Текст книги "Пожиратель Тьмы (ЛП)"

Автор книги: Никки Сент Кроу

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 9 страниц)

– Тебе не нужно было этого делать, – говорю я Року. – Мне некуда его надеть. Это пустая трата твоих денег.

– О, я купил его не для тебя, – отвечает он.

– Не понимаю.

– Это было в основном из эгоистичных побуждений. Я хотел получить возможность сорвать его с твоего тела в ближайшем будущем, – он подмигивает мне.

Румянец обжигает мои щёки.

– И вот, Ваше Величество, именно поэтому я купил это платье. Непристойности заставляют тебя краснеть, и меня это пиздец заводит. Скоро я заставлю тебя умолять о разврате.

Энтони зовёт его, и Рок отходит, оставляя меня моргать, глядя на теперь уже голый манекен, с горящим лицом и жидким жаром, скапливающимся между ног.

Кровь выветривается всё быстрее и быстрее.

Он смотрит, как они обсуждают план.

Он смотрит, как они переодеваются. Платья. Смокинги.

Он закуривает сигарету, чтобы сбить напряжение. Опрокидывает шот дорогого рома. Потом ещё один. Он не может усидеть на месте. Если он сядет, он соскальзывает.

Ему нужно больше крови Вейна, но он не может продолжать заливать её в себя. Там, откуда они родом, за всё есть цена, и в конце концов цена будет и у этого тоже.

Свет в конце туннеля меркнет.

«Не волнуйся», – говорит ведьма. «Я позабочусь о тебе».

Он слышит голос Венди, приподнятые, восходящие интонации.

Это напоминает ему ветер, который шуршит в листве.

Затишье.

Затишье.

Теперь свет всего лишь булавочный укол, и мир вокруг него приглушён.

Сигарета догорает до самого фильтра, зажата между костяшками.

«Давай», – говорит ведьма. «Я позабочусь о тебе. Просто позволь мне⁠…»

– Пей.

Я моргаю, глядя на брата.

Вейн очерчен серебряным лунным светом, льющимся через окна лофта. Он в смокинге, волосы зачёсаны набок.

Голос ведьмы смолкает. Она не любит Вейна. Его сложно любить.

Лунный свет ловит кровь на дне стакана, который Вейн крепко держит в руке.

– Мы почти у цели, – говорит он. – Давай.

Какой у меня выбор? Они оставляют меня наедине с капитаном и Венди. Если я не смогу держать себя в руках⁠…

Я беру стакан и опрокидываю его в себя.

– Ты снова начал сдвигаться, – говорит он, и когда я смотрю мимо него на остальных, я вижу их тревогу, и это подтверждает его слова.

– Кровь действует не так долго, да? – спрашивает он. Не совсем вопрос.

– Мы почти у цели, – говорю я, повторяя его, и он кивает.

– С Мифом разберусь я. Это не будет сложно. Я заберу шляпу, и тебе станет лучше.

– Я знаю.

Но слова звучат неуверенно, и Вейн это замечает.

– Клинок у тебя? – спрашиваю я его, и он морщится. – Он в спальне, в месте, где мы оставляем наши ножи.

– Ещё не время.

– Разве?

– Я не готов рисковать клинком, не в поместье. Он остаётся здесь.

Он прав.

– Мы готовы, – Эша у двери. Платье, которое она выбрала, всего лишь другая версия её солдатской формы, ткань тёмная, как ночь, так легко скрываться в тенях. Ткань, созданная для движения, чтобы она могла прорубить себе путь из тесной ловушки.

Глядя на Вейна, Уинни и Эшу, мне почти жаль Мифа.

– Спасибо, что делаешь это, – я ставлю стакан в сторону, на дне всё ещё густо налито красным.

Вейн кивает.

– Поблагодари меня, когда я принесу тебе шляпу. И не уходи. Пообещай.

– Обещаю на мизинчике, – я протягиваю ему мизинец. Он фыркает и отворачивается.

Файркрекер запрыгивает мне на колени, делает круг и начинает мять лапами моё бедро. Маленький дьявол впивается когтями в плоть, но боль помогает разогнать часть тумана, всё ещё пропитывающего моё сознание.

Ведьму могло оттеснить назад новое количество крови, но она больше не молчит. Мне стоит беспокоиться. Я и беспокоюсь.

– Мы ненадолго.

А потом они ушли.

Мы наняли экипаж, чтобы доехать до поместья. Это роскошная штука: две скамьи напротив друг друга обиты красным бархатом, а стены обтянуты чёрной кожей. Снаружи мерцают два маленьких фонаря, отбрасывая мягкий свет в окна.

Может, это и роскошь, но, когда твой привычный способ передвижения – полёт, всё меркнет в сравнении.

Я ёрзаю на месте.

Уинни берёт мою руку в свою, наши пальцы переплетаются.

Тень удовлетворённо вздыхает.

Когда мы порознь, она бунтует.

Когда мы вместе, она успокаивается.

Когда кожа к коже, она оседает в наших впадинах, как прилив, заполняющий миллион крошечных лужиц.

Я едва не вздыхаю вместе с ней.

– Исторически тени никогда не делились, – говорит Эша с сиденья напротив. – Как вам это удалось?

– Тени делают то, что хотят тени, – отвечаю я, одновременно с тем, как Уинни говорит:

– Она заявила на меня права, а когда Вейна столкнули со скалы, я умоляла её заявить права и на Вейна тоже.

– Она, конечно, преуменьшает, – добавляю я. – Она прыгнула со скалы следом за мной. Женщина, которая боится высоты.

– Которая оправляется от страха высоты, – она улыбается. – Когда обретаешь способность летать, гравитация больше не обуза.

Взгляд Эши мечется между нами.

– Вам, братьям Мэддред, нравятся сильные женщины.

Утверждение. Факт. Наблюдение.

Если бы мне сказали об этом год назад, я бы это отрицал. Дарклендская Тёмная Тень любила пугать. Ей хотелось преследовать, трахать и доминировать. Ей нужно было чувствовать своё превосходство. Бывали дни, когда даже рядом с Пэном было тяжело, потому что тень знала: он сильнее её.

Часть этого можно было списать на то, что тень и я никогда не были совместимой парой, и ей ненавистно было находиться вне своего острова. Тень Неверленда во всём другая. И то, что она согласилась разделиться, – одно из подтверждений. И я никогда не чувствую, что Тень Неверленда всего в одном плохом дне от того, чтобы разорвать меня изнутри.

Экипаж с грохотом останавливается на оживлённом перекрёстке. Мы уже не в Амбридже, а в Купеческом Квартале на окраине Тёмного Города. Даркленд состоит из нескольких городов среднего размера, и Тёмный Город – самый большой из них. Всё остальное вращается вокруг него, почти как солнечные часы. Даже Амбридж со всеми его неприкаянными, бунтарскими замашками. Поместье Мэддред находится на северо-западной окраине Тёмного Города, на полпути между городом и Порт-Найт на северном побережье острова.

Когда поток рассасывается, мы рывком трогаемся вперёд, прямо через перекрёсток и через Квартал.

Уинни подалась вперёд, стараясь получше рассмотреть улицу в окно. Даркленд и Неверленд не могли бы быть более непохожими друг на друга. Неверленд более дикий, в нём есть некий элемент свободы. Даркленд всегда был про ограничения и контроль. Я ненавидел в нём всё. И не понимал, насколько сильно, пока нашего отца не сослали, а нас не лишили титулов. Я так долго мучился с дарклендской Тёмной Тенью, потому что она хотела вернуться, а я нет. Но отказаться от неё… я всегда остро понимал, что отдать её значит передать её силу кому-то ещё, и это никогда не было вариантом. Думаю, глубоко внутри я всегда знал, что ею должен владеть Рок. Я не доверил бы тень никому другому.

Мы проезжаем мимо нескольких лавок, которые в прошлый мой приезд кишели жизнью, а теперь заколочены: окна выбиты, фасады исцарапаны и испачканы.

Это застаёт меня врасплох, и, должно быть, это заметно, потому что Эша говорит:

– Здесь несколько лет назад был бунт. Столкновения между правящим классом и бедняками.

– Рок мне не говорил.

– Наверное, потому что его это никогда не касалось. Он мог легко стоять на стороне бедных, а потом развернуться и пойти кутить с богатыми. Его любили и те и другие.

– Значит, всё уладили? Эти драки? Удивительно, что здания не восстановили.

– Бедных загнали обратно, – объясняет Эша. – А на следующий год обложили двойным налогом. Думаю, руины оставили как напоминание о том, что бывает, когда они выходят из строя.

Богатые и знатные в Даркленде всегда цеплялись за ложь, будто они лучше низших. Рождённый в знати значит кровь превосходнее. И хотя купеческий класс так и не мог по-настоящему прорваться в дворянство, им хватало близости к нему, уверенным, что, когда придёт время, их защитят от тех бед, что терзают низшие слои.

Когда Купеческий Квартал остаётся позади, улицы начинают заполнять большие браунстоуны¹⁶. Большинство этих домов принадлежат богатым торговцам, и большинство из них спроектированы Хилом Хоу, полуизвестным архитектором из смертного мира. Теперь он мёртв, и это только добавило ценности домам.

– Сколько ещё? – спрашивает Уинни.

Я выглядываю в окно, чтобы сориентироваться. В поле зрения появляется трёхэтажное здание в неоклассическом стиле. Фасад сложен из белого известняка, колонны богато украшены, окна округлые, с декоративными белокаменными наличниками. Если я правильно помню, оно принадлежит торговцу тканями, известному как Шёлковый Барон.

– Мы близко, – отвечает Эша прежде, чем успеваю я.

– Ты хорошо знаешь Даркленд.

– Да.

– Сколько ты здесь жила?

– Много лет.

– Для человека, который славится точностью, это уж очень неточный ответ.

Она просто смотрит на меня.

В своём платье, с убранными назад волосами, она могла бы быть любой знатной дамой. Одежда элегантная, модная, но взгляд чуть пустой, то ли от скуки, то ли от безразличия. Как быстро она может раствориться в роли. Какой опасной она, должно быть, бывает.

– Что тебе больше всего нравится в Даркленде? – спрашивает Уинни.

Она всегда жадно ловила крошки моей жизни до Неверленда. Будто знание моего прошлого сможет снять слои того, кто я есть в настоящем.

Если бы она знала, сколько себя я оставил позади, чтобы отомстить и пережить это. Если бы она знала, как сильно Пэн меня изменил.

Эша вдумчиво обдумывает вопрос.

– Ночные Сады.

– Одно название чего стоит, – говорит Уинни.

– Ага, – Эша следит за мужчиной, проходящим мимо по тротуару, пока мы ждём очередного просвета в потоке. – Вся растительность там либо чёрная, либо белая. А под полной луной белые цветы почти светятся. Это невероятно красиво.

– Ты знаешь это место? – смотрит на меня Уинни.

– Конечно.

– Мы можем туда сходить?

– Если между убийством и шантажом найдётся время, то да.

Эша смеётся.

– Я понимаю, что это шутка, но вижу, что убийство и шантаж для тебя тоже не что-то из ряда вон.

Хотелось бы, чтобы это было не так.

Я много чего хотел бы.

Экипаж наконец прорывается сквозь поток, мы пересекаем следующий перекрёсток и видим: в конце улицы большие кованые ворота, ведущие к длинной, извилистой подъездной дороге к поместью Мэддред на возвышении пологого холма.

«Мэддред», как и его название и родовое происхождение, сложен из яркого, кроваво-красного камня. Главный корпус в центре поместья трёхэтажный, с балконом на втором и третьем этажах. По обе стороны к нему примыкают восточное и западное крылья всего в два этажа. В отличие от неоклассических браунстоунов за пределами Купеческого Квартала, архитектурный стиль поместья здесь, на Семи Островах, трудно обозначить, потому что он возник не здесь.

Размер у него может быть и величественный, но стиль минималистичен, почти по-военному резок своей угловатостью и отсутствием украшений. Отец хотел именно так. Мать хотела мягкий, сельский стиль домов северного побережья. Деньги были её, но последнее слово всегда оставалось за нашим отцом.

Лошади останавливаются, когда кучер объявляет наше имя. Ворота быстро распахиваются внутрь, пропуская нас.

Я не думал, что приезд сюда как-то на меня повлияет. Но внезапно чувствую, что влияет.

Тень бросается ко мне, её энергия заливает мои вены успокаивающим противоядием.

Моя рука всё ещё в руке Уинни, и она обхватывает другой рукой мой локоть, притягивая меня ещё ближе.

Я в порядке, хочется сказать мне, но она бы поняла, что это, блядь, ложь.

Тень ничего не скрывает.

Полдюжины экипажей уже выстроились у подъезда, ожидая, когда их пассажиры выйдут под портиком¹⁷, пока мы с грохотом поднимаемся по подъездной дороге.

– Давайте ещё раз пройдёмся по плану, – говорю я.

– Мы держимся вместе, пока не опознаем ведьму, – говорит Уинни.

– Потом разделяемся, – добавляет Эша. – И остаёмся как подстраховка.

– Как только я закончу дело, вы находите Малакая, чтобы подтвердить. Если шляпы при нём не будет, я выдерну ему кишки через его грёбаный нос.

– Нет, не выдернешь, – Уинни похлопывает меня по бедру. – Потому что как только он будет мёртв, мы не узнаем, куда он дел эту магическую шляпу.

– Тогда я вытрясу из него местонахождение шляпы, а потом выдерну ему кишки через его грёбаный нос.

Уинни смотрит на меня. Это не угрожающий взгляд. В нём нет ничего зловещего. Он просто холодный, далёкий и отстранённый, будто она у себя в голове просчитывает все способы пытать меня, пока я не начну умолять о прощении.

И для неё пытки – это не кровь, не мясо и не внутренности. Это психологическая война.

– Хотите пройтись по самому устранению Мифа? – спрашивает Эша. – Их не так просто⁠…

– Убить. Да, я знаю. Но у меня есть тёмная тень. И что может быть лучше для борьбы с тьмой, чем нечто ещё более тёмное?

– Значит, ты планируешь убить её как? Ты мне так и не сказал.

– Тень движется между нами, – объясняет Уинни. – Так что я направлю её к Вейну.

– А на полной силе тень может отрывать руки от тел, мышцы от костей. Будет грязно, но, к счастью, это не моя грязь, которую мне убирать. Это я оставлю Малакаю.

– Как ты вытащишь её в место, где никого нет?

Вот эта часть мне ненавистнее всего, и объяснять её – всё равно что вырывать себе собственные внутренности через нос.

Уинни понижает голос и наклоняется через экипаж, будто собирается поделиться секретом:

– Не знаю, заметила ли ты, но женщинам трудно игнорировать Вейна.

– То есть ты собираешься её соблазнить? – голос Эши взлетает от недоверия.

– У меня процент провалов меньше десяти, – успокаиваю я её.

– Ты не думаешь, что Миф увидит тебя и сразу заподозрит?

– Чем Мифы хорошо известны?

– Манипуляцией. Убеждением. Подчинением.

– Да, и их гордыня часто их и губит. Она может меня подозревать, но в этом есть возможность, потому что подозрение – это ещё и вызов: подчинить меня своей воле. Не получится, конечно. Меня нельзя убедить.

– Ха! – кричит Уинни. – Да я могу убедить тебя на очень многое.

– Мне не нужно это знать, – говорит Эша.

Экипаж снова трогается. Мы следующие в очереди, чтобы выйти.

– Чтобы всё получилось, мне, конечно, придётся держать руки при себе, – говорит Уинни. – Это будет самая трудная задача, но я готова стойко её вынести. – Она невинно улыбается мне.

Этот взгляд, эта дерзость… блядь, будь мы сейчас одни…

Она чувствует, как меняется ход моих мыслей, и подмигивает мне, прекрасно понимая, куда уползло моё внимание.

Наконец мы под портиком. Один из слуг распахивает дверцу экипажа и ставит подножку. Я выхожу первым, чтобы подать руку Уинни, потом Эше.

Девушки выпрямляются, разглаживая платья.

Я подхожу к нижней ступени и поднимаю взгляд.

Ветер треплет листья дубов.

Кровь гонит по венам, но внутри у меня пусто.

Я не тревожный человек, но иногда подкрадывается чувство вроде тревоги, и всякий раз, когда оно приходит, я возвращаюсь к чему-то прочитанному, повторяя про себя, как мантру.

Чаще всего это По. Я читаю его часто. Почему-то его поэзия помогает мне осмыслить тьму, чудовище, бездну в моём центре, грозящую проглотить меня целиком.

Снова оказавшись в поместье, я не могу не думать обо всех потерях. Обо всех, сука, призраках.

…Пусть дух молчание хранит:

Ты одинок, но не забыт,

Те Духи Смерти, что с тобой

Витали в жизни, и теперь

Витают в смерти. Смутный строй

Тебя хранит; их власти верь! ¹⁸

Я не хотел возвращаться сюда.

Уинни подходит ко мне.

– Я здесь, – шепчет она.

– Знаю.

– Я люблю тебя.

– Я тоже тебя люблю.

– А теперь пойдём убьём парочку ведьм, а потом я затолкаю тебя в свою постель и сделаю с тобой всё, что захочу.

Когда я смотрю на неё, она сияет, и у меня вырывается смешок.

Он оцепенел от вида, как капитан Джеймс Крюк прикуривает сигариллу, как губы обхватывают её кончик, как лёгкие втягивают затяжку.

– Что такое? – спрашивает капитан, хмурясь через комнату.

Венди наливает всем выпить. Она болтает о рецепте, о том, что это классика двора Эверленда. Что-то с розовым сиропом, джином и лимонным соком. Она занимает себя этим делом, отмеряя каждый ингредиент с точностью учёного.

Она нервничает из-за того, что снова остаётся с ними наедине. Впервые с тех пор, как они трахались во дворце Эверленда.

Он голоден до них обоих.

Ведьма крутится под поверхностью, как водоворот, грозящий утянуть его вниз.

Капитан пробует джин прямо из бутылки и морщится.

– Ужасно, – говорит он.

– Розовый сироп смягчает джин, – говорит Венди. – Подожди, попробуй напиток, прежде чем отвергнуть его.

– Хорошо.

– Где у вас ложки? – она открывает один ящик, потом другой.

Она смотрит на нас.

«Говори».

«Скажи что-нибудь».

– Рок?

– Во втором ящике слева.

Ему хочется швырнуть Венди на столешницу и вылизывать ей киску, пока она не заплачет. Ему хочется перегнуть капитана через диван и трахать его, пока у того не расплывётся в глазах.

«А потом мы их пожрём».

Он резко приходит в себя.

Нет.

«Да».

– Рок?

Стакан в вытянутой руке Венди наполнен яркой, конфетно-розовой жидкостью.

– Ты в порядке?

Я возбуждён, голоден и в ужасе.

– Я не могу здесь оставаться, – я рывком поднимаюсь со стула.

– Что? – Она ставит стакан на ближайший стол.

Капитан перебивает меня:

– Что не так?

Я делаю глубокий вдох и с силой зажмуриваюсь. Если я буду смотреть на него слишком долго, слишком близко, я провалюсь всё глубже и глубже, и не знаю, смогу ли выбраться.

Ты мной не управляешь.

«Раз ты так говоришь», – отвечает ведьма.

– Мне нужно больше крови. Мне нужна кровь Вейна, – я обхожу капитана к двери.

– Прямо сейчас?

– Да. Сейчас.

– Он заставил тебя пообещать не уходить, – говорит Венди.

– Он не просил обещания на мизинчике.

Венди фыркает. Капитан подходит ко мне и ставит свой крюк над дверной ручкой.

– Если ты настаиваешь, что идёшь, мы идём с тобой.

Я оглядываюсь на них через плечо. Венди, маленькая на другом конце комнаты, бледная и беспомощная. Капитан рядом со мной, крупнее, но почему-то более хрупкий.

– Вы будете под угрозой.

– И что? – говорит капитан.

– И то. Я этого не допущу.

Венди бросается вперёд и обхватывает ладонью моё запястье.

– Ты не можешь решать за нас, когда и как мы будем рядом с тобой.

Именно этого ведьма и хочет, думаю я. Но я не могу сказать этого. Не могу выглядеть слабым. Я не могу выглядеть так, будто мне больно от того, как сильно мне не всё равно.

– Если вы настаиваете.

– Дай нам десять минут, – Венди разворачивается к спальне, где её новое платье висит в шкафу. – И потом пойдём. Джеймс, ты можешь вызвать экипаж?

– Конечно, – мне он говорит: – Сядь. Выкури сигарету. Выпей.

– Да, капитан, – я снова закрываю глаза.

Он вздыхает. Выдох выходит через нос. От этого у меня внутри всё вспыхивает.

До них у меня была одна уязвимость: Вейн. Но он почти неуязвим. Венди и капитан… они не так непробиваемы. Сильные, но не без слабости.

И что для них опаснее всего?

Возможно, я.

Пока капитан вышел ловить экипаж, а Венди теперь в ванной, приводит себя в порядок, я проскальзываю в свою спальню. На прикроватном столике стоит лампа. Я отвинчиваю болт сверху и снимаю тканевый абажур. Внешняя часть снимается ещё одним щелчком, и остаётся рукоять клинка.

Скрытая кнопка на задней стороне основания лампы освобождает клинок, и оружие выскальзывает наружу.

Он примерно в половину длины моего предплечья, из особого металла, которого здесь не существует. Рукоять – терновое дерево, теперь уже состаренное временем и использованием.

Я вспоминаю слова дяди, когда он дал мне этот клинок много лет назад.

– Быстрый и острый, и всегда готов к службе.

С первого взгляда клинок легко принять за обычный кухонный нож.

Может, его всегда и задумывали таким, чтобы его не замечали.

Потому что этот клинок, именно этот, – единственный, который может убить Вейна и меня. Единственный, способный убивать монстров. Наших монстров.

Я засовываю нож в ножны, закреплённые на левом предплечье, и прячу лезвие под рукавом рубашки.

Существует такая вещь, как слишком много информации, и прямо сейчас я почти на грани перегруза.

В Даркленде символизм есть во всём. От Статуи Тьмы в центре города, призванной символизировать освобождение, которое приходит с принятием тьмы. До змей, которых часто вырезают, рисуют или отливают в фасадах зданий, заявляя об их естественной склонности защищать и оборонять своё. До черепов, чеканимых на монетах, символизирующих смерть и возрождение.

Поместье Мэддред ничем не отличается. В нём нет той витиеватой архитектуры, что обычно присуща знати. Оно демонстрирует силу в сдержанности, что иронично, учитывая, что поместье отобрали у семьи из-за жадности патриарха.

Я плетусь позади Вейна и Уинни, пока они поднимаются по лестнице – три отдельные террасы со ступенями, которые расходятся наружу, как полумесяц.

Когда мы добираемся до парадного входа, освещённого огромным фонарём в решётчатой клетке, я резко останавливаюсь.

Над двустворчатыми дверями в камне вырезан герб.

Моя теория. Подтверждённая.

Я знаю этот герб.

Как и положено дарклендским гербам, сверху шлем рыцаря, один из средневековых, с узкой прорезью для глаз, и огромный чёрный плюмаж, поднимающийся из венца. За шлемом красно-чёрный завиток. Ниже щит с полумесяцем и двумя звёздами, по бокам от него две стандартные фигуры-держатели: ворон и скелет.

Под ним старым тёмным письмом выбит девиз семьи: viere magnar, mori melius.

«Живи велико, умри лучше».

Наличие герба подтверждает мои прежние подозрения.

– Ты идёшь? – Уинни замечает мою заминку.

Вейн прослеживает мой взгляд и хмурится, увидев то, что вижу я.

– Нам стоит волноваться? – спрашиваю я.

– О чём? – хмурится Вейн ещё сильнее.

– Да, – Уинни переводит взгляд с одного на другого. – О чём?

– Этот герб, – говорю я скорее ей, чем Вейну, потому что он явно понимает, что это значит. – Он принадлежит семье Корбелд. Матриархальной ветви семьи Вейна и Рока.

– Твоей матери? – повторяет Уинни, и то, как Вейн напрягается, говорит нам всё, что нужно.

– И после семьи Лорн Корбелды были следующими в очереди на трон. Значит, Рок⁠…

Вейн действует быстро: сначала хватает Уинни, потом меня, уводя нас в тень кустов, которые тянутся вдоль фасада дома.

– Нас лишили титулов, – говорит он торопливо. – Может, когда-то Рок был пятым в очереди на трон, но теперь нет. Действия нашего отца это обеспечили.

Уинни скрещивает руки на груди, внимательно слушая.

– Это семья Лорн лишила тебя положения, и Лорны больше не у власти. Думаешь, Мифотворцы не смогли бы подать дело так, чтобы протолкнуть Рока, если бы именно этого захотели?

Вейн ворчит, и звук вибрирует у него между зубами.

Уинни быстро схватывает, потому что она умная и не затуманена эонами семейного багажа. По крайней мере, когда речь о семье Мэддред.

– Ты думаешь, Мифотворцы пытаются посадить Рока на трон Даркленда? – спрашивает она.

– Да, – отвечаю я.

– Им нужно будет контролировать его…

– Да, – говорю я. – Спроси Вейна, возможно ли это. Если когда ты пожираешь нечто достаточно сильное, оно может захватить твоё тело.

– Это беспрецедентно, – быстро говорит он.

– Но не невозможно? – спрашивает Уинни.

– Не невозможно, – он наконец отпускает свою хмурость.

– Вот почему ты отдаляешься от меня, – Уинни встаёт перед ним, заставляя его опустить на неё взгляд. – Я думала, ты просто сосредоточен на задании. Думала, ты тянешь тень к себе, и из-за этого связь между нами ослабла. Но нет, ты намеренно держишь меня в стороне, потому что ты боишься.

– Я не боюсь.

– Тогда открой связь.

Я жду, не уверенная, как работает эта связь и пойму ли я, когда она откроется. Наблюдать за тем, как они общаются и взаимодействуют с тенью, завораживает. Между ними будто почти телепатическая связь. Мне не так интересна наука или изучение сверхъестественного на Семи Островах, но архивариус во мне любопытен ко всем пересечениям с хорошо задокументированной историей Островов. Такая связь может быть не только слабостью, но и невероятной силой. Это объясняет, почему положение Неверленда на Островах постепенно снова укрепляется. Пэн всегда был заметной фигурой, но часть его влияния ослабла, когда он потерял свою тень. Теперь, когда у них обе тени Неверленда, они победили Крюка и Королеву фейри, остальные Острова дважды подумают, прежде чем перейти Пэну дорогу.

Я сбилась с курса.

Соберись, Эш.

Уинни с досадой шумно выдыхает, так что я могу лишь предположить, что Вейн так и не открыл связь.

– Мы выполняем миссию, – говорит она, – забираем у Малакая шляпу, и всё это станет неважным. Или, по крайней мере, та часть, где Мифотворцы пытаются вселиться в Рока и использовать его, чтобы свергнуть монархию Даркленда. Полагаю, захочет ли Рок быть королём Даркленда, решать ему.

– Он никогда не хотел править, – признаёт Вейн.

– Рок любит, когда его балуют, – говорит Уинни.

– Неважно. Будучи пятым в очереди, ты и не должен править. Он принял все атрибуты королевской жизни и мог игнорировать долг. Не знаю, где бы он оказался теперь, но он никогда не был человеком ответственности.

– Ладно, тут ты прав, – вздыхает Уинни. – Хорошо то, что Рок пообещал остаться дома, вне опасности.

– Да, но ты доверяешь ему, что он сдержит обещание? – Вейн смотрит на неё.

– Ну, я уверена… то есть… может быть…

Вейн снова ворчит и затем направляется к двери.

– Давайте покончим с этим. Чем раньше я убью этого Мифа, тем скорее мы избавимся от этого кошмара.

Нас проводят через фойе слуги в одинаковой пурпурной ливрее. Несколько людей толпятся вокруг, всё ещё поправляя пышные юбки и прикрывая голые плечи прозрачными, воздушными шалями. Фойе, величественное по своей природе, с купольным трёхэтажным потолком, укреплённым изогнутыми балками, тянется до самых двустворчатых дверей в бальный зал. Большинство направляется именно туда.

Я осматриваюсь на ходу.

На стенах висят картины маслом в позолоченных рамах. Женщины, которых я не узнаю, в одежде, датируемой XVI и XVII веками. Мужчины с прямыми лицами и суровыми ртами в костюмах, представляющих каждую эпоху. Между каждой картиной установлены мраморные постаменты: на одних стоят мраморные бюсты, другие демонстрируют древнюю керамику.

История здесь манит.

Наконец мы добираемся до бального зала, где другой слуга приветствует нас в поместье Мэддред. Его взгляд цепляется за Вейна, главным образом за шрамированный глаз. Но вообще-то весь он внушителен.

Знает ли этот человек, что дом построила семья Вейна?

– Спасибо за тёплый приём, – говорит Уинни.

Слуга запинается, подбирая ответ, и наконец выдавливает:

– Вам спасибо.

Смеяться над человеком, которого очевидно выбила из колеи сила и присутствие, некрасиво, но я сама бывала на его месте, и каждый раз, когда вспоминаю собственные оговорки, меня тянет прыснуть.

Так что я стискиваю зубы, пытаясь удержать это вторичное веселье.

Внутри бального зала вечеринка уже в разгаре.

Даркленд обожает свои тёмные, уютные вечеринки (хотя иногда «уютные» – это просто кодовое слово для «скрытого разврата»), и эта не исключение. Верхний свет выключен, а по всей длине зала туда-сюда натянуты гирлянды огней. Бра зажжены, но они не мерцают и не танцуют, как газовое освещение Амбриджа. Это другое: более современное, более ровное по яркости.

Снаружи дневной жар уже спал, сменившись мягким океанским бризом, но внутри поместья Мэддред ночной холод просочился слишком рано. Здесь морозно. И странно, но все многочисленные камины тёмные и холодные.

Ни огня.

Нигде ни огня.

Огонь считается самым уютным из всего.

В голове начинают звенеть тревожные колокольчики.

Есть кусочек пазла, который я знаю, должен встать на место, но он расплывчатый, чуть вне досягаемости.

Мы идём вдоль периметра зала, пока не замечаем Малакая у напитков.

Вейн направляется прямо к нему.

– Где она?

– Ух ты. Помедленнее, – Малакай протягивает Вейну напиток.

Вейн берёт его и опрокидывает в себя. Он на взводе? Либо на взводе, либо просто нетерпелив, потому что сразу после того, как с грохотом ставит стакан на ближайший стол, говорит:

– У меня нет на это всей ночи.

Я стою чуть в стороне, разглядывая Малакая.

В правой руке у него свой бокал. Он непринуждённо из него отпивает.

Ещё больше тревожных звоночков.

Он выглядит так же. Звучит так же. Но по рукам у меня ползёт ощущение, поднимая волоски на загривке, и когда я делаю шаг влево, что-то в его лице сдвигается, будто он не совсем здесь.

Но когда я смотрю снова, искажение исчезает. Мне приходится сдержаться, чтобы не протянуть к нему руку, просто чтобы проверить, настоящий ли он. Если нет – это будет очевидно. Если да – значит, я сошла с ума.

Я лихорадочно перебираю в голове новые подсказки.

Меня тревожит что-то в отсутствии огня.

– Я отведу тебя к ней, – наконец говорит Малакай. – Но только тебя.

– Ладно, – отвечает Вейн, потому что так и было задумано, но теперь, когда Малакай потребовал этого, я уже не уверена, стоит ли нам придерживаться плана.

– Вейн, – начинаю я, но он меня перебивает:

– Не отходите друг от друга. Я буквально на минуту.

Малакай ведёт его через бальный зал, и вскоре они исчезают из виду.

Я наблюдаю за Крокодилом через весь кэб, пока мы едем к его дому детства.

Он на грани? Он в секунде от того, чтобы обратиться и сожрать меня целиком?

Это похоже на то, как наблюдать за настоящим крокодилом, крадущимся под поверхностью тёмной, мутной воды. Невозможно понять, что может его спровоцировать, какой маленький, бесконечно ничтожный знак предвосхитит разрушение его голода.

Венди сидит рядом с ним, её рука переплетена с его. Файркрекер свернулся в тесном пространстве между ними. Рок настоял, чтобы кот поехал с нами, и у меня не хватило духу спорить с ним.

Его голова откинута назад к стенке кареты, глаза закрыты. Я не могу понять, спит ли он, сосредотачивается или видит сон.

Мне не нравится видеть его больным. Он бессмертен. Он не должен болеть.

А если он обратится, и это будет в последний раз?

А если мы потеряем его?

С карманными часами в руке я смотрю, как тикают минуты. До дома мы добираемся ровно за двадцать три.

Уинни ёрзает, когда мы петляем вверх по подъездной аллее.

– Он будет в порядке? – беззвучно спрашивает она у меня.

– Да, – отвечает Рок, не открывая глаз.

Венди расширяет глаза, и я быстро качаю головой.

Даже будучи взятыми в заложники тёмной ведьмой, невозможно что-либо скрыть от него. Привыкнем ли мы когда-нибудь к его сверхъестественным способностям? Мы с Уинни можем делить изначальную силу ведьмы, но мы не так могущественны, как Крокодил. Больше зверь, чем человек. Больше миф, чем смертная плоть.

У входа в поместье Рок, пошатываясь, выбирается из кэба впереди нас. Файркрекер бросается вперёд и исчезает в тенях. Вот почему я не хотел брать его. Я не собираюсь гоняться за бродячим котом!

Я подаю Венди руку и помогаю выбраться из кэба, затем расплачиваюсь с мужчиной смятым билетом.