Текст книги "Искатель, 2005 №1"

Автор книги: Николай Буянов

Соавторы: Кирилл Шаров,Песах Амнуэль
сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 12 страниц)

– Действительно элементарно.

– А потом я увидел косынку на веревочке, но не сразу осознал – она была белая, в ней, видимо, Вера убила психиатра. Халат она «сообразила» закопать на огороде, его нашли во время обыска.

– Она призналась?

– Только в убийстве Барвихина. Первое преступление пока отрицает… Но, я надеюсь, и оно ей с рук не сойдет.

На тумбочке коротко пропиликал телефон. Алеша нехотя оторвался от дивана и поднял трубку.

– Алло, – голос был далеким, словно говоривший на-ходился на страусиной ферме в Австралии, и неузнаваемым из-за помех. Однако Алеша узнал и обрадовался.

– Сергей Сергеевич! – заорал он. – Ну, как дела на Бейкер-стрит?

Он ожидал, что доверчивый капитан спросит, что такое Бейкер-стрит, однако тот, обнаружив похвальное знание классической литературы, усмехнулся.

– Играю на скрипке, дорогой Ватсон, а по ночам провожу химические опыты. Читал твою статью – хлестко пишешь, поздравляю. Чувствуется жилка настоящего журналиста.

Он помолчал.

– Да, по поводу статьи. Я тут на досуге беседовал с одним интересным человеком по имени Вадик…

– С кем? – не понял Алеша.

– Вадик, шофер «Скорой помощи» в психлечебнице, есть там такой персонаж. Представляешь, в тот день он действительно чуть было не выпил тормозную жидкость – с утра сильно мучился головкой, а здоровье поправить денег не было. Вот он и надумал: открутил тормозной шланг… Счастье, что попробовать не успел – вся жидкость вытекла на землю. Не то распивал бы сейчас цветочный нектар в райских кущах.

– А что, тормозная жидкость содержит спирт? – вяло поинтересовался Алеша.

– Выходит, содержит, – подумав, отозвался капитан. – Шоферу виднее. Я Вадика спросил об этом, он ответил, мол, душа горела так, что уже все по барабану… Говорю же тебе: нравы у нас куда как патриархальные: все, что не вода, – то и употребляем. Ну, бывай, журналист. Павлу Игнатьевичу поклон от меня.

И отсоединился.

Алеша с недоумением повертел в руках трубку и положил ее мимо рычага.

– Глупость какая-то, – пробормотал он озадаченно.

– Ты о чем?

– Сергей Сергеевич вам кланяться велели, уважаемый родитель.

– И это ты считаешь глупостью?

– Нет, нет… Просто, оказывается, упыри-то не наврали, – бессвязно пояснил он. – Машина в то утро и вправду не работала – не могли же они ехать куда-то без тормозов… А баба Клава утверждала, что ее чуть было не увезли на «скорой» («белая машина с крестом»). Конечно, она могла напутать, принять за «скорую» обычный фургон, но… А ботинки! По ее словам, на похитителе были дорогие ботинки с толстыми подошвами – я, дурак, как услышал про них, тут же приплел Барвихина… А ведь не факт, что такие ботинки были лишь у него! Ты знаешь, – доверительно сообщил он, – еще там, в Знаменке, мне пришла в голову мысль… Вернее, она пришла нам с капитаном… В общем, мы подумали, нет ли в этом деле кого-то еще, кого мы не вычислили. Четвертого. Кто стоял за Барвихиным и четой Киреевых. Но потом Верочка призналась в убийстве, и мы успокоились. – Алеша поднял глаза на отца. – А может, успокоились-то зря?

Павел Игнатьевич ласково улыбнулся и взъерошил отпрыску непокорные волосы, успевшие за неполное лето до белизны выгореть на солнце.

– Тебе бы романы писать, как академик Обручев… Кстати, спасибо за подарок, я получил огромное удовольствие. – Он вздохнул. – Не поверишь, будто в детство вернулся.

Алеша, не слушая, сосредоточенно теребил подбородок. Глядя в пустой угол, он пробормотал:

– В доме бабы Клавы, в тумбочке под телевизором, лежали две книги по психиатрии. Вовочка шарахнул по тумбочке ногой, и они выпали. Я спросил: «Почитываете на досуге?» Он ответил: «С какой стати, если свой домашний «лепила» есть?» (в смысле «Зачем же пса держать, а лаять самому?» – это он о психиатре).

– Так, может, сам психиатр и изучал?

– Учебник для первокурсников? – Алеша посмотрел на отца. – Куда это ты собрался?

– В магазин за шампанским. Не каждый же день такое событие: родное чадо приводит в дом невесту. – Павел Игнатьевич взглянул на часы. – Между прочим, я бы на твоем месте не рассиживался, твоя Наташа прибывает через час.

– Ой, и правда… – Алешу словно некая пружина сбросила с кресла. – Мне давно пора на вокзал, встречать… Батя, мне нужен твой одеколон.

Родитель хохотнул.

– Свой надо иметь, ребеночек. Ладно, пользуйся.

Алеша был уже в костюме, при галстуке и благоухал папиным одеколоном, когда в прихожей раздался звонок. Это его озадачило: отец явно еще не успел добежать до гастронома, мама возвращается с работы только в четыре… Неужели Наташа не выдержала и приехала раньше обещанного?

Он рванулся к двери, распахнул ее и увидел на пороге нарядно одетую пожилую женщину.

– Вы к кому?

– К тебе, миленький, – сказала она.

– Баба Клава! – изумился Алеша. – Боже мой, я вас и не узнал… Как вы меня нашли?

– Так Наташенька адрес оставила. Она собиралась к тебе дневной электричкой, а я решила пораньше. Я пришла тебя поблагодарить: кабы не ты, внучек, сгнила бы в психушке… – Баба Клава покачала головой. – Вот ведь судьба: живой внук есть, а внучком называю чужого человека. Ты уж не обижайся на старую.

– Да что вы, – смутился Алеша. – Проходите, что ж мы на пороге-то.

Она просеменила в гостиную и остановилась, оглядываясь.

– Красиво у вас. Просторно, потолки высокие… Это правильно, когда честные люди хорошо живут, а то можно подумать, будто все деньги только у прощелыг, вроде моего Вовки, – она вздохнула. – Жить-то с Наташей думаете отдельно от родителей, или как? Не все же их теснить.

Да уж, хмыкнул про себя Алеша, только где денег взять…

– Вот я и подумала: подарю-ка я вам дом.

– Дом? – он слегка опешил.

– Ну, не мою избушку на курьих ножках, само собой, зачем она вам. Я имею в виду нормальный дом, на Адриатике, к примеру, или на Кипре. Там, говорят, круглый год лето и фрукты дешевые. У вас же обязательно будет маленький, а ему фрукты нужны в первую очередь… Дом, я думаю, ты сам подберешь какой понравится. А деньжат я подкину.

– Погодите, – он отчаянно потряс головой (или я двинулся умом, или весь мир). – Откуда у вас…

– Милый, да ведь КЛАД! – она счастливо улыбнулась. – Под моим фундаментом. Или забыл?

– Клад… Клавдия Никаноровна, так ведь там ничего не нашли! Саперы искали с детектором…

Она отмахнулась.

– Что они понимают, твои саперы. Сам подумай, не мог же он меня обмануть: родная кровь как-никак.

– Да кто?!

Но старушка уже не слушала – она, мечтательно улыбаясь, слушала только саму себя, и только сама себе была интересна и понятна, единственная близкая подруга, единственная на Земле собеседница, остальные были или безнадежно глупы, или просто разговаривали на ином языке…

– Сколько людей на это золото зуб точили, страшно подумать. И Вовочка мой, и жена его, каракатица, прости господи, и доктор в психбольнице… Всем оно покоя не давало. Даже Оленьке, моей соседке, и то…

– Оленьке? – переспросил Алеша. – Ольге Григорьевне?

– Да, милый. Жалко, что пришлось убить ее, я не хотела ей зла.

Ему показалось, что он ослышался. Что-то она сказала – что-то невероятное, ошибочное, совершенно нелогичное… Чувствуя внезапную темень в глазах, он на всякий случай уточнил:

– Вы убили Ольгу Григорьевну?

8

Странно, но ничего не изменилось вокруг. Ночь не затмила день, во дворе, за открытой настежь форточкой, по-прежнему гомонила ребятня, звонко шлепал мяч об асфальт и перебивали друг друга считалки. На обоях весело плясали солнечные зайчики, отражаясь от массивного шкафа с посудой, с гарнитуром чешского стекла (папа выставлял его на стол в особых случаях, когда ожидался наплыв дорогих гостей), и по-прежнему двое сидели на диване: принаряженная и исполненная сознания важности момента старушка, светившаяся счастьем и умиротворенной мудростью, а юный внук внимал ей со всем почтением, изредка кивая головой…

– Никто не похищал вас из лечебницы, верно? – высказал он свою очередную запоздалую догадку. – Вы это придумали, только не подозревали, что машина «Скорой помощи» в то утро не работала…

– Я сама научилась убегать оттуда, – доверчиво сообщила она. – Палата отпиралась обычной шпилькой для волос (меня научила соседка – та, которая рекламирует прокладки из ваты), а в заборе…

– …Есть дырка, – почти спокойно закончил Алеша. – Вот оно, ваше главное алиби…

Она кивнула с неподдельно радостным видом. Ее глаза в мелких морщинах – очень живые, лучистые, благостные – смотрели куда-то ввысь, и в них застыло самое настоящее нежно-просветленное выражение.

– Оленька, царствие ей Божие, никогда не закрывала входную дверь: к ней вечно приходили ребята из школы. Они любили ее, она была учительницей от Бога… – старушка оживилась. – Когда я узнала, что она написала письмо в газету, то вдруг подумала, что если ее убьют, то милиция прежде всего заподозрит Вовочку с его каракатицей. Так и получилось. А Оленька… Она, наверное, и не почувствовала, как умерла. Я легкая и худенькая – подкралась так, что ни одна половица не скрипнула. А рукоятку у молотка я обернула платочком.

Не веря себе и не узнавая собственного голоса, он медленно спросил:

– Вы убили ее только затем, чтобы убрать внука с дороги?

Она опять застенчиво улыбнулась.

– У меня не было другого выхода. Видимо, я уже тогда знала, что назову внуком тебя. И тебе отдам то, что оставил мне дед.

– Дед? – прошептал Алеша. – Дед, а не отец?

Баба Клава снова махнула рукой.

– Отец… Он так и не нашел своего золота. Сгинул в чужой земле – то ли в Шанхае, то ли в Харбине. Беспутный он был, прости господи. Вовочка, наверное, в него пошел. Дед был из другой породы.

– Тот, что погиб под Варной? Чья фотография висит у вас на стене?

– Нет, что ты. Про него я нарочно придумала, для отвода глаз. Настоящий-то мой дедушка и сейчас жив-здоров, его частенько показывают по телевизору (мне намедни один большой человек из администрации телевизор подарил, ты знаешь?)

– Знаю, – бесцветно ответил Алеша. – Тот, что «преподнес» вам Владимир, вы испортили специально? Чтобы усилить подозрение против него?

– Это тоже было просто. Мне Оленька показывала: там есть такая штучка на задней панели. Повертишь ее – и все мельтешит, хрипит, экран темнеет. Называется «настройка». Зато теперь у меня телевизор иностранный, им можно управлять прямо из кресла. Я частенько с дедушкой разговариваю – его по нескольку раз в день показывают по всем каналам.

Никогда не существовавшее золото Ардыбаша (маленькая речка в Сибири, которую не на всякой карте сыщешь), аккуратная ранка на затылке бедной Ольги Григорьевны Засопецкой, нетронутая печать на двери, в доме с желтым крылечком, где крошечный огородик соседствовал с трогательным цветником, искаженное яростью лицо Верочки – все поплыло, точно в кривом зеркале, завертелось в бешеной карусели…

– Люди очень доверчивы, миленький, – вздохнула старушка, словно подслушав его мысли. – И очень глупы. Правда-правда, их ничего не стоит обмануть. Я вот – старая и немощная, провела всех. Даже профессоров из города, что меня осматривали перед выпиской. А ведь они так не хотели меня выписывать – и вопросы разные задавали, и совещались… Поди, перед этим в университетах полжизни проучились. А я… – Она любовно разгладила складки на юбке. – Мне всего-то и понадобилось, что прочитать пару книжек.

– Учебники по психиатрии, – пробормотал Алеша. – Я был уверен, что они принадлежали вашему внуку…

Баба Клава махнула рукой.

– Вовочка в своей жизни читал только «Буратино» (матушка его, беспутного, заставляла чуть ли не ремнем – а сам-то он ни в какую) и журнал с голыми девками. На большее у него ума не хватило.

– А вы, значит…

– А я – умная, – с гордостью сказала баба Клава. – Недаром мой дед был великим полководцем.

– Полководцем? – хрипло переспросил Алеша. – А зовут его, случайно, не Александр…

– А ты так и не догадался, – с ласковой участливостью сказала баба Клава. – Конечно, он. Александр Македонский. Я ведь его внучка.

И засмеялась. У нее был очень довольный смех – радостный, безумный и абсолютно счастливый – в своем безумии…

Павел АМНУЭЛЬ

ТАЙНА

ШЕСТИ КАРТИН

детективная повесть

«Я обманул их тем, что ради истины сказал правду». Николай Рерих

– Я совсем не так представлял себе жилище художника, – сказал Манн, осмотревшись. От его внимания не ускользнули ни паутина в углу между столиком и книжными полками, ни блюдо с недоеденными фруктами, ни темное пятно на полу у окна – то ли подтертая кровь, то ли пролитая краска.

– Как же вы представляли себе мое жилище, позвольте узнать? – Голос Ритвелда звучал насмешливо, но Манн чувствовал и напряженность, и нежелание вести пустые разговоры, и готовность все показать, все сказать и обо всем договориться, лишь бы сбросить с себя груз и переложить его на плечи гостя, частного детектива, для того и приглашенного в эту не очень опрятную, с точки зрения постороннего человека, квартиру на Хартенстраат.

– Не ваше, – спокойно отозвался Манн. – Я имею в виду общее впечатление – с детства складывается определенное представление о том, как живут художники…

– Но вы не думаете, что я работаю там, где живу? – с налетом раздражения сказал Ритвелд. Ему рекомендовали Манна, как человека умного, успешного в делах, распутавшего несколько довольно громких (во всяком случае, их обсуждали в салонах амстердамской богемы) дел, и если он вовсе не так умен, как говорили…

– Нет, конечно, – улыбнулся Манн. – Ваша студия находится на Принценграахт, дом шестьдесят восемь. Извините, что я…

– Это вы меня извините, – сказал Ритвелд, показывая гостю на огромное кресло у декоративного камина. На кресло была наброшена искусственная тигриная шкура, огромная, будто снятая с давно вымершего саблезубого гиганта. – Эта история… трагедия… выбила меня из колеи. Что будете пить?

– Спасибо, – пробормотал Манн, опустившись в кресло и полностью утратив возможность видеть что бы то ни было, происходившее в комнате за его спиной: кресло повернуто было к камину, и, сидя на тигриной шкуре, заниматься можно было только одним делом – глядеть на огонь, точнее, на настоящие дрова, сложенные в камине аккуратным штабельком. Рядом на стене висела небольшая воздуходувка, а на полке над камином лежала старинная кремниевая зажигалка, похожая на револьвер системы «Смит и Вессон».

– Спасибо… что? – спросил невидимый голос хозяина, и гость, поудобнее устроившись в кресле и протянув ноги к незажженному пламени, ответил:

– Я не пью, господин Ритвелд. И не курю, что совсем странно. Если вы поставите стул так, чтобы я вас видел, то мы могли бы приступить к делу, ради которого вы меня позвали.

– Да, конечно. – Шаги хозяина удалились, Ритвелд, судя по звукам, подошел к шкафу темного дерева, стоявшему слева от входной двери, раскрыл обе дверцы (скрип был двойным, и стекло, неплотно вставленное в пазы, чуть слышно зазвенело), достал с полки бутылку и рюмку (едва слышный хлопок пробки, два тихих звенящих звука) и появился, наконец, в поле зрения детектива – в одной руке Ритвелд держал бокал, наполовину наполненный красным вином, а в другой – стул, настолько хлипкий по сравнению с креслом, что Манн подумал: художник непременно грохнется, если сядет.

Ритвелд осторожно опустил стул, сел на край – похоже, что и хозяин не доверял прочности этого сооружения, – пригубил вино, поставил бокал на каминную полку и только после этого, сложив руки на коленях (пальцы едва заметно дрожали), проговорил:

– Обычно частные детективы не занимаются расследованием загадочных смертей?

– Обычно – нет, – сказал Манн, думая о том, станет ли хозяин возражать, если попробовать зажечь старинной зажигалкой дрова в камине. – Обычно я занимаюсь пропавшими женами, и не всегда это существа женского пола, если вы понимаете, что я хочу сказать.

– Что тут непонятного, – пожал плечами Ритвелд. – Но ведь вы как-то раскрыли убийство, и потому мне рекомендовали…

– Да, – кивнул Манн. – Тогда у меня были неприятности с полицией.

– Вы не хотите браться за это дело, потому что боитесь неприятностей? – спросил Ритвелд.

– Я еще ничего не обещал, поскольку вы мне пока ничего не объяснили, – сказал Манн, все более раздражаясь. Художник ему не нравился, квартира не нравилась, камин, от которого не было никакой пользы, не нравился тоже. Почему ему должно было понравиться дело, о котором он, впрочем, знал – больше, чем это предполагал Христиан Ритвелд?

– Конечно… Я сейчас все… Но полицейские хроники в газетах вы, конечно, читаете? Вы читали в «Таг», что умер Альберт Койпер?

– Да, – коротко сказал Манн.

– Альберт Койпер, художник, его работы выставлялись в галерее «Шенберг», но до выставки в музее Ван Гога он не дотягивал, не тот уровень.

– Да, – повторил Манн.

– Что у него хорошо получалось, так это копии. Тот же Ван Гог, но больше ранние голландцы, его копия рубенсовской «Старухи с письмом» выставлена в Национальном музее.

– Да, – еще раз сказал Манн, давая понять, что видел он и копию картины Рубенса, и копию Ван Гога, и самого Койпера видел тоже, во всяком случае, знал о его существовании.

– Вчера утром Альберта нашли мертвым… Он лежал на полу, бедняга… Еще вечером умер, так пишут. Альберт жил один, то есть не то чтобы один, но постоянных женщин у него не было, а в последние недели не было вообще никого, он пил, не то чтобы много…

– От чего он умер? – прервал Манн бестолковую речь художника.

– Неизвестно! – воскликнул Ритвелд, непроизвольно взмахнул руками, стул под ним качнулся, и художник замер в нелепой позе. Он осторожно опустил руки на колени и сказал: – Неизвестно, от чего умер Альберт. Он был здоров как бык. Не болел никогда. В газетах написано, что это могло быть самоубийство. Депрессия и все такое. Я знал его. Я его видел два дня назад. Депрессия? Чушь. Альберта убили, и мне страшно…

– Вам? – поднял брови Манн. – Боюсь, что не улавливаю связи.

– Я сейчас все расскажу. И вы поймете. Я только поменяю стул, хорошо? На этом невозможно сидеть, я его утром сломал – так получилось, швырнул о стену…

– Да, – сказал Манн, – я понимаю.

Он смотрел на разложенные в камине дрова – больше смотреть было не на что, разве что на длинную извилистую щель в потолке – и думал о том, что, скорее всего, зря согласился прийти к этому человеку, нужно было пригласить его в офис, там разговор наверняка пошел бы иначе.

За спиной послышался грохот – упал то ли стул, то ли иной довольно тяжелый предмет, но, во всяком случае, не сам художник, – а затем в поле зрения возник Ритвелд с маленькой табуреточкой в руке. Аккуратно, будто антикварную вещь, поставив табуретку перед креслом и заслонив камин, в котором так приятно пылали зажженные воображением Манна дрова, Ритвелд уселся, вытянул ноги и таким образом сократил до нуля свободу движений детектива – тот мог теперь лишь подогнуть ноги под себя; Манн хотел было сказать, что не может думать, сидя неподвижно, но решил промолчать – в конце концов, он здесь в гостях, и если хозяин устанавливает свои правила игры… Действия человека определяются его характером, верно? Потом можно будет подумать, о каких чертах характера говорит желание максимально ограничить гостю поле зрения и даже возможность движений. Да и о характере ли? Может, о том, что в комнате находится что-то, на что детектив, пусть даже приглашенный самим хозяином, не должен обратить внимание?

– Во-о-от, – протянул Ритвелд и продолжал, сжав ладонями колени, ему тоже было неудобно сидеть, но художник и попытки не сделал переменить позу. – Понимаете, какое дело, Альберта я знаю… знал… лет десять. Он пришел тогда на мою выставку… Меня выставили в музее Ван Гога, там на первом этаже есть зал… Очень престижно, а я был еще молодым художником, гордился чрезвычайно, вы бы видели, как мы пили, когда в первый день… Неважно. Альберт притащился на третий день или пятый, не помню, и бурчал под нос что-то не очень… Я подошел и спросил, чем господин недоволен. А он сказал, что недоволен моим успехом. Он, мол, всегда завидует успехам коллег, потому что сам такого никогда не напишет, и это естественное чувство, не нужно обижаться и вообще обращать на него внимание. Хорошо, да? Прямо так, открыто… Он вообще был человеком прямым – может, потому и художником не стал, я имею в виду не стал самостоятельным, творцом, вы понимаете, что я хочу сказать… Он был настолько прям и откровенен, что рисовать мог только с натуры, а взгляд у него был фотографический, он видел не то, что в глубине вещи, а то, что на поверхности. Яблоко – это яблоко. Дом – это дом. Коричневое – это коричневое.

– Реализм – это реализм, – прервал детектив.

– Что? Да, простите, я теряю нить, когда открываю рот…

– Понятно, – кивнул Манн.

– Знаете что… Вы лучше задавайте вопросы, а я…

– Это я и хотел предложить. Только постарайтесь отвечать коротко, хорошо? Да или нет. Согласны – не согласны.

– Да. Согласен.

– Альберт Койпер стал вашим другом?

– Нет. Как он мог стать другом? Он меня терпеть не мог, потому что…

– Но вы знали его настолько, чтобы предположить, что он не мог покончить с собой по какой бы то ни было причине?

– Да. То есть нет, не мог. Не было причин.

– Почему вы в этом уверены?

– Потому что… Послушайте, вы не те вопросы задаете. Спросите меня: с каким предложением вы пришли к Койперу одиннадцатого августа тысяча девятьсот девяносто первого года?

– С каким же предложением вы пришли к Койперу одиннадцатого августа тысяча девятьсот девяносто первого года? – едва сдерживаясь, чтобы не рассмеяться потенциальному клиенту в лицо, спросил Манн.

– С профессиональным. Альберт был замечательным копиистом. «Старуха с письмом»… Да, я уже говорил. А я в то время закончил цикл картин, шесть – если быть точным. Цикл называется «Фантазии перед заходом солнца».

– Погодите, – сказал Манн, вспоминая. – «Фантазии перед заходом», верно. Картины, которые семь лет назад сгорели вместе с типографией Кейсера? Художник – это были вы? – и Кейсер получили страховки, большую сумму, об этом писали в газетах.

– У вас хорошая память, – с уважением произнес Рит-велд. – Семь лет прошло – вы помните.

Манн отвел комплимент рукой, будто отодвинул в сторону возникшее перед глазами препятствие.

– Могу себе представить, что вы тогда чувствовали, – сказал он, просто чтобы что-то сказать и вызвать художника на откровенность. Он все еще не понимал, чего от него хочет Ритвелд.

– Не можете, – буркнул художник. – Я чувствовал вовсе не то, что вы представили. Видите ли, – я вам скажу, вы не страховая компания, я вас сам позвал, и вы обязаны сохранить профессиональную тайну, верно?

– Безусловно, – подтвердил Манн.

– Да, так я вам скажу… Этого никто не знает, ни одна живая душа, Альберт знал, конечно, и Кейсер тоже, но душа Альберта уже не живая, а Кейсеру говорить не резон, он, как и я…

– Вы хотите сказать… – начал Манн, догадавшись уже, какую тайну собирался поведать художник.

– Я хочу сказать, что мне ужасно не хотелось передавать в типографию оригиналы для работы, они были как дети, я любил их… Вы не поймете. А у Кейсера своя студия в помещении типографии, все необходимое для фотокопирования… В общем, это было для меня совершенно невозможно. А Кейсер согласился издать мой альбом, ему нужны были картины. Дилемма, верно? Я нашел решение. Пошел к Альберту и предложил работу. Он согласился, почему нет? Сделать копии – деньги, что он с меня тогда слупил, были чуть ли не больше, чем то, что я мог заработать на авторских с альбома! Но я пошел на это. Альберт работал в моей мастерской, ему понадобилось два месяца, замечательные оказались копии, одна к одной, я же говорю – у Койпера был фотографический глаз, а оттенков цвета он различал столько, сколько ни одному японцу не снилось. Я ему заплатил – и за молчание тоже. Знаете, он ведь мог меня шантажировать – потом, я имею в виду… Но это было не в его принципах.

– Иными словами, – художник мог говорить бесконечно, и Манн прервал его на полуслове, – вы передали в типографию не оригиналы, как было обусловлено, а копии шести картин, сделанные Койпером.

– Да!

– Кейсер был в курсе дела?

– Конечно. Он знал. Для него это не имело большого значения – копии были хороши, а при подготовке к печати все равно многое теряется, как ни старайся…

– И в пожаре сгорели копии, – сказал Манн. – По сути, вы надули страховую компанию на… Сколько вы получили?

– Сто восемьдесят тысяч гульденов. По тридцать тысяч за каждую картину.

– Хотя цена каждой копии была…

– Сто гульденов в базарный день.

– И Кейсер? Он тоже?

– Да, достаточно, чтобы восстановить типографию.

– Это был… м-м…

– Да вы что! Поджог? Чушь, глупость, бред! Неисправность электропроводки – работала комиссия, в полиции есть протоколы, произошла идиотская случайность: что-то искрило, а там краски, бумага… Вспыхнуло, как свечка. Дотла. От картин даже рамы не остались целыми.

– Понятно, – протянул Манн. – Случайность. Хорошо. Но страховку вы получили как за оригиналы.

– Точно. Я бы заплатил Альберту за молчание. То есть я думал, что он захочет, чтобы я… Он не знал, что сгорела его работа, а не моя. Но мог догадываться…

– И попытаться вас шантажировать.

– Да. Я был готов, но… Альберт ни разу за эти годы даже намеком…

– О существовании копий не знал никто?

– Кроме Альберта, Питера и меня. Никто. Ни одна живая душа.

– Значит… – протянул детектив, глядя на трещину в потолке; ему хотелось смотреть в глаза художника, увидеть его реакцию на то, что он сейчас собирался сказать, но Манн намеренно не делал этого, и не потому, что не стремился смутить собеседника, до смущения Ритвелда ему не было никакого дела, он испытывал себя, а не живописца – сможет ли он, специально тренировавший свой слух и нервную систему, услышать, ощутить, распознать шестым чувством истинные мысли человека, стремившегося скрыть то, что происходило в его черепной коробке.

– Значит, – кашлянув, повторил Манн, – подлинники картин сохранились, и, когда вы позавчера устроили вернисаж в галерее «Берке», они и были показаны публике?

Никакого движения. Художник даже не моргал, Манн был почему-то уверен в том, что, моргни Ритвелд, и это неслышное и мгновенное движение было бы его насторожившимися чувствами уловлено и проанализировано на подсознательном уровне, чтобы сообщить мозгу впечатление, готовое для выводов.

– Это были те самые картины, которые якобы сгорели в типографии семь лет назад, – уверенно продолжал детектив. – Но публике вы представили дело иначе – будто вы восстановили сгоревшие полотна по памяти, по настроению, по ощущениям, которые у вас сейчас, конечно, немного отличаются от тех, прошлых. Я не очень внимательно читаю страницы газет, посвященные искусству, но помню, что в «Таг» писали: Ритвелд не сумел повторить свое замечательное творение семилетней давности, в новых картинах нет того тепла, того света, той одухотворенности, они мастеровиты, они даже лучше написаны в смысле использования художественной техники нового времени, но те картины несли на себе печать гения, а новые – всего лишь тень таланта…

Ритвелд громко хлопнул ладонями по коленям, и Манн перевел взгляд на художника – тот был потрясен, щеки его стали румяными, как печеное яблоко, из полуоткрытого рта показался кончик языка, да, пожалуй, детективу удалось достичь нужного впечатления.

– Вы сказали, что не интересуетесь… – проговорил Ритвелд, глубоко вздохнув. – Но вы… повторили слово в слово то, что писал в «Таг» Вернер Терсон.

– Память у меня профессиональная, – пробормотал Манн. – Достаточно, знаете ли, один раз пробежать глазами…

– Да, – уважительно произнес художник, – я слышал, что евреи никогда ничего не забывают. Теперь убедился.

– Евреи? – настала очередь удивиться детективу. – Вы думаете, я еврей?

– Но… Ваша фамилия… Тильман…

Манн расхохотался так, что где-то за его спиной, должно быть, в стеклянном шкафу с посудой, что-то тихонько звякнуло.

– Дорогой Христиан, – сказал детектив, отсмеявшись. – Вы позволите мне вас так называть? Дорогой Христиан, все художники обладают замечательным зрением, но плохо воспринимают информацию на слух, верно?

– Я… что-нибудь не так…

– Вам назвали мое имя по телефону?

– Ян ван Веер, да. Вы его знаете.

– Безусловно. Мое имя Тиль. Фамилия – Манн. Тиль Манн. А вам послышалось…

– О Господи, – простонал Ритвелд. – Извините… Простите, я не хотел…

– Не хотели – что?

– Обидеть вас.

– Почему вы могли меня обидеть, назвав евреем?

– Ну, я не знаю, люди по-разному относятся…

– Дорогой Христиан, – сухо сказал Манн, выпрямившись в кресле, насколько это было возможно, сидя на мягком, проваливавшемся сиденье, – давайте вернемся к делу.

– Да-да… – поспешил согласиться художник.

– Итак, я изложу последовательность событий, имеющих, возможно, отношение к смерти Койпера. Семь лет назад он по вашему заказу написал копии картин. Копии были доставлены в типографию Кейсера для того, чтобы сделать с них клише для печати. В ту же ночь типография сгорела дотла – картины тоже. Никто не знал, что сгорели копии. Вы и Кейсер получили страховку и семь лет ни словом не обмолвились о том, что картины целы. Вы хранили их все это время… где, кстати?

– А? Да, хранил. В мастерской. В подсобке. Иногда я смотрел на них и мечтал…

– Мечтали все-таки выставить эти шедевры – вы ведь и сами полагали, что картины прекрасны. И придумали, как вам показалось, гениальный ход: сообщили прессе, что восстановили картины по памяти. Хорошо потрудились. Все получилось один к одному. Замечательно. Вы устроили вернисаж, и критика единодушно решила, что «новые» картины гроша ломаного не стоят.

– Ну, это слишком! – запротестовал Ритвелд. Он даже встал со скамеечки и принялся ходить по комнате, исчезнув из поля зрения детектива. – Это вы совсем…

– Хорошо, – не стал спорить Манн. – Но пролежавшие семь лет картины почему-то показались вовсе не такими замечательными, оценки изменились, цена упала. Из чего следует, что оценки произведений искусства – чистая вкусовщина и конъюнктурщина.

– Вы так считаете? – сказал голос Ритвелда откуда-то со стороны окна.

– А вы – нет? Вы считаете, что картины, пролежав семь лет, потеряли художественную ценность?

– Они стали лучше! Они… В них появилось что-то, чего раньше не было! Я-то это вижу!

– Изменились вы, а не картины, – вздохнул Манн. – Впрочем, не будем спорить. Дальше. На следующий день после вернисажа Койпера находят мертвым. Врачи говорят – сердечный приступ. Вы утверждаете, что произошло убийство.

– Да, и хочу, чтобы вы это распутали, – твердо сказал художник.

Манн уперся обеими руками в подлокотники и попытался рывком подняться из кресла, которое вело себя подобно хищному южноамериканскому дереву-людоеду, заглатывающему свою жертву. Рывком не получилось, и детектив сполз к краю сиденья, оттолкнулся от спинки и бросил тело вперед – в следующую секунду он понял, что стоит на коленях перед камином и руками упирается в полешницу дров. Нелепая поза, и пальцы наверняка в пыли…