Текст книги "Радуга (Мой далекий берег)"

Автор книги: Ника Ракитина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 18 страниц)

Спасли птицы.

Сложив крылья, упал из-под облака, ударил когтями в ближнего стражника болотный лунь. Открытый шлем кувыркнулся в грязь, жалко плеснув разодранным ремешком. Стражник дико заорал, схватился за лицо, из-под рук побежала кровь. Крайнему на шею сзади свалилась пустельга, он выпучил глаза, всхлипнул и сполз с коня. Гнедой Юрия наконец-то оттанцевал в нужную сторону, и знаменщик перевел дух. За спиной яростно клекотали птицы, ругались и истошно вопили нападавшие и раскатисто хохотал Ястреб. Ладанка пропала, но ниточка между кровниками была.

Настрадавшиеся кони, не чувствуя тройной ноши, изо всех сил уносились от страшного места. У калитки Савва и Тумаш от нетерпения грызли ногти. Спасенных оказалось восемь. Их живо развязали, провели сквозь скрипучую калитку. Никто не обратил внимания, как сильно расходился ветер. Даже вздымающие бока кони Крадоков. Ястреб подумал о нужде сменить коней и потому девчонок за калиткой усадили на свежих, а честно отслужившую четверку повели пока в поводу.

Первые капли упали, когда кони миновали огороды и вышли к броду. К середине реки дождь пошел всерьез. А когда конь вынес Тумаша, едущего в конце, на противоположный берег, лиловое от быстро несущихся туч небо раскололось над Кромой такой яростной молнией, что даже Ястреб и Савва в голове отряда ошеломленно прикрыли глаза.

49.

Чтобы не разбудить Микитку, свернувшегося под одеялом на теплой лежанке, Сольвега очень осторожно вытащила посконную суму и стала заполнять всем, без чего не обойтись в дороге. Сделав работу до половины, она потянулась, потерла поясницу и замерла, обводя глазами свое государство: своды и прогретый кирпич пола; низкий огонь в печи, расписанной по черену маками и васильками; утварь на полках: начищенную до слепящей яркости медь, матовый блеск серебра… обливную глину с узором тонких веточек… выскобленную до белизны мебель… этот ласковый мир, творимый десятилетиями, вобравший в себя тепло, запах пряностей и сдобы, и известки, которой белили печь – живое горячее сердце дома. Сольвега чувствовала прикосновения всех женщин, сохранившиеся здесь неизменно, когда хозяйки ушли – в мир за стенами, вырий или Черту.

Сольвега застыла посреди кухни, впившись ногтями в ладони, не пуская слезы пролиться из-под век. Она не хотела расспрашивать Ястреба и Юрия, но, как и любая ведунья, чувствовала след, оставшийся в доме от более сильной товарки… даже пылевая ведьма, выедая дом, не смогла его истребить. Этот след, знала Сольвега, ощущал и Сашка, а маленькую Сёрен он просто пугал. Сольвега подозревала, что если бы не усилия пылевой ведьмы, дом Крадоков мог их и не принять. Стоя здесь, посреди теплой кухни, она, наконец, призналась себе, что не хочет уходить даже не из-за уюта и спокойствия, обретенного впервые за долгие времена. А из-за этой связи с ушедшей. Сольвега, прирожденная, но не прошедшая достойного обучения, открывала в себе силы, о которых не могла подозревать. И причиной тому было не столько присутствие государыни, благодаря Сольвеге, возвращенной из мертвых и напрочь забывшей ведьмовское искусство, сколько этот сохраненный домом незримый след.

Скрипнув зубами, она сорвалась с места. За какие-то секунды одолела лестницу. Поскреблась в двери Сёрен. Та, похоже, дрыхла без задних ног. Сольвега постучала громче. Дверка со скрипом отошла внутрь. Розовое сияние заливало горенку, и после сумрака лестницы Сольвега на какое-то время ослепла.

– Сёрен! Вставай! Вставай, говорю!!

Сёрен не было. Сольвега, скомкав, отбросила сдернутое с постели одеяло. На все корки честя сгинувшую «негодницу», взлетела пролетом выше, к Сашке на чердак. Этот был на месте. По тому, как он сладко зевает, почесывая ястребка на груди, было ясно, что Сашка проспал весь рассветный переполох. Он запахнул рубашку:

– Ой, извини.

– Где Сёрен?

Сашка, совсем, как Ястреб, запустил пальцы в волосы. Поскреб большим пальцем ноги щелястый пол.

– Ну, к покупателю ушла.

– К какому покупателю?!

– Ну, ты ж сама ей велела…

Сольвега не дослушала. На бегу срывая передник, через ступеньку запрыгала вниз.

– Сольвега! Ты куда? Сольвега!..

Жахнула входная дверь.

Запутавшись в гаштях и оборвав тесемку на вороте, Сашка здорово поотстал: алое платье Сольвеги мелькало уже под аптечной вывеской на углу. Скользя босыми ступнями по холодным "кошачьим лбам", Сашка кинулся за ней. Его неприятно поразила пустота улицы, обычно оживленной в это время дня, когда не протолкнешься от тележек зеленщиков и молочников, старьевщиков, лоточников, точильщиков ножей и лудильщиков, нараспев голосисто предлагающих свои услуги; спешащих с полными корзинами с торга к очагам хозяек и служанок. Не слышны кудахтанье, хрюканье, цоканье подков, лошадиный храп, визг несмазанных колес и звонкий гомон. Только подвывал у самой земли ветер, больно колол песчинками вылезающие из коротких штанин ноги. А с другой стороны – и ладно: не нужно уворачиваться, извиняясь на ходу, кивая соседям; не потеряешь Сольвегу в толпе. Сашка несся до колотья в боку, и уже почти ее нагнал. Свернул за угол и, споткнувшись, замер. Сольвега лежала посреди мостовой, и трое в добротной неброской одежде мастеровых сноровисто, даже весело, затыкали ей рот и вязали руки. Сашки они не заметили.

– Ну, и чего уж твердили, что она такая страшенная ведьма? Легла и не пикнула.

– Чем ты ее?

Один из напавших горделиво помахал кожаным кошелем-"колбаской", в котором монеты умещались столбиком:

– Во, жалованье за три месяца.

Все трое заржали.

– И надо было стрелков становить, охраны сорок голов?.. Сдадим в ратушу, как зайку… – мужик мечтательно прикрыл глаза. Второй, с лисьей мордой, гыркнул:

– Вяжи, давай. Ведьмы хи-итрые…

Сашка понимал, что должен что-то делать: броситься на них, позвать на помощь… но язык словно прилип во рту, а слабость сковала руки и ноги.

– А красивая… да жива ли? – тот, что с кошельком, облизнулся. Как бы невзначай потрогал Сольвегину косу, обвел рукою щеку, шею и грудь… – Дышит вроде.

– Ага, дышит, – согласился лисомордый. А третий, молодой и носастый, зыркнул по сторонам: – Мы же никуда не спешим? Мы, того, следим как бы?

– Как бы следим, – лисомордый ощерился. – Ты, Петух, карауль.

Сольвега застонала.

– Лежи, голуба, – не слушая нытья Петуха, командир откинул алый подол и погладил обтянутое полосатым чулком круглое колено.

Загнанное глубоко-глубоко воспоминание, сковавшее до того Сашку, вдруг лопнуло и с ревом рванулось наружу, выплеснув двумя молниями из ладоней. Лисомордый и второй, с кошелем, пали сразу. Петух остался сидеть с выпученными глазами, из угла приоткрытого рта сбегала слюна. Сашка бросился к Сольвеге. Резанула жалость. Не так от лилового пятна у ведьмы на лбу, как – от упавшей с ноги и отлетевшей красной туфельки. Сашка застонал. Взял Сольвегу подмышки, перетащил на порожек, прислонил к стене. Убрал с лица разметавшиеся волосы. Сорвал с пояса лисомордого баклажку, зубами выдрал затычку и сунул в рот Сольвеге горлышко. Она глотнула, закашлялась, веки приоткрылись.

– Нельзя… Сёрен, не ходи…

– Что?

– Ведьм в болоте топят… тебе нельзя…

Сашка похлопал ее по щекам. Глаза ведьмы, до того мутные, вдруг сверкнули синими камушками. Она ощупала лоб, вырвала у Сашки баклагу, припав, всосала единым духом – как песок воду. Вытерла тылом руки кровавые губы.

– Ты ж мне соврал!! Это Сёрен башмак. Помоги встать!

Сашка повиновался.

– Что стоишь? Оружие возьми!

Сашка повиновался снова. Стараясь не заглядывать в мертвые лица, снял с убитых пояса с привешенными кордами, вытащил засапожные ножи. Сольвега, шипя сквозь зубы, застегнула один из поясов на себе. Сунула за него нож. Раздувая ноздри, полюбовалась трупами.

– Больше так не делай.

– Считаешь меня выродком?

Дохромав, она обула туфельку.

– Времени нет.

Общинный амбар за Торговыми рядами, выходящий торцом к дому Луны на Ущербе, был пуст; как выметен – утоптанный земляной пол. Только в воздухе витал запах костры. Девять стражников засады, маясь бездельем, сидели на корточках вдоль беленых стен, десятый со стропил пялился, высматривая, в незастекленные окошки или махал руками стрелкам, залегшим на соседней крыше. Те сигналили в ответ: «нет, никого». Опять наступала неподвижность. Клонило в сон.

Из сусека выскочила на середку амбара, задергала усами мышь. Оглянулась, точно недоумевая, какой леший ее сюда занес. Один из стражников лениво и неприцельно швырнул в мышку нож. Нож упал, царапнув землю. Глупая зверька окаменела. Тогда сотник, отличающийся от подчиненных лишь длиной усов да качеством кожанки, покрытой не круглыми клепками, а похожей на перья чешуей, выдвинул нижнюю челюсть и мяукнул басом. Мышь порскнула в закуты. Стражники засмеялись и тут же проглотили смех. Скрипнув, приоткрылись ворота: ровно настолько, чтобы пропустить отца-дознавателя, одетого в черное и с висящим на локте неизменным зонтиком с костяной рукоятью. Стражники подтянулись и, изображая рвение, выпучили глаза. Про отца-дознавателя ходила в Кроме недобрая слава, и боялись его едва ли не больше, чем того, что выпадет жребий идти к паутиннику. Слухи были смутны и противоречивы и тем страшнее.

Отец-дознаватель махнул рукой:

– Ну, что нового?

– Так тихо. Вышла – не вышла – не докладывался никто.

Дознаватель погрыз узкие губы:

– А уж должна бы. И так магистрат тянет, сколь возможно. Не топить же этих дур в болоте, в самом деле.

Стражники сохранили каменные выражения на лицах, один сотник позволил себе ухмыльнуться.

– Тихари доложатся, а мы свое дело знаем.

– И под сплетениями не пряталась – нам бы немедля дали знать…

Караульщик свесился со стропил, потирая глаза:

– Сверкнуло никак что-то. В той стороне, откуда ждем.

Засадники подобрались: началось.

– Повторить еще раз, как действуем!

– Баба эта будет пробовать чаровать из толпы. Она открыто ходит, да и времени ей не оставили. Стрелкам посигналят или сами ее увидят и выстрелами дадут знать, где она, заодно вынесут ее охрану. Тут наш черед. Берем живьем, мы отсюда, а оцепление развернется с болота да возьмет в кольцо, чтобы не ушла; на девок схваченных плевать. Дай знак!

Караульщик, до половины высунувшись в окошко, трижды крест-накрест махнул алым платком. Стрелки на крыше прицелились, а у болота, в оцеплении, десятники покачали протазанами: знак замечен и понят.

Ветер взметнул и погнал по пустырю коричневую пыль.

Сотник по выступам взобрался на балку, добежал и грудью налег на подоконник:

– Тихо стоят.

– Потому власть уважают.

– Мою бы дочку топили – я бы не молчал.

Дознаватель, будто расслышав, поднял голову с жестким профилем, желтая совиная зенка блеснула в полутьме.

– Го-товьсь!..

– Пока сплетения не творит – не трогать.

– К чему так изощряться? – подергал ус сотник. – Взяли бы в доме тихо-мирно…

– Пылевая ведьма уже взяла… в доме… да сдохла. Да и убежать оттуда можно не только в окна и двери. Выманить ее надо было, и подальше. И без помощи оставить. С ней пограничники.

– А стреле все равно. Они ж зубами их ловить не умеют.

Дознаватель пожал плечами:

– Как знать…

– Мои люди белку в глаз с полста шагов бьют.

– Вот и ладно, – отец-радетель ухмыльнулся. – Меньше кромян поляжет. А и увидят, что мы не лаптем щи хлебаем. Будет добрым людям поучение. А наказать примерно и прилюдно, дабы не присваивала себе звание покойной государыни и не смущала умы, а также не чинила вреда Кроме и ее повелителям и защитникам.

– Ишь ты!.. – оценив восклицанием этим разум государственного мужа, сотник снова приник к окошку.

Женщина действительно не таилась. Приплясывала на седельном камне, венчающем Житний проулок, простоволосая, в красном платье. Так и пырхала жаром в глаза. Спутник при ней оказался всего один – худощавый паренек в распахнутой рубахе и холщовых штанах. Босой, он перебирал ногами на холодном от росы булыжнике мостовой, ерошил светлые волосы. «Пограничник, тоже мне!»

– Не стрелять! Ждать!

Махальщик опять старательно заерзал в соседнем окошке, заполоскал алой тряпкой. Сотник через плечо покосился на дознавателя. Может, почудилось в сумрачном амбаре со света, но за плечами у того точно дернулся черный полог. Дознаватель нетерпеливо пристукнул зонтиком.

– Что она делает?

– Совещаются. Во, на камень вскочил. Она на плечи ему полезла… Как есть – она. И пояс с оружием у нее. Парень при ней один, белобрысый, тощий такой. И как не переломится? А баба ладная, – сотник причмокнул. – Я бы тоже подержал.

– Без разницы, – дознаватель дернул костистыми плечами. – Белобрысого убить. Они идут?

– Смотрят. Почитай, на нас. Вернее, на пустырь, где толпа. Ох!

– Что?

Сотник смущенно поковырялся в голове:

– Почудилось. Косынку она на ветер пустила. И побежали! Стрелки, белобрысого! Десяток, к воротам!!

Дознаватель сморщился, покрутил пальцем в зазвеневшем ухе.

– Сплетение поиска? Не понимаю…

– Она не туда бежит!! – сотник дернул себя за усы и застонал от боли. – Не к болоту!

– Как? – дознаватель проворней белки взлетел к соседнему окошку: сотнику мало усов – еще под ребра локтем досталось. А он и не думал, что отцы-радетели так шевелиться умеют. – Ах, умница! Она к дому Старой Луны бежит!

Его острое лицо озарилось нежной, почти отеческой улыбкой.

– Не застань мы ее врасплох – всех бы оттуда положила. Пыльным в него ходу нет.

И без всякой ласки в голосе скомандовал:

– Белобрысого ранить! Ее брать немедля!

Сотника обдало холодом. Губы едва поворачивались, когда он повторял команду. Смутно забрезжило, но так и не пробилось наружу воспоминание. Он соскочил со своего насеста, вместе с воинами выскочил из амбара. Наверху трепыхалась красная тряпка, полетели над головой стрелы. Взвыла толпа. Прямо перед сотником рухнул плечистый мастеровой, заскреб руками землю, еще не понимая, что умер. Красное платье ведьмы мелькало среди толпы. От нее шарахались, кто-то еще упал, а белобрысый двигался следом, как заговоренный. Конные стражи отдавливали толпу от болота. Но, похоже, там начало происходить что-то, невидное сотнику за спинами. Оттуда раздались лязг, крики и ржание, и часть полусотни без приказа повернула назад.

– Верни!! – визжал в спину отец-дознаватель. – Верни! Плевать на девок!

В глубине души сотник сопротивлялся: он не мог понять, как можно подставлять на убой своих, а потому промедлил. Воздух разрезали волчий вой и пронзительный птичий крик. Толпа заворочалась и взревела в ответ. Невидные почти никому сплетенные из пыли сети подались, словно рвал их изнутри запутавшийся в паутине шмель. А сверху оскалилось узкими молниями лиловое от туч клубящееся небо. Тень упала на сотника. И через неполные пять минут упал град.

Здоровые градины молотили по пероподобной броне, по шлему, от них гудело в голове. Захотелось укрыться, свернуться в клубок, исчезнуть со скользкого растоптанного пустыря, пахнущего грозой и раздавленной полынью. Красное платье впереди, напитавшись дождем, пригасло. Сотник рычал медведем, ломясь сквозь толпу, потеряв в толчее промокших воинов, каждый из которых был сейчас сам по себе и сам за себя. Даже его могучий рык не мог пробить окружающий грохот. Одно утешало: при вспышке молнии он видел, как задетый стрелой, упал белобрысый. А значит, ведьма тоже остановлена. Но из темноты выломился еще один, такой же тощий, только темный, кудрявые волосы залепляли ему лицо. Он склонился и взвалил упавшего на плечи.

– Стой!! – заорал сотник азартно, прыгая по кочкам с занесенным мечом. Дознаватель потерялся в дожде.

Толпа уже не валила скопом на болото – верно, там все так или иначе завершилось. Толпа разбегалась от оскальзывающихся в грязи, которой сделалась пустошь, хрипящих, встающих дыбом и машущих литыми подковами коней, от нацеленных протазанов. Толпа выдавливалась в улицы и переулки. Но дело было сделано: ведьма в красном и двое ее спутников вбежали в дом и прямо перед носом сотника хлопнули окованной медными полосами дверью.

Усач собирал свое подмоченное и побитое воинство, отдавал поспешные приказы, отослал снять с крыши и переместить к дому Луны на Ущербе лучников и принести таран. Прыгал под зонтиком около подклета, плевался ядом дознаватель. Было велено окружить дом и стрелять по окнам, был отдан и отменен приказ влезть внутрь с крыши (поди поелозь по скользкой черепице в грозу), не получилось войти через погреба. Таран принесли и, оскальзываясь на крутом пороге, стали с размаху садить им во входные двери. Но сотник заранее знал: зря. Двое (против двух десятков – вот она, выучка!) со спасенными девушками скачут где-то по Переемному полю, и в погоню за ними отрядить некого. Трое засели в доме, один из них ранен или убит – это против пятнадцати, убитых и покалеченных пограничниками, толпой, лошадьми и собственной нерасторопностью. Не говоря уж про мертвого магистрата – кто сядет на его место? Усы – гордость сотника – свисали нелепыми, полупрореженными сосульками. Но при этом, как ни странно, сгинула сосущая с самого рассвета непонятная тоска.

Двери (словно нарочно оставленные незапертыми!) хлопнули, отсекли крики преследователей и толпы, и заглушающий их грохот града и рычание грома; в щели ставен, закрывающих узкие окна, сверкали нестрашные теперь молнии, и тепло светилась посреди нижней залы резная прялка, жужжало, перематываясь впустую, веретено. Обломав ногти, заложила Сольвега засовы и сползла по косяку.

– Отойди, – посоветовал Андрей. Конечно, в двери толщины три пальца и оковка медная, но если начнут бить с близкого расстояния – острия повылезут.

Сольвега отползла на коленях. Сам же он снял с плеча обеспамятевшего Сашку, устраивая рядом с прялкой – где казалось безопаснее. Расстегнул ему рубаху на груди, прижался ухом, слушая сердце.

– Жив! У меня от града шишка на темени, – пожаловался он, подкладывая Сашке под голову свернутую куртку. Разрезал на нем рукав, примерился вырвать застрявшую возле локтя стрелу. – И плечо крутит.

– У меня тоже, – хрипло отозвалась Сольвега. – Это из-за обряда. Не трожь! Наконечник с колючками.

– Тогда вперед протолкну.

– Он в кости засел.

– Так сделай что-нибудь! Ты ж ведьма!

Сольвега хрипло рассмеялась, тылом ладони стерла кровь с прокушенной губы:

– Смеешься… в чужой вотчине – сплетения творить…

Андрей плеснул в ладонь воды из баклажки; буркнул, обмывая рану вокруг древка:

– А я думал… Ты ж мертвого поднять смогла…

– Мы в доме Старой Луны!

– То-то местечко знакомое.

Сольвега закусила колечко волос: точь-в-точь математичка, требующая теорему с оболтуса, пол суток проигравшего в футбол.

– Она не просто ведьма! Она ипостась Берегини!

– Все, понял. Колдовать в чужом доме неприлично, – остатки воды Андрей по капле влил Сашке в рот и отер испарину с его лица. Достав нож, приложил клинок плоской стороной ко лбу Сольвеги, туда, куда пришелся удар кошелька. Ведьма толкнула пограничника острым локтем. Отобрала нож. Наклонилась над Сашкой, обломала древко стрелы; прикусив губу, зажмурилась. Нацелила на рану острие ножа:

– Железо к железу…

Андрей сел, открыв рот, схватился за плечо, глядя, как черный разрыв на Сашкиной руке медленно вспухает, ходит краями, и в нем ворочается, будто червяк под пальцами рыбака, черное зубчатое жало, не желая выходить и не умея остаться. Выскакивает, наконец, прилипает к ножу – и со стуком падает.

Бросив нож, Сольвега заткнула подол за пояс с не пригодившимся мечом и стала рвать листву нижней юбки, помогая себе зубами: и лен, и нитки, ее скреплявшие, были прочными. Андрей, перехватив угол ткани, откромсал ножом. Сольвега благодарно кивнула:

– Перевяжи.

– А ты?

– А я за Сёрен. Если она здесь.

– А должна?

Сольвега бежала, как в страшном сне. За то время, что она не приходила, пространства дома как будто разрослись: переплетались, словно узловатые сучья, путались комнаты и коридоры, кладовые и погреба; змеясь, вырастали лестницы, возносились к небу потолки, и ведьма обречена была бежать в их гулкой пустоте до конца времен. Потом Сольвега подумала, что, возможно, сам дом не вырос, а просто внутри изменилось время, и потому оказывается длиннее путь от двери к двери, и реже вспыхивают молнии за высокими окнами. Впрочем, она видела в темноте.

– Сёрен! – задыхаясь, с колотящимся сердцем позвала она несколько раз. – Сере-ен!!

Горохом заскакало между стенами эхо.

Сольвега рванула на себя двери чердака, и Сёрен пала ей на грудь, живая и целая, заливая слезами, по-детски всхлипывая, судорожно глотая слезы и вытирая кулаками глаза:

– Я хожу-хожу… а тут никого. Пусто. Страшно. Забери меня отсюда!

– Пойдем, пойдем, девочка, – Сольвега обняла ее, точно заслоняя собой от беды, повела к лестнице, уже надеясь, что все обойдется, сложится…

Хриплый смех Старой Луны осек ее на полушаге.

– Куда! – окрикнула старуха властно.

– Зеркало с тобой? – спросила Сольвега Сёрен хриплым шепотом. – Давай и беги, не оглядывайся.

Луна на Ущербе безумно хохотала, стоя наверху лестницы. Ее тяжелая, будто пивной котел, голова тряслась в такт этому смеху.

– Возьми и отвяжись!! – с гневом отчаянья Сольвега выставила перед собой зеркало. Точно надеялась, что Луна устрашится своего отражения. Блеснуло в полутьме ясное стекло.

Старуха поймала зеркало, оцарапав ведьме большой палец, покрутила, фыркая и пыхтя, как опытная старая ежиха, которой пробуют подсунуть дохлую мышь вместо живой. Кончиком заскорузлого пальца огладила серебряные вишенные цветы.

– Новое стекло…

Сольвега в растерянности оглянулась. Сёрен, которая и не думала убегать, потупилась, башмаком поскребла ступеньку. За стенами дома глухо заворочался гром и в лад ему тяжелым ударило в двери.

– Ушел Ястреб, – радостно сообщила старуха ни с того, ни с сего. – Хрен теперь догонишь. А Сашка кровью истечет.

Сёрен ахнула. Рванулась по ступенькам. Но была поймана не по-старчески сильной рукой:

– Куда! Тебя мне вместе с зеркальцем продали.

– Что?

– То, – Старая Луна обернулась к Сольвеге. – Не сказала еще? Побоялась? И верно… Знай девчонка заранее – в жизнь бы сюда не явилась. Ну, что ты ей наплела?

Сольвега заполыхала щеками, лбом и подбородком:

– Что покупателя нашла. На зеркало.

– А она, вместо чтоб сюда его нести, где шастала? С паутинником воевала?

Сольвега с Сёрен одинаково удивленно уставились друг на друга. Только во взгляде Сёрен сквозило еще, показалось ведьме, презрение. И, уж точно, страх. За Сашку.

– Отпусти, бабушка! – взмолилась девушка. – Отпусти на минутку! Мочи нет. Гляну, как он… он же мне…

– Брат? Или кто? – бабка усмехалась, не выпуская ее рукав. – А Лэти?

Сёрен жалобно вскрикнула. Словно два человека боролись в ней сейчас.

– Отпусти, – бросила Сольвега хмуро. – Я в твоей власти. И зеркало судьбы… вот. Делай со мной, как знаешь.

– Ты ее мне продала, – плюясь слюной, прошипела бабка. – С чего отпускать? Пусть за прялку идет!!

Теперь уж Сольвега вцепилась в Луну на Ущербе мертвой хваткой:

– Сама тебе рабыней буду… сдохну… следы целовать… ноги мыть…

Старуха приподняла седые брови:

– Не понимаю… одного хотела… перехотела… Тьфу.

Сёрен переводила с одной на другую дикий взгляд:

– Да хоть за прялку. Спаси! Что же вы… делите меня… а Сашка умирает.

Она дернулась, оборвала рукав и бросилась вниз по сходам, едва не ломая голову. Бабка засмеялась.

– Экие вы… грешите… жалеете… Сами в раздрыге, а за других решать беретесь. А все же есть в вас что-то… Ястреб ушел. И девок спас. Иди, дура! Иди, я не держу.

Сольвега окаменела в изумлении, глаза ее впервые за много дней наполнились слезами.

– Сын у тебя.

– Государыня… сбережет.

– Веришь? Она… я ж… мертвая… почти.

Солнечный зайчик от зеркальца: откуда бы в темноте? – мазнул по старческому лицу… высветил смену выражений и возрастов. Юный девичий лик… женщину в полной силе… обрамленные совиными перьями то ли лиловые, то ли синие древние глаза…

– Так как с Сёрен?

– Хочешь нарушить слово? Думаешь, обряд спасет?

– Я виновна. И ответ мой.

Глухо ударил в двери таран… или гром.

– И-эх! – взвизгнула старуха. – Храбры кромяне пошли. С бабами воевать. Ну, позабавимся.

И, словно молоденькая, намного опередив Сольвегу, сбежала по ступенькам. Взглядом поймала Андрея, волочащего сундук к выбитой из нижней петли входной двери, Сёрен, закрывшую собой Сашку… Ткнула зеркало судьбы в отверстие для гребня, обернув лицом к пляшущим за окнами молниям. Плюнув на пальцы, как нитку, ухватила отражение. Ударило так, что дом содрогнулся до корней. С визгом покатилась с лестницы Сольвега. Андрей упал на живот, въехав в угол сундука, окованный медью, потерял дыхание. Вцепившись в Сашку, заорала Сёрен. Замел по прихожей ветер пополам с дождем, трухой и брызгами стекла, смешались торжествующий рев опрокинувших двери стражников, рык грома, хохот Старой Луны и – над всем этим – ликующая песня охваченного синим огнем веретена.

50.

Государыню разбудил мучительный голод. Ястреба рядом не было, только на подушке осталась вмятина от его головы.

Муж часто поднимался раньше нее и уходил по делу, и Бережка не встревожилась. Удивила ее скорее пустота кухни, когда она спустилась, сумка, брошенная посередине, да очахший в печи огонь. На лежаке завозился, хныкнул Микитка, сын Сольвеги. Сел, левым кулачком потирая глаза, а правым прижимая к себе большого тряпичного зайца. Смешно болтались заячьи уши.

– Что, Микита, заскучал? – государыня подняла и поставила суму на лавку. – А мы кашку сварим.

– Мама, ням! – четко выговорил малыш и залился смехом.

Берегиня подкинула в устье щепок, смешно надувая щеки, раздула угольки. Ладонями отерла с лица взлетевший пепел. Сполоснула руки. Насыпала крупы в горшок. Залила желтым с пенкою сливок молоком. Растолкла сахару. Перемешала и поставила горшок на огонь. И во всем, что Бережка делала, светилась легкая беспричинная радость, живущая в ней вот уже два дня и не думающая исчезать. Микитка чувствовал эту радость и мурлыкал в ответ, как котенок.

Каша сварилась быстро. Облизываясь от одного запаха, Бережка перебросила несколько полных ложек в миску, положила масло, кинула горсть переспелой малины. Налила себе и Микитке молока. Села на лежанку.

– Не хватай горячее, дуй.

Микитка дунул на ложку так, что брызги каши полетели во все стороны. Он радостно взвизгнул.

– И зайца покормим… И меня.

Государыня сладко зажмурилась, глотая.

– Сорока-ворона кашу варила, кашу варила – деток кормила…

Боль в плече была такой острой, что она выронила ложку. Замерла, пережидая, зажмурившись. Слезы катились из-под век.

Заныл, требуя добавки, Микитка.

Берегиня подняла ложку с пола, облизнула, не чувствуя вкуса. Кинулась к окну. Ветер, звякая шибами, гнал по проулку пыль, гнул спорыш и пастушью сумку. Небо над крышами стало бурым от клочковатых облаков. Такие обычно приносят грозу и радугу.

– Сейчас, сын. Сейчас мы уйдем, и все закончится… Молоко пей.

Она обежала дом, уже понимая, что никого не отыщет; быстро переоделась наверху по-мужски, прицепила меч, сунула в кошель у пояса несколько украшений, надела на шею «звезду» и, прихватив плащ, сбежала по ступенькам. Вытряхнула суму, прорезала дыры по обе ее стороны. В суму сложила несколько Микиткиных вещей. К драгоценностям в кошеле прибавились кресало и ломоть хлеба в тряпице; баклажка с молоком и нож заняли место возле меча. Переодев Микитку, Берегиня устроила его в сумке (ножки свешивались сквозь дыры), а сумку – себе за плечи. Микитка привык путешествовать так и радостно пищал, вцепившись Бережке в волосы.

Она уже готова была выходить, когда на пороге появился Рыжий Разбойник: пройдя прямо сквозь филенку.

– Киса, мяу! – сообщил Микитка сверху.

Рыжий тяжело дышал, молотил хвостом по бокам; шерсть стояла дыбом, через нос шла глубокая царапина. Берегиня посмотрела в кошачьи глаза:

– Может, хоть ты объяснишь мне, что случилось?

У Рыжего затрясся подбородок. Он оскалил зубы, выкатил глаза, почти вывернулся наизнанку ради одного человеческого слова:

– Беда.

Усилие стоило дорого. Лапы охотника разъехались, он пузом шлепнулся на пол, поводя боками.

– Где они? Я могу им помочь?

Кот яростно замотал башкой:

– Ухойи!

Но когда Берегиня потянулась к засову, оттолкнул ее носом, зубами потянул за голенище в сторону лестницы. Государыня подхватила Рыжего под пушистое брюхо. Наверху он рванулся к мастерской, но Берегиня, задержавшись, одним взмахом меча очертила картину-ключ, вырезав из рамы.

На чердаке Рыжий выразительно поскреб когтями пол, глядя наверх и призывно мяукая. Потом вскочил Берегине на плечо и мягким прыжком ушел в дыру. Свесил голову. Государыня подтащила скамью и, чтобы расширить дыру, стала расшатывать и вынимать черепицу. Часть черепиц разбилась, брызнув осколками. Микитка громко засмеялся.

Сперва она просунула в дыру свернувшуюся в трубку и похожую на толстое копье картину. Потом, застонав от боли в плече, подтянулась и выползла сама. Посидела, отдыхая. Встала на колени. Ветер тут же секанул песчинками в глаза, дернул волосы.

– Микитка, глазки закрой!

Сидя, хватаясь свободной рукой, стала сползать по скату, сжимая зубы, когда боль крутила плечо.

Дома на улице стояли впритык, черепичные крыши с желобами вдоль закраин соприкасались, хватало труб, ребер и выступов; и переползать с одной на другую, даже с занятой рукой и грузом на спине, оказалось гораздо легче, чем Бережка думала. Да и Рыжий выбирал для нее самую легкую дорогу. Но все равно, прежде чем оказаться на чердаке аптекаря, она вспотела, как мышь под веником.

Дверь оказалась не заперта. Мартин сидел у загроможденного аптечной утварью стола и с мрачным видом толок что-то в фарфоровой ступке.

– Какого лешего…

Он уронил пестик в ступку, а ступку на пол. Путаясь в руках и коленях, обмахнул и придвинул табурет. И совершил еще тысячу ненужных движений, светясь так, будто внутри него зажгли свечу.

От резких запахов расчихался и заныл Микитка. Мартин сунул ему мятный пряник, и ребенок зачмокал, роняя крошки в волосы государыни.

– Спрячь вот это, – она положила на угол стола скрученную в трубку картину. – Когда уйду. А пока объясни, что происходит.

– Садись… садитесь… дайте, помогу его снять.

Она покачала головой.

Мартин, зарылся в пузырьки и бутыли, накапал настоя мяун-травы, отогнал от чашки нахального Рыжего, залил настой кипятком:

– Выпейте.

– Нет.

– Они девочек взяли… топить в болоте. Возле дома Старой луны, – он отхлебнул из чашки и, скривившись, украдкой сплюнул в сторону.

– Значит, пошли спасать. И кто-то ранен… Вот что. Если кто у тебя объявится, пусть ищут меня на старой мельнице. Той, что в Укромном лесу. Знаешь?

Аптекарь кивнул, облизываясь, стараясь хоть так избыть горечь зелья. Кот водил за ним полным надежды взглядом. Когда же Бережка повернулась к двери, и Мартин отвлекся, прощаясь с ней, оказался на столе… После их ухода Мартин долго тряс надо ртом опустевшей чашкой, недоумевая, куда же делась мяун-трава, задумчиво улыбался, а потом забрал картину и спустился в погреб, где до полудня переставлял и ворочал бочки с вином, маслом и огурцами.