Текст книги "Искатель, 2005 №1"

Автор книги: Николай Буянов

Соавторы: Кирилл Шаров,Песах Амнуэль
сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 12 страниц)

Annotation

«ИСКАТЕЛЬ» – советский и российский литературный альманах. Издаётся с 1961 года. Публикует фантастические, приключенческие, детективные, военно-патриотические произведения, научно-популярные очерки и статьи. В 1961–1996 годах – литературное приложение к журналу «Вокруг света», с 1996 года – независимое издание.

В 1961–1996 годах выходил шесть раз в год, в 1997–2002 годах – ежемесячно; с 2003 года выходит непериодически.

ИСКАТЕЛЬ 2005

Содержание:

Николай БУЯНОВ

1

2

3

4

5

6

7

8

Павел АМНУЭЛЬ

Кирилл ШАРОВ

INFO

ИСКАТЕЛЬ 2005

№ 1

*

© «Книги «Искателя»

Содержание:

Николай БУЯНОВ

И ТОГДА ПОВЕЛЕЛ

МАКЕДОНСКИЙ

детективная повесть

Павел АМНУЭЛЬ

ТАЙНА

ШЕСТИ КАРТИН

детективная повесть

Кирилл ШАРОВ

ПОБЕДИТЕЛЬ

фантастический рассказ

Николай БУЯНОВ

И ТОГДА ПОВЕЛЕЛ

МАКЕДОНСКИЙ

детективная повесть

Истина где-то рядом…

…Экран светился призрачным голубоватым сиянием в полумраке маленькой чрезвычайно убогой комнатенки – пожалуй, столь же убогой, как и сам телевизор, даже отдаленно не напоминавший своих гордых собратьев, тех, что имели счастье родиться в странах – членах Большой Семерки, детищ эпохи сверхтонких технологий, плоских экранов и встроенных игровых приставок.

Пол в комнате был древний и скрипучий – хозяйка давно привыкла к этому скрипу и различала половицы по голосам, точно мать – многочисленных детей или кошатница – многочисленных кошек. У той, к примеру, что лежала у двери в прихожую, был утробный бас, как у маньяка-растлителя в фильме «Смерть под дождем». Чтобы прилечь на кровать (такую же старую, как и все в этом доме, с облезлыми железными шишечками, вызывающими мысль о кладбищенской ограде), приходилось ступать на доску с голосом свирели из «Веселых ребят», а та, что лежала у дальней стены, отзывалась незаслуженно забытой «Пионерской зорькой» (Вовочка, пока был маленький, очень уважал эту передачу).

Стена была неровной – тот, кому взбрело бы в голову поклеить ее обоями, вскоре тихо спятил бы, подбирая полосы нужной длины… Да, впрочем, охотников на это мероприятие и не нашлось: стена была бревенчатая, и единственным ее украшением служила пожелтевшая фотография старого хозяина, сгинувшего, согласно семейному преданию, еще в империалистическую, под Варной (немцы отравили газами). Это предание не имело подтверждения: хозяина здесь никто не помнил, и никто не обращал внимания на фотографию, тем более что по цвету та удачно маскировалась под окружающий ландшафт.

Другое дело – телевизор. Вернее, то действо, что происходило на экране. Еще вернее, тот мужчина в серой тунике (на самом деле туника была пурпурной, просто телевизор был черно-белым), находившийся в центре этого действия – остальные, кто населял экран, не шли с ним ни в какое сравнение.

Раз за разом, каждые двадцать минут, Он появлялся в кадре, на фоне дымных развалин древнегреческого храма, в отсветах восхитительного смрадного пламени и криках многотысячного войска…

Господи боже мой, как же орали они, приветствуя Его, какой яростной, неукротимой радостью и обожанием горели их лица – даже вид целой горы трофейного золота, даже групповое изнасилование языческой жрицы не вызвало бы у них большего восторга…

Они любили Его. Они стучали мечами о щиты в знак приветствия, кричали и плакали от счастья – не все, конечно, но многие, особенно седые ветераны, успевшие вместе со своим командиром намотать на сапоги цветущие сады Египта, джунгли Юго-Восточной Азии и барханы Центральной Африки с ее причудливыми, как миражи, оазисами. Они все, все до единого, не задумываясь, отдали бы за Него жизнь, а Он шел вдоль бесконечных шеренг, гордый, величественный, беспутно красивый, словно сам Бог Войны…

Он и был для них богом – по крайней мере, сейчас, пока его войска не знали горестного слова «Поражение». Он был Победителем. А Победитель и Бог – это одно и то же.

В комнате находились четверо: двое мужчин и две женщины. Все были до крайности озабочены и старались не смотреть друг на друга, поэтому волей-неволей им приходилось глядеть на экран.

«Дерьмо, – думал первый мужчина. – Взять бы этот поганый ящик да хрястнуть молотком со всего размаха, чтобы осколки в разные стороны… То-то бы личико у старой дуры вытянулось! Нет, пусть уж смотрит: будет лишний повод объявить ее сумасшедшей. Да и завещание на дом еще не оформлено – вдруг бабулька копыта откинет от переживаний, и останешься с носом. А Артурчик – гад еще тот, сколько денег в него вбухано, мог бы своих психов одеть в пижамы от Версаче и отправить в круиз по Средиземному морю… Ну ничего, недолго ему осталось. Скоро все кончится…»

«Дерьмо, – думал второй мужчина. – Божий одуванчик-то и впрямь выглядит дерьмово, но психическое ее состояние – это большой вопрос… И большая головная боль: незаконное содержание в спецлечебнице – дело подсудное. Ну, не подсудное (доказать ничего невозможно), но практики могут лишить, как два пальца об асфальт… Надо будет поплакаться и раскрутить бизнесмена на хорошие «бабки» – не пожалел он мне новенькую «Ниву», не пожалеет и шестисотый «Мерседес». Надо только нажать на него посильнее…»

«Дерьмо, – думала первая женщина. – Только зайдешь за порог, а впечатление такое, будто провалилась в общественный нужник с головой. Как тут люди всю жизнь живут – не пойму. И Артурчик, кобелино потасканное, строит масляные глазки, нашел тоже время… Хорошо, Вовочка занят другим: то посмотрит на затылок любимой бабушки, то на молоток в прихожей – не надо быть экстрасенсом, чтобы понять ход мыслей. Хотя мысли, черт возьми, заманчивые…»

«Дерьмо, – думала вторая женщина. – Качество ужасное и настройка совершенно никакая, полосы по всему экрану. А впрочем, это неважно. Главное – мой Сашенька со мной. Смотрит на меня, улыбается, будто подбадривает… Хорошо, что он у меня есть. Нынешние-то мужики – не приведи Господь: коли человек трезвый и приличный – то в хозяйстве негодный, либо пиликает на скрипочке, либо очки роняет над бумажками; если полезный в доме (плотник или сантехник) – то непременно пьющий, а если непьющий, богатый и не роняет – то обязательно сволочь… Зря я, дура, сболтнула про клад, теперь меня в покое не оставят. Ох, грехи наши тяжкие… Ну ничего, скоро все кончится…»

– Ну, все, – бизнесмен поднялся с табурета и оживленно хлопнул себя по колену. – Пора ехать, бабуля, машина ждет во дворе. Да ты не бойся, условия в больнице хорошие: отдельная палата, прогулки в садике, трехразовое питание, макароны по-флотски… Любишь макарончики?

– Как скажешь, миленький, – ангельски кротко отозвалась женщина. – Раз ты думаешь, что мне там будет лучше…

– Конечно, лучше, о чем базар! Процедурки поделают, витаминчиков подколят – будешь бегать, как молодая.

– Как скажешь, – повторила старушка, комкая в сухих ручках узелок с нехитрыми пожитками (больничный халат, тапочки-шлепанцы, платочек на голову, миска и жестяная кружка – старая, доставшаяся еще от матушки-покойницы, едва ли не единственное наследство и память. Внук утверждал, что все это лишнее, в больнице выдадут казенное, но бабульке не очень-то верилось). – Ты, миленький, главное помни: мой дом никому не продавай. Непростой это дом…

– Помню, бабуль, помню.

Ее вынесли едва ли не на руках, с трудом скрывая нетерпение. Машина – мощный навороченный джип, похожий издали на железнодорожный вагон, – уже сдержанно порыкивал мотором за калиткой. Задняя дверца была распахнута, и роскошный пестрый петух по имени Фредди Крюгер, осторожно вытянув шею, с любопытством заглядывал внутрь салона…

Высокая полногрудая женщина, держа под мышкой таз с мокрым бельем, проводила глазами машину и спросила:

– Куда это бабу Клаву, да с таким комфортом?

– К Барвихину, – с каким-то странным напряжением отозвалась собеседница. – Упек-таки родной внучок.

– Неужто в дурдом? – охнула женщина. – Вот же ни стыда ни совести… Накатать бы на него письмо в прокуратуру! Хотя, что ему прокуратура – с такими-то деньжищами. Лучше бы в газету, чтобы, как говорится, общественность подключить. Раньше-то, при Брежневе, общественности боялись пуще КГБ… Оленька, ты в магазин не собираешься? Говорят, хлебовозка с утра приезжала…

Оленька – Ольга Григорьевна Засопецкая – покачала головой и ушла в дом. Она никогда не запирала дверь – ученики-дьяволята из сельской школы, где она преподавала русский и литературу (а также от случая к случаю математику, биологию, труд и военное дело – если требовалось кого-то подменить), давно отучили, беззастенчиво превратив дом в проходной двор. Она не обижалась и не сердилась.

На столе, на белой клеенке, со вчерашнего дня ожидала кипа непроверенных тетрадей. Она открыла одну, верхнюю, попробовала вникнуть в детские каракули и отложила. Слова соседки через улицу гвоздем засели в голове, как некое руководство к действию. Она поразмыслила, покусывая кончик шариковой ручки, вздохнула, собираясь с духом, достала листок бумаги и вывела: «Уважаемая редакция!»

Бросила взгляд на написанное и осталась довольна. Как-никак удачное начало – половина успеха…

1

– Быть грозе.

– Разве что к вечеру будет.

«А меня уже здесь не будет, – с мрачноватым удовольствием подумал Алеша, Алексей Павлович Сурков, 22 года, собственный корреспондент областной газеты «Доброе утро!» (телепрограмма, новости в усеченном виде, реклама «памперсов», противозачаточных средств и туров на Канары и в Лейк-Плейсид, выходит раз в неделю тиражом аж 20 тысяч экземпляров). – До обеда разберусь с делами, и – домой, писать статью… если удастся накопать достаточно материала».

Электричка, как ей и положено, воняла колбасой и ядреным самогоном. Рядом, через проход, расположилась компания подвыпивших деревенских ковбоев – все как один в засаленных кепках, брюках, заправленных в сапоги, и пиджаках на голое тело. Ехали, видно, с ярмарки – насмотревшись и накупив товару, откушав водочки в вокзальном буфете и «догнавшись» местным первачом – словом, оттянувшись по полной программе, вдали от жен и ребятишек. Алеша, исконно городской человек, поначалу отворачивался и зажимал нос, но вскоре ничего, притерпелся. И даже стал тайком поглядывать на девушку, что сидела на жесткой скамейке наискосок от него, в стороне от ковбойского общества, источавшего тот самый колбасно-самогонный дух.

Девушка была чудо как хороша: зеленые русалочьи глаза, бархатная кожа, покрытая ровным загаром и легким золотистым пушком, и такое же драгоценное темно-медовое золото на голове и за спиной, собранное в роскошный хвост длиной чуть ли не до талии. Она почувствовала его взгляд и улыбнулась прелестной улыбкой – легкой, приветливой и чуть ироничной. Алеша тут же покраснел и уткнулся в раскрытое письмо, что лежало у него на коленях.

Письмо пришло утром, вместе с редакционной почтой. Алексей, помнится, опоздал на работу на роковые десять минут, поэтому серой мышкой юркнул за свой стол и принял позу человека, глубоко ушедшего в творческие мысли, – словно примчался не только что, а сидел здесь, не отлучаясь, как минимум со вчерашнего вечера. Это золотое правило он усвоил еще со школы: учительница (начальница, воспитательница, коридорный надзиратель) не обратит внимания на работающего ученика, как орел-стервятник не заметит перепелку в кустах, удачно слившуюся с окружающей средой.

Однако сегодня был несчастливый день.

– Лешенька, зайди на минуту, – пророкотала из своего кабинета Ангелина Ивановна, редактор отдела «Голос читателя». Персональный селектор марки «Сибирь-12», призванный облегчить труд руководящего работника среднего звена, она высокомерно презирала.

Как только Алеша вошел, она улыбнулась ему совершенно по-матерински и протянула через стол помятый конверт.

– Милый, не в службу, а в дружбу – смотайся и разберись.

– А почему я? – мрачно спросил он, уже зная, что отвертеться не удастся.

Она пожала мощными плечами.

– А кто еще? У Иринушки ребенок, Станислав Павлович, как обычно, с утра головкой мается, Димочка (сынок Главного)… Ну, о нем лучше всуе не вспоминать. Так что изучай письмо и собирай пожитки. Сам понимаешь, получили сигнал – обязаны отреагировать. Кстати, я позвонила на вокзал: ближайшая электричка через полтора часа. Успеешь и домой забежать, и в бухгалтерию – командировочные уже выписаны.

Алеша вздохнул. Ехать активно не хотелось – не хотелось даже «заскакивать» домой, где предстоял разговор с грозным родителем… Да нет (Алеша тут же поправил себя), никакой он не грозный, просто никак не может простить отпрыску, что тот не пошел по родительским стопам: папа возглавлял кафедру в архитектурной академии и прочил сына в аспирантуру. Блудный сынок же, мечтавший о карьере журналиста, видел себя перед кинокамерой, на фоне живописных пальм или еще более живописных пылающих развалин (близкие разрывы, крики беженцев и мужественный спокойный голос: «Я веду свой репортаж из центра боевых действий…»). Действительность оказалась куда прозаичнее.

Он заскочил домой, буркнул «Привет» и вытащил с антресолей спортивную сумку.

– В командировку? – участливо спросил Павел Игнатьевич (и ни слова упрека, черт возьми, лишь легкая усталая ирония в духе Иеронима Брехта, усмешечка в сталинские усы: великовозрастное дитя имеет право на собственные ошибки…).

– В нее, – отозвался Алеша.

– Куда на этот раз? В Акапулько или снова в Брюссель? – тон его стал еще более участливым. – Там вроде намечается большое совещание в штаб-квартире НАТО по вопросам борьбы с терроризмом – все крупнейшие журналисты Европы аккредитованы…

– В Знаменку, – вздохнул журналист, пихая в сумку бутерброды, ветровку и блокнот с ручкой. – Какая-то шизофреничка накатала письмо в редакцию.

– В Знаменку? – отец озадачился. – Не слыхал.

– Ну ты даешь. Мировой культурный и экономический центр…

Павел Игнатьевич нацепил очки и надолго прилип к карте области.

– В самом деле… Судя по кружочку, дворов десять, не меньше, – он притворно вздохнул. – Да, с работой тебе повезло. И престиж, и уважение, и в смысле мир посмотреть… А главное – денежная: аж двести рублей в месяц! С ума сойти.

Дворов в Знаменке оказалось не десять, а все пятьдесят. В окрестностях мирно окаянство вал о общество с ограниченной ответственностью, стояла двухэтажная деревянная школа и психбольница – носительница главной местной достопримечательности: мемориальной таблички над центральным входом, гласившей:

«Здесь в период с 17.02.1915 по 4.05.1918 находился на излечении русский советский писатель-мемуарист А. А. Дятел».

Письмо писала учительница. Алеша просек это, едва взглянув на почерк: старательный и крупный, каким хорошо ставить красные «неуды» и строчить в дневник гневные послания родителям. Впрочем, все я выдумываю: наверняка она добрая, близорукая, и ребятня у нее делает что хочет.

«Уважаемая редакция! (Адеша вновь стрельнул взглядом на соседку: ту разморило от духоты, она стянула с себя кофточку, оставшись в одном сарафане, и, кажется, задремала, прикрыв пушистые ресницы.) Я преподаю в старших классах литературу и русский язык (ага, я угадал). Побеспокоить вас меня заставила судьба моей соседки, Клавдии Никаноровны Дуганиной – бабы Клавы, как ее называют у нас на селе. Когда-то она работала в совхозе, но давно вышла на пенсию. Трудилась не покладая рук, и в войну, и после войны, снискала к себе всеобщее уважение, а вот с собственным внуком ей не повезло: этот двадцатипятилетний балбес из «новых русских» (т. е. денег куры не клюют) приехал из города с молодой супругой и тут же выжил бабушку из собственного ее дома. Он уже собрал документы, чтобы поместить старушку даже не в приют (что само по себе уже отвратительно), а в психбольницу, под «присмотр» доктора Барвихина (это главврач). А Барвихин, кстати, недавно купил себе машину, хотя зарплата у него, сами понимаете…»

Алеша снова вздохнул. Незнакомую бабу Клаву было жалко. Тем более что ее сумасшествие заочно выглядело не слишком убедительно: и правда, откуда деньги на машину? Ясно, что взятка…

«Очень прошу вас разобраться и не дать пропасть хорошему человеку. Думаю, что внучку не терпится прибрать к рукам дом с участком. С уважением, Засопецкая Ольга Григорьевна».

Он откинулся на спинку, без любопытства глядя в окно: поля, поля, редкие домики, грязная проселочная дорога с намертво застрявшим трактором (интересно, как психиатр собирается разъезжать на собственном авто по этаким автобанам? Или внучок-бизнесмен подарил ему танк?). Мысли текли лениво, как вода в заболоченной речке: перво-наперво встретиться с Засопецкой, из первых рук получить всю информацию о бабе Клаве. Потом – с этим ублюдком внуком и с психиатром, в случае чего припугнуть их милицией… А впрочем, пока у меня никаких фактов. Вот бы добиться переосвидетельствования бабульки! А с остальным пусть разбираются налоговые органы.

Станция оказалась совсем крошечной – примерно с автобусную остановку. Электричка затормозила, лязгнув колесами на стыках. Он поднялся, выпрыгнул из вагона и сразу погрузился по колено в густую траву, горячую и пахучую, расцвеченную какими-то пушистыми желтыми шариками на длинных стеблях. Над травой гудели шмели, где-то там, в зарослях, стрекотали кузнечики, и далеко, у околицы, кто-то гремел пустыми бидонами из-под молока.

Его недавняя спутница с золотистой косой тоже вышла и легко зашагала по тропинке. Алеша задумчиво поглядел ей вслед, и вдруг его пронзил самый настоящий страх. Он подумал, что она сейчас уйдет совсем – скроется из глаз, растает в утренней дымке, заставив всю оставшуюся жизнь мучиться некой несбыточной грустью…

Ноги сами рванули с места – он догнал ее и, дивясь собственной наглости (никогда не был особенно боек с женским полом, а вот поди ж ты…), тронул девушку за плечо. Ее кожа пахла так же, как и трава: горячо и нежно. До головокружения.

– Извините, – пробормотал он, остановившись и почему-то вытянув руки по швам.

– А? – она обернулась, и в зеленых глазах вспыхнули искорки.

– Я тут… То есть мне нужен один адрес, а я здесь первый раз, я хочу сказать. А вы деревенская, то есть я имею в виду… – он окончательно запутался.

– Какой адрес?

– Вот, – он поспешно вытащил из сумки конверт.

– А, это недалеко. Я вас провожу.

Тропинка стала заметно шире, что позволило Алеше шагать рядом с девушкой. Очень хотелось взять ее за руку… Да кто он ей? Вырвется, рассмеется, бросит в лицо что-нибудь обидное… Нет, идти рядом с ней, слушать прелестный певучий голос, ловить щекочущее прикосновение медвяных волос, словом, жить – вот так, легко, радостно, безнаказанно – и не надо ничего больше. Только немного грустно: вот сейчас они дойдут до нужного места и расстанутся навсегда: мимолетный и трогательный роман на фоне родной пасторали…

– Видите дом с желтым крылечком? Ольга Григорьевна живет там.

– Спасибо, – деревянно произнес он. – Скажите, как вас зовут?

– Наташа, – она ничуть не удивилась.

– А я Алексей. Вы здесь живете?

Наташа вытянула руку.

– Вон там, возле речки. А работаю в больнице, медсестрой. Ну, до свидания, Алешенька.

– До свидания, – пробормотал он, подумав: вот и все, конец приключения. А как славно она это произнесла: «Алешенька»…

Почему-то это слово – последнее – вдруг зародило в нем уверенность, что они еще встретятся. Само путешествие, нудное вначале, теперь волшебным образом превратилось почти в сказку, а у сказки, как известно, свои законы: Золушка непременно превращается в принцессу, а случайное знакомство – в судьбу…

Он с сожалением посмотрел вслед Наташе и повернул вправо, вдоль палисадников, тонувших в зарослях акаций и желтой сирени – он и не представлял, что бывает такая: напоминающая по цвету одуванчик, но форма листьев, запах… Ну точно сирень! Алеша покрутил головой, исполненной новых впечатлений, толкнул нужную калитку, прошел по дорожке между грядок (налево огород, направо цветник) и постучал в дверь.

Открыли сразу, будто ждали. На пороге почему-то возник мужчина лет сорока, в мятом пиджаке и голубой рубашке с распахнутым воротом. Глаза у мужчины были колючие.

– Я к Ольге Григорьевне, – слегка растерянно произнес Алеша.

– Вы родственник или знакомый?

– Я, собственно…

– Документы у вас с собой?

– Конечно. А зачем вам? – спросил Алеша и сделал шаг внутрь.

Комната была обставлена простенько и опрятно: голубые обои на стенах и голубой, в тон, торшер в углу, письменный стол, накрытый клеенкой, с возвышающейся Монбланом кипой тетрадей под настольной лампой. Телевизор, платяной шкаф и массивная деревянная кровать, в изголовье которой пирамидой были сложены вышитые подушечки – мал мала меньше, точно призванные приносить счастье семь слоников. Идеальной чистоты коврик у двери, идеальной чистоты ситцевые занавесочки на окнах (оранжевые попугайчики по бледно-зеленому полю)…

Лишь собравшиеся здесь мужчины (числом пятеро: двое в милицейской форме, трое в штатском) со своими профессионально-угрюмыми лицами никак не вписывались в обстановку. Один из них, всклокоченный, в черном костюме, несмотря на жару, сосредоточенно щелкал фотоаппаратом, остальные бестолково толклись рядом, перебрасываясь непонятными репликами. «Черепно-мозговая, тупой предмет, предположительно молоток… Да вон он, под ножкой стола». «Тут отпечаток, осторожнее…» «Угол с лампой – крупным планом…»

За столом, над непроверенной тетрадью, уронив голову, сидела Ольга Григорьевна. Она была мертва, и белая клеенка была испачкана чем-то отвратительно бурым, уже подсохшим…

2

– Значит, корреспондент? – Мужчина с колючими глазами повертел в руках Алешино удостоверение и вернул владельцу. – Что ж, будем знакомы: капитан Оленин Сергей Сергеевич, из райуправления. Давно прибыли в наши пенаты?

– Только что.

Они уединились на кухоньке – такой маленькой, что там помещались лишь газовая плита, столик и две табуретки. Когда-то здесь была действующая печка, но теперь она играла некую декоративную роль: дымоход был заложен кирпичом, а внутри, за заслонкой, стояли выстроенные по ранжиру тарелки, напоминая образцово-показательную роту солдат.

– Что же ждали так долго? – укоризненно спросил Оленин. – Штемпель на конверте недельной давности.

– Ну, это вопрос не ко мне. Мало ли где письмо могло затеряться. А когда обнаружили… тело?

– Сегодня утром. Соседка через улицу. – Капитан взглянул в окно. – Уже всем растрепала, старая карга. Скоро тут будет Новгородское вече.

– И наверняка преступник тоже придет, – прошептал Алеша, воспитанный на Чандлере и Агате Кристи.

– Возможно. А возможно, он уже далеко – Ольгу Григорьевну убили вчера вечером: лампа на столе горела.

– А удар был сильный?

– Не очень. Да старушке много ли надо? – Оленин тяжело вздохнул. – Я ведь учился у нее – с четвертого по восьмой класс. Хорошая была женщина.

– И что теперь? – потерянно спросил журналист.

– Опрос свидетелей, протоколы… Обычный набор процедур. Вы подоспели вовремя: дали нам зацепку. – Он стукнул кулаком в окно и крикнул: – Силин! Срочно ко мне Владимира Киреева!

Услышанная фамилия показалась смутно знакомой и ассоциировалась почему-то с дорогой колбасой, сыром «Рокфор» и не по-советски улыбчивыми продавщицами в одинаковых форменных секс-передничках.

– Киреев, – вдруг сообразил Алеша. – Это тот, у которого гастроном в городе?

– И ларьки на рынке, и мясная лавка, и еще наверняка кое-что. Я вот думаю: если Ольга Григорьевна права, то… За каким ему, спрашивается, еще и бабкина развалюха? Хотя, конечно, Ольга Григорьевна могла и напутать… Или ее обманули. А убийство не имеет к письму никакого отношения.

– Уж очень идеально они совпадают по времени, – пробормотал Алеша.

– Вот именно: совпадают. Скажите на милость, зачем убивать, если письмо уже написано и отправлено? Бессмыслица.

Бессмыслица, повторял про себя Алеша, подперев кулаком подбородок и глядя в крохотное кухонное окошко, откуда была видна деревенская улица (ага, окрестные бабульки подтягиваются к крылечку, капитан как в воду глядел… Правда, ничего похожего на «вече»: все стоят молча и скорбно, промокая глаза платочками…).

Бессмыслица: Клавдия Никаноровна, загадочная баба Клава, уже недели две как в психбольнице, главврач которой колесит по деревне на собственном авто, письмо лежит в редакции… Или смерть несчастной учительницы действительно не связана с ним, или…

Или – это чья-то месть. Хотя (Алеша живо припомнил несколько увиденных по телевизору криминальных триллеров) месть не выглядит так стерильно. Месть – это обязательно аффект, ярость, почти сладострастие, выплеснутое в потеках крови на полу, брызгах крови на потолке, живописной кровавой надписи на стене, на кокетливо-целомудренных обоях в голубой цветочек…

Владимир оказался в точности таким, каким его представлял Алеша, питающий к представителям предпринимательства классовую неприязнь, – типичным персонажем анекдотов о «новых русских»: стриженый затылок, маленькие хитрые глазки и подбородок, плавно переходящий в бочкообразное туловище. Златая цепь на головогруди и перстень с печаткой на толстом безымянном пальце. Без всякого почтения высморкавшись на коврик в прихожей, он обвел глазами собравшихся и, остановив взгляд на Оленине, неприветливо осведомился:

– Ну?

– Проходите, господин Киреев, – сказал капитан. – Вы уже знаете, что произошло?

– Ну?

– Вы были знакомы с Ольгой Григорьевной Засопецкой?

– Знать не знаю такую.

– Ну уж, – укоризненно проговорил он.

– Ну, шастала к моей бабке в гости. Косточки соседям перемыть. Какие еще у них, убогих, развлечения?

– Когда она приходила в последний раз?

– Не знаю. – Владимир кинул в рот жвачку. – Мы с Веркой вчера в городе были.

– С какой целью?

Киреев нахмурился и стал походить на озадаченного непонятной командой бульдога.

– Как «с какой»? А где я живу, по-вашему? У меня квартира на Герцена и офис на Московской. Верка может подтвердить.

– Вера – это ваша невеста?

– Жена, – с законной гордостью сообщил бизнесмен. – Расписались два месяца назад.

– Где она сейчас?

– Дома. То есть тут, по соседству. Носик пудрит. Только ее допрашивать тоже бесполезно.

Алеша, про которого, кажется, временно забыли (вот и хорошо, думал он, боясь пошевелиться, надо пользоваться моментом), рассматривал руки Владимира: толстые, в два обхвата, волосатые и мясистые. Сам бизнесмен тоже был толстым и волосатым, под стать конечностям. Ольга Григорьевна в момент смерти сидела за столом, спиной к двери (проверяла тетради – как оказалось, последний раз в жизни). Допустим, забыла закрыть замок (грустная реплика капитана Оленина: «Да не то чтобы забыла, она его никогда и не запирала. У нас в провинции нравы почти патриархальные: ни тебе домофонов, ни кодовых запоров, ни телекамер… Оказалось, зря, черт побери»). Но бизнесмен весит центнер, половицы скрипели, когда он вошел сюда сегодня. А вчера, значит, под убийцей не скрипнули, иначе бы Засопецкая как-то отреагировала: встала бы навстречу (бывший любимый ученик заглянул на огонек – все они, и двоечники, и отличники, по прошествии времени становятся любимыми), улыбнулась, угостила бы чаем с ватрушками…

Однако она не шевельнулась: так и осталась сидеть, будто задремав перед включенной лампой, в сиреневом ласковом вечере…

– Когда вы приехали?

– Утром. Надо же за домом присматривать.

– Электричкой?

– Не, у меня джип.

– Понятно. Распишитесь здесь и здесь, – капитан ткнул пальцем в протокол. – Мы вынуждены снять ваши отпечатки пальцев.

– Это чего? – встрепенулся Владимир.

– Таков порядок. И – подписка о невыезде, само собой…

– Да ты совсем охренел, мент! – заорал он, подымаясь, как медведь на задние лапы. – При чем здесь я, если угрохали какую-то полоумную?

– Она не полоумная, – тихо и раздельно сказал Оленин, и от его голоса бизнесмен вдруг сник и разом утерял бойцовский пыл, взлелеянный на многочисленных «стрелках» с братвой. – Она почти двадцать пять лет учила детей. И меня в свое время… А какая-то мразь ударила ее по голове молотком. Молоток мы нашли, и я хочу убедиться, что на нем нет твоих отпечатков, потому что иначе… Ты меня понял?

Что-то проворчав насчет беззакония, Владимир скрылся в соседней комнате. Капитан закурил, выпустил дым в форточку и взглянул на Алешу.

– Вы еще здесь… Что собрались писать, драму или фельетон?

– На что потянет… – Алеша запнулся на секунду и, набравшись решимости, высказал свои соображения. Оленин выбросил сигарету и потянулся за новой.

– Да, вы правы, такая туша не может ходить бесшумно.

И силу рассчитать тоже, а убийца ударил очень аккуратно – то ли боялся, что кровь брызнет, то ли… И потом, алиби Киреева легко проверить: джип – довольно редкая штука, особенно в нашем мегаполисе. Кто-то обязательно должен запомнить.

– А если он приезжал вчера вечером на электричке?

– Проверим, само собой. – Он что-то черкнул в блокнот. – Однако, кроме зыбкого мотива, мы ничего не имеем.

– Зыбкого? – возмутился Алеша.

– Сами же сказали, о том, что он сплавил в дурдом родную бабушку, и так знает вся деревня. А также что Барви-хин, главврач, разъезжает по окрестностям на новенькой «Ниве».

Дом бабы Клавы выглядел и впрямь не слишком презентабельно: покосившиеся окошки, давно не мытые, черные от времени бревенчатые стены, ушедшее в землю крылечко и подгнивший сарай посреди огорода с самодельной теплицей. По огороду важно расхаживали пестрые куры и огромный пестрый петух. Алеша невольно восхитился его внешностью: перья отливали всеми оттенками меди, латуни и червонного золота из древних пиратских кладов. Хвост напоминал алый плюмаж рыцарского шлема, а крылья обрамляла роскошная бархатно-траурная кайма.

Алеша с трудом оторвал взгляд от красавца, посмотрел вокруг и тут же заметил странную деталь: у дальнего правого угла дома виднелись контуры большой ямы – словно кто-то незнамо зачем подрывал фундамент. Потом яму спешно засыпали, но – прошли дожди, и земля осела…

– Клад искали? – светски полюбопытствовал он, увидев молодую женщину возле крыльца.

Женщина была ослепительна: этакая худющая и грациозная египетская кошка, стриженная по последней моде, с великолепными высокими скулами, длинными черными ресницами, на которые она не пожалела целого тюбика туши «Мэйбелин», длинной шеей и длинными стройными ногами, вбитыми в узкие провоцирующие джинсы, подчеркивающие упругость молодых ягодиц. Завершали облик тонкая золотая цепочка на острых ключицах, свободная маечка с иноземной надписью и босоножки на высоком каблуке. Сощурившись, уперев руки в бока и сложив бантиком губы в перламутровой помаде, она лениво разглядывала Алешу.

– Ступай, мальчик, я убогим не подаю.

– Ну и зря, – пожал он плечами. – Благотворительность нынче в моде. Это ваш шикарный джип посреди дорожки?

– А что, он мешает проехать вашей «Тойоте»?