.

– Она беспокоится? Ответьте, наконец, иначе соседи снизу проснутся.

Кейсер вытащил из кармана продолжавший звонить аппарат, посмотрел на дисплей, нахмурился и сказал с недоумением:

– Это не… Номер… Что-то я не…

– Ответьте, – предложил Манн.

– Слушаю, – сказал Кейсер, нажав на кнопку. Даже в холодном свете люминесцентной лампы видно было, как побледнел издатель, взгляд его стал пустым, как внезапно пересохший колодец. Почему-то Манн почувствовал побежавшие по спине мурашки, неожиданный ужас, охвативший Кейсера, передался и ему. Манн не был восприимчив к чужим эмоциональным состояниям, но сейчас ему передалась не эмоция, а нечто более глубинное – мгновенно пересохло во рту, нестерпимо захотелось выпить, причем почему-то не воды, что было бы по крайней мере естественно, а чего-нибудь покрепче, лучше – коньяка, которого Манн терпеть не мог. Он вспомнил о плоской бутылке, стоявшей на верхней полке шкафчика, и рука потянулась сама, Манн открыл левую дверцу, но бутылки не увидел – на полке лежала маленькая плоская белая коробочка, в каких продают лекарства, надпись Манн разглядеть не мог, нужно было взять коробочку в руку, но сделать это детектив не сумел бы ни при каких обстоятельствах – не то чтобы это было тяжело или неприятно, он просто знал, что не сделает этого даже под дулом пистолета, скорее умрет, чем дотронется до коробочки, и почему возникло такое неодолимое чувство, он не мог понять тоже, полное непонимание собственных желаний, поступков и состояния представлялось Манну самым странным и страшным, что могло с ним случиться, рука так и осталась поднятой, но, потеряв способность координировать свои движения в пространстве, он неожиданно услышал все, что говорил по мобильнику собеседник Кейсера. Голос был Манну не знаком, а слова…

– Здравствуй, Питер… Что ты делаешь в моей квартире? Уходи. И сыщика уведи, нечего вам у меня делать.

– Это ты… Ты не…

– Да. Только ты все равно ничего не понимаешь. И не поймешь. И не надо. Просто уходи. И сыщика уведи. А с Христианом я разберусь сам. Ты меня понял?

– Я…

– Понял или нет?

– Я… Да. Понял.

– Ну все. До встречи.

– До… Я не…

– Понятно, что ты не. Пока не. И еще не известно, до каких пор – не.

Голос в телефоне замолчал, и тишина – Манн слышал ее, хотя и не понимал, как это возможно, – настала такая, будто аппарат выключился вообще, не из сети даже, а вообще из мира, если мир – это какая-то информационная сеть, живая и, возможно, разумная.

– Гос-споди, – сказал Кейсер и уронил телефон.

– Что это было? – не узнавая собственного голоса, спросил Манн. – Кто? Я все слышал, что вам говорили. Это ведь не мог быть Койпер.

– Голос Альберта. – В глазах Кейсера по-прежнему была пустота, и говорил он, будто камни языком перекатывал, понять слова было трудно, но с каждым произнесенным словом жизнь будто возвращалась, и в конце фразы издатель сорвался на крик: – Я узнал голос, это он, но ведь Альберт мертвый, мертвый, мертвый!

– Успокойтесь! – резко сказал Манн. – Теперь-то уж точно понятно, что кто-то вас мистифицирует, запугивает. Кому-то надо…

– Я узнал голос!

– Точно это определить мог бы только полицейский эксперт по представленной записи, а этот разговор, конечно, не записывался, в вашем телефоне нет такой опции, верно?

– Нет, – поник Кейсер. – А… Христиан? Вы хотите сказать, что и это была… мистификация? Как это возможно?

– Скорее всего, – сказал Манн. – В наш век… Голограмма, например.

– Голограмма, заставившая Альберта принять яд? – с сарказмом спросил Кейсер. – И коробочки в мусорном ведре не оказалось…

Вспомнив, Манн протянул руку и достал с полки кухонного шкафчика плоскую коробочку. Держа ее двумя пальцами за грани, детектив протянул коробочку Кейсеру и спросил:

– Эта?

Издатель отшатнулся от Манна, как от прокаженного.

– Да, – сказал он, бросив на коробочку единственный взгляд. – Вы ее сами подкинули? Ничего там не было – я искал.

– Я тоже, – задумчиво сказал Манн. – Ничего там не было – вы правы. Несколько минут назад не было. Потом зазвонил ваш мобильник…

– И что? – не понял связи Кейсер.

– Не знаю, – признался Манн. – Надо подумать. Все это должно иметь простое объяснение. Очень простое – чем более таинственным выглядит дело, тем на самом деле оно проще. Надо только понять причину. Способ.

– Способ? Из ничего является Христиан… Альберт умирает… Звонит мне с того света… Какой способ? Какой?!

Манн аккуратно завернул коробочку в салфетку, положил находку в карман куртки, внимательно огляделся и сказал:

– Все. Хватит. Зачем вы сюда приходили? За этой коробочкой? Мы ее нашли. Уходим, делать здесь больше нечего. Закончим разговор в другом месте.

– Мы еще не закончили? – тоскливо спросил Кейсер.

Манн не ответил. Подтолкнув издателя к выходу, он направился в прихожую, открыл тугую дверь на лестничную площадку, пропустил Кейсера и медленно, сантиметр за сантиметром, начал закрывать дверь. Хлопнет или нет? Не нужно, чтобы хлопнула. Если хлопнет, проснется Хельга. Выглянуть она не успеет – пока перелезет с кровати на коляску, – но стук запомнит и непременно скажет Мейдену. Если, конечно, старший инспектор еще не забыл о простом деле умершего от инфаркта художника.

Манн с усилием удержал дверь от удара о притолоку, и вроде бы все закончилось благополучно, без малейшего звука, но в самый последний момент, когда, казалось, дверь уже плотно закрыла проем, что-то громко щелкнуло, и с гулким стуком дверь захлопнулась, подтвердив свою репутацию.

– Что же вы… – начал Кейсер.

– Черт! – прошипел Манн. – Это какое-то… Я же держал ее до последнего…

На лестнице был полумрак, горели только слабые лампы над лифтовыми дверьми, Манн и Кейсер спустились тихо, будто и не касались пола, летели по воздуху – когда проходили (пролетали?) мимо квартиры Веенгартенов, Манну показалось, что в глазок кто-то смотрит, но это, конечно, было игрой воображения. На первом этаже в холле горел яркий свет, дверь на улицу открылась легко и так же легко за ними закрылась – без шума, лишь наборный замок мигнул зеленой и красной лампочками, отгородив дом от нежелательных посетителей.

– Господи, – сказал Кейсер. – Это какой-то кошмар… Мне надо домой. Давайте поговорим завтра. Хотя я не знаю, о чем нам еще говорить. Пожалуйста…

– Где ваша машина? – спросил Манн.

– Зеленый «Рено», видите?

– Вижу. Кто это там стоит? Ваша жена?

Кейсер тихо застонал и схватил Манна за локоть.

– Доброй ночи, – сказала женщина, выйдя из тени. – Я вас жду больше часа. Вы что-нибудь нашли?

– Господи, Кристина, – пробормотал Манн. – Как вы напугали господина Кейсера…

Они заняли столик в глубине зала, официант принял заказ – Манн заказал черный кофе, Кристина ледяного апельсинового сока, а Кейсер попросил чего угодно, лишь бы покрепче, – и на какое-то время повисло вязкое, тяжелое, как облако ядовитого газа, молчание. «Мартиник» был открыт круглые сутки, здесь можно было сидеть за единственной бутылкой пива хоть неделю, и никто не подойдет, пока посетитель сам не подаст официанту знак. Музыки не было никакой, но гул тихих разговоров создавал ощутимый звуковой барьер, отделявший, помимо тонких перегородок, кабинки друг от друга.

– Кого вы ждали, Кристина? – спросил Манн. – Меня или господина Кейсера?

– Вас, – сказала журналистка. – О присутствии там господина Кейсера я даже не подозревала.

– Знаете, Кристина, – улыбнулся Манн, – после нашего разговора я все время думал о том, под каким предлогом мне вам позвонить и договориться о встрече. Вроде бы все вопросы я вам задал и больше ни о чем…

– А позвонить просто так, – перебила Кристина, – и пригласить в ресторан вам мешало ваше самолюбие?

– Нет, – Манн покосился на издателя, сидевшего с отрешенным видом и дожидавшегося то ли чего-нибудь крепкого, чтобы выпить, то ли чего-нибудь успокаивающего, чтобы прийти в себя. – Просто я решил, что вам со мной будет неинтересно. В живописи я так мало понимаю…

– Думаете, я понимаю больше? – рассмеялась Кристина. – Я о ней пишу, это так. Видела множество картин – от бездарных до гениальных. Могу каждую из них разобрать на составляющие, разбираюсь в стилях, школах и направлениях. Но если вы думаете, что я понимаю, как в голове художника – я имею в виду не мазилу, а настоящего живописца, – как в его голове рождается идея, – не композиция, не цветовая гамма, – именно идея… Я не представляю, а ведь это самое главное, что присутствует в любом творчестве. Идея, мысль, наитие. Почему у одного человека все это есть в избытке, а другой – пустое место?

– Вы меня поражаете, – пробормотал Манн. – Я часто думаю о том же самом.

Официант принес кофе и сок, а для Кейсера рюмку «кальвадоса», и удалился, улыбнувшись Кристине такой тонкой, исчезнувшей сразу после своего появления улыбкой, что Манну, с одной стороны, почудилось, что они давно и хорошо знакомы, а с другой – что ему всего лишь почудилось. Он подумал о том, что именно Кристина выбрала это кафе и привезла их сюда на своей машине, но выводов делать не стал, представляя, куда они могут его завести. Впрочем, какая разница? Но ему почему-то было неприятно думать, что Кристина и этот молодой парень, приехавший из одной из стран Магриба…

– Вы хотели что-то мне сказать? – спросил Манн, отогнав ненужные мысли. – И как вы меня нашли?

– Ватсон, это очень просто, – важным голосом произнесла Кристина и, не выдержав, прыснула. – Послушайте, Тиль, вы думаете, только профессионал умеет складывать два и два? Вы занимаетесь делом о смерти Койпера. С Рит-велдом вы уже говорили, были у него в мастерской. С Кей-сером… – Кристина покосилась на издателя, сосредоточенно сосавшего из своего бокала, – с ним вы тоже общались до нашего с вами разговора. Из всей троицы оставался сам погибший – я бы на вашем месте непременно отправилась изучить его жилище. Ну, я так и сделала. Ваша машина стояла перед домом, свою я поставила неподалеку и стала ждать. Довольно долго, хотя я и приготовилась…

– Могли бы позвонить, – сказал Манн, – и не пришлось бы ждать, я бы к вам спустился.

– Чтобы я оторвала специалиста от работы? – удивилась Кристина. – Может, вы там занимались поисками важной улики, а я…

– Ну ладно, – сказал Манн, – давайте перестанем ходить вокруг да около. Вы хотели что-то сказать. Что-то вспомнили, верно? Очень важное.

– Я не знаю, важное или нет, – медленно проговорила Кристина, – но действительно кое-что вспомнила.

– На вернисаже?

– Нет. – Она медлила, и Манн подумал, что девушка не хочет говорить при Кейсере. Проследив за его взглядом, Кристина покачала головой. – Нет, – повторила она, придав слову другой уже смысл. – Я вышла из галереи, была разочарована, картины мне не понравились… Я шла к машине и думала, как писать статью – жестко и обидно или помягче, чтобы Ритвелд… И вдруг увидела… Я прекрасно слышала звуки города, то есть я хочу сказать, что ни на секунду не подумала, что со мной что-то не в порядке… Но я увидела одну из картин. Не картину, а место, где стоял Ритвелд, когда писал тот пейзаж. Солнце заходило за резко очерченный склон далекой горы. Бордовое, мрачное небо тоже было пурпурно-бордовым внизу и желтоватым в зените; там висело, как полотенце на гвозде, серое облако, похожее на цыпленка-табака. Предгорье погрузилось во мрак, но тени остались: то ли это были куцые деревья, под которыми лежали дохлые звери, то ли какие-то полуразложившиеся создания, убитые или умершие своей смертью. Это был потусторонний мир, я точно знала, что мир этот находится по ту сторону чего-то, я будто перешла границу, шагнула и оказалась там, и нужно шагнуть назад… Я так и сделала – и хорошо, что успела, звук сигнала я услышала мгновением раньше, когда еще была там… Я переходила улицу, и из-за поворота… В общем, я успела отскочить, и грузовик промчался мимо, вы представляете, как я испугалась?

– Могу себе представить, – пробормотал Манн, думая все же не о грузовике, едва не сбившем Кристину, а об ее описании, удивительным образом совпавшем с его собственным впечатлением от первой картины, увиденной в мастерской художника. Он ведь так же об этом думал, теми же словами передавал свои ощущения, и облако в зените действительно видел похожим на распластанного цыпленка…

– Но это не все, – продолжала девушка. – Я оступилась и упала бы, если бы меня не поддержал мужчина. Я механически его поблагодарила и пошла дальше сама не своя, и только когда села в машину, подумала, что это тоже было странно, не менее странно, чем мое странное видение. Мне помог Ритвелд, но этого быть никак не могло – я точно знала, что он остался в зале, незачем ему было выходить следом за мной на улицу, да он и не успел бы: я видела, уходя, что он стоял в толпе посетителей в самой глубине галереи… Христиан взял меня под руку, спросил… Что же он спросил? «С вами все в порядке?» Примерно так. И ушел. Впрочем, не знаю – ушел ли. Я на какое-то время отвлеклась, приводила себя в порядок, а когда подняла взгляд, Ритвелда не было. Ни рядом со мной, ни вообще.

– Показалось! – с неожиданным ожесточением воскликнул Кейсер, внимательно слушавший рассказ Кристины. – Все, к черту, показалось! Все здесь, ко всем чертям, кажется!

– Успокойтесь, Питер, – сказал Манн. – И вы, – продолжал он, обращаясь к Кристине, – искали меня, чтобы об этом рассказать? Только об этом?

– Почему вы думаете, что было что-то еще? – нахмурилась журналистка.

– Потому, – терпеливо объяснил Манн, – что все это вы могли рассказать и при нашей первой встрече.

– Я не придала значения…

– Вот именно. Вы не придали значения, но после нашего разговора случилось что-то, из-за чего вы вспомнили этот эпизод и бросились меня искать, причем не хотели звонить по телефону, а непременно лично…

Кристина поставила на стол свой бокал.

– Ну… Да. Случилось. Мы с Эльзой вышли из кафе, и я вдруг вспомнила. С вам такое бывало? Вы точно знаете, что делали, скажем, час назад, вы помните это со всеми подробностями, они еще не успели выветриться из памяти, и вдруг вспоминаете – именно вспоминаете, – что делали нечто совсем другое, и это другое тоже помните со всеми деталями, еще из памяти не выветрившимися.

– Дежа вю?

– При чем здесь дежа вю? Вы не понимаете!

– Я понимаю, – торопливо сказал Манн. – Вы вспомнили. Что?

– В галерее. Я знаю точно, что с Ритвелдом не разговаривала. Ходила, смотрела, мы несколько раз встретились взглядами, он, видимо, хотел что-то у меня спросить, но мне было неинтересно с ним говорить, и я отворачивалась. Я знаю, что так было, понимаете? Но когда мы с Эльзой… Я вспомнила, как было на самом деле.

– На самом деле? – уточнил Манн.

– Ну… По правде, сейчас мне трудно сказать, что там было на самом деле, а что нет. Тогда мне показалось, будто события странным образом поменялись местами. На самом деле происходило то, что я вспомнила после нашего с вами разговора. А то, что я помнила раньше и о чем говорила вам, на самом деле не происходило, мне только казалось, что это… Я, должно быть, совсем вас запутала?

– Нет, – сказал Манн. – Продолжайте, Кристина.

– Так вот… Я вспомнила, что когда стояла перед третьей картиной, той, на которой изображена амстердамская улица при закате солнца – на самом деле такой улицы нет, это обобщенный образ, – так вот, Ритвелд подошел ко мне, взял за локоть – крепко, я поняла, что если стану вырываться, это привлечет внимание, – и сказал: «Это наш с вами уголок, вы узнаете его, вы не можете его не узнать»… И что самое удивительное: я узнала. В своем воспоминании я действительно узнала это место, и мне стало… не то чтобы не по себе, но… знаете, когда удовольствие от воспоминания смешивается со страхом и непониманием. Я узнала дом – старинный дом красного кирпича с длинными узкими окнами на втором этаже. Сюда мы приходили с Ритвелдом почти каждый вечер и оставались до утра, мы там занимались любовью, нет, вы можете себе это представить – я и Христиан? Но в тот момент я помнила: так все и было. Я помнила, как он подошел, взял меня за локоть, показал на картину, и я будто вошла в нее, узнала, ощутила жар, потому что вспомнила, как мы… И тут все пропало, то есть не пропало, конечно – ничего ведь и не было, только картина в мозгу, – Эльза спросила у меня: «С тобой все в порядке?» «Да», – сказала я, и мы пошли дальше, но я быстро распрощалась и бросилась искать вас, потому что в тот момент мне казалось, что это очень важно – рассказать вам, что случилось.