Текст книги "Радуга (Мой далекий берег)"

Автор книги: Ника Ракитина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 18 страниц)

Юрка замер с недолизанной ложкой.

– Ты говори, Купавка.

Та повернулась к Ивке:

– А эти до утра петь заставляли, топором грозили, а как совсем охрип, не угодил, говорят. И пальцы в дверь. Ой…

– Мама!!

– Болтают, – отмахнулась Ивка. – Но отцу далеко, в Шужем ехать. Если б рядом не слуги, не наемная охрана – родная кровь, все спокойнее мне.

– Но Шужем – он почти за тридевять земель!

– По Купавке боишься соскучиться? Так бери ее с собой.

Купавка уронила нож.

– Мужчина к нам спешит, – посмеялась Ивка. Повернулась к Юрке: – Да и не маленький уже. Пора толком знаменить учиться.

Юрий степенным жестом отер пухлые губы:

– И у границы знаменить учиться можно. Да хоть у того, нашего гостя, Саввы. Как он? – и, несмотря на материн гнев, упрямо набычась, продолжил: – Мне через месяц пятнадцать. Я пограничником стану. Как дед.

– В герои решил податься? – сузив глаза, прошипела Ивка. – Думаешь, сильно пограничники нужны? Да что приходит из Черты – сгорает набольшее через час. Вот что, сокол, я тебе мать и еще месяц хозяйка. Поедешь с отцом в Шужем.

Юрка вскочил, случайно столкнув тарелку. Та раскололась, засыпав осколками каменный пол. Купавка ахнула:

– Сейчас приберу!

– Вон, – коротко велела Ивка.

Купавка, зарыдав, выскочила из кухни. Юноша кинулся за ней. Прогрохотало по ступенькам, и наступила нехорошая тишина. И ведьме не пришлось выглядывать из кухни, чтобы знать, что с картины на верху лестницы сочатся и капают под ноги этим двоим бурые капли крови.

8.

Зори были кровавыми. Подпирали небо розовые дымы, и морозы стояли такие, что смерзались дверные петли и трескалась на деревьях кора. И даже придумать трудно было, что уже скоро забьет в их жилах сладкий сок, превращаясь в зеленые флаги листьев. Вести не радовали. Ивка надеялась только, что это самая густая темнота перед рассветом. Ей удалось угрозами, а больше уговорами и слезами, все же спровадить сына с мужем в Шужем. Руки у ведьмы были развязаны. И, словно подкрепляя свою волю, каждое утро заглядывала она в заветное отделение укладки; любуясь, крутила в руках резную каменную чашу со зверями и виноградными гроздьями, проводила ногтем по лезвию атамэ и откупоривала лекиф, вдыхая травянистый жгучий аромат мази, содержащейся в нем. Перекатывала на языке имена: прострел, конидия, ведьмина метла, одолень… – и тихо чему-то смеялась.

…У крылечка Ивку ждал крытый возок бургомистра. Сам мессир Хаген, гостеприимно улыбаясь, стоял у открытой дверцы. Печка в возке жарила вовсю, но к концу дороги Ивка все равно продрогла вконец, и когда пробовала пошевелить ногами, козловые сапожки стучали друг о дружку, как каменные.

– Пройдемся, – взмолилась она.

Бургомистр высадил ведьму и под локоток повел среди сваленных к фасадам сугробов.

– Вот странно, – пробормотал он, смущенно поглядывая на серый снег. – Откуда пыль эта?

– Вы о чем-то хотели просить, мессир Хаген? – улыбка была скользкой, как змея, и почти такой же опасной.

Могучий, широкий в кости Хаген мямлил, словно мальчишка.

– Я знаю, – улыбалась Ивка, семеня рядом с ним, – что Черта снова движется. Я уже отдала приказ ковенам Ишкольда, Валовеля, Ромоя мягко заворачивать беженцев к югу, мимо Кромы, и оказать им посильную помощь. Конечно, и наши сусеки придется открыть. И про бешеных волков Лутовья…

– Невозможно, – прошептал бургомистр.

– Как? – Ивка отвлеклась от любования заледенелыми, просвеченными солнцем ветками липы перед ними. Синица в ветвях свиристела, проедала зиму насквозь. Была пичуга крупная, ладная, в черной шапочке, с белыми щечками и с ярко-зеленой грудкой. В ответ на беззвучный Ивкин свист отозвалась нахальным "Ти-тиу-чир-вик!.." Когда заорут вяхири, то уже точно весна…

– Я вам ни в чем не отказывал…

Ивка любезно кивнула.

– И всегда… даже с этим пограничником… подписал… но мыши! Но зюзь!

Правительница перетопнула заледеневшими ногами. Получалось, напуганное морозом, оголодавшее мышиное воинство, преодолев защитные сплетения, ринулось в город, к теплу и сытости, и уже какое-то время бесчинствует в общинных амбарах. А еще спорынья…

– Разберусь! – и Ивка почти бегом устремилась вперед, оставив опешившего бургомистра посреди улицы.

У дома Старой Луны было веселье. Солнце плясало, брызгало по синеющим снегам, и свободные от дежурства молодые устроили потешный бой. Девчонки на помелах, снежное сеево, хохот, поцелуи в сугробах… Щеки Ивки зарделись, как снегири. Улыбаясь теперь по-настоящему, скинув в сугроб десяток лет и шапочку с мигом растрепавшихся волос, налепила она снежков и принялась обстреливать всех, кто подворачивался под руку. Смех стал звонче, холод отступил. Не меньше часа позволила она себе забавляться так, а потом лохматая, мокрая, разгоряченная и радостная, вбежала в дом. На бегу скидывая сапожки – отлетели и бесчинно стукнули в стену, вызвав новый приступ веселья, – с окриком:

– Бирн, прибери! – понеслась к очагу.

Сбросила шубку. Выглянула испуганная Полянка, и глаза ее делались все шире, а Ивка, не чувствуя, что дом вдруг как-то опустел, легкомысленно крутила над огнем ножкой в полосатом шерстяном чулке.

– Бирн нет.

– А-а… в самом деле, – глава ковена нахмурилась. – Как государыня? Не хуже?

– Ее тоже нет. Она ушла.

– Как?!..

– Встала и ушла.

Ивка вгрызлась в руку, пряча круглые, как тарелки, жгучие, как крапива, нелюдские глаза. Дознание будет потом. И нерадивых накажет позже. И узнает, что же сталось с раненым пограничником Андреем – чует душа, без него не обошлось. Ох, Полянка! Бирн не позволила бы себе оплошности – вовремя не подать государыне зелье. Ивка выскочила на порог. Дернулись ноздри, втянули воздух. Вот же оно! Словно коридор из цветущей черемухи. Дурацкий бургомистр с его каретой… к лешему! След Берегини можно было потрогать руками: синичий свист. Протаявший в кружево лед. Медная веселая загогулина над крыльцом. Колокольчик. Набухшие розовые почки. Неброское. Живое. То, за чем всю жизнь устремлялся Ястреб.

Пробежав самой короткой дорогой, переулками, с колотящимся сердцем Ивка рванула на себя дверь собственного дома. Входные двери никогда не запирались, это позволило сберечь несколько мгновений. Казалось, только вот затих скрип ступенек. Вытянув руки, Ивка метнулась вверх. Ключ. В этот миг очень яркий, отчетливый. Дуб, бросивший над тропинкой тяжелую ветку с бронзовыми осенними листьями, зеленый частокол елей, за ним – золотистый и белый – лоскуток священной березовой рощи. Внизу бархатный, даже на вид мягкий мох, коричневая иглица, золотые шельги березовой листвы, свеча осины… и человек, уходящий среди стволов. Ивка изо всех сил ударила о ключ руками, и чешуйки краски впились в потные кулаки.

Ведьма бинтовала прокушенное предплечье, когда внизу настойчиво заколотили в двери.

– Кто там?!

Молчание. Если кто-то и был снаружи, то успел убежать, пока она спускалась. Ивка посмотрела направо и налево, потом зачем-то вверх. И лишь затем – на берестяную грамотку, брошенную на порог. "В канун Имболга возле Хрустального терема. Меч против меча". И густо-синий вьюнок вместо печати.

На Берег выкатился прилив. Людское месиво разбухало, вырывалось из берегов, срывалось с цепей и ломало границы. Тина и коряги, молча гнившие до сих пор на дне, всплыли, и воды сделались мутными. Сплетения не держали. И кто хотел себя защитить – защищались. Перестали быть невинным украшением городские стрельницы и стены, и замки и решетки на окнах стали лишь одной приметой ворочающихся в глубинах сил. Зима… голод… гнев… – дурные советчики… Стертые Чертой селения. Тоска по несбывшемуся. Погибшие. Воровство. Зависть к тем, кому посчастливилось больше… Месть… непогребенные мертвецы на дорогах… Сосед, позавидовав соседу, сжигает его гумно… Пируют волки и вороны. Прозрачное от голода девичье лицо… Плач напуганных детей… Обвинения… Затоптанная в болото ведьма… Уходящая из тела мира душа.

…Запах гари и талого снега преследовал даже во сне. Голодное войско, вместо чтобы катиться к югу, куда его должны были отвести сплетения, стало под Кромой: пена прибывала, готовясь преодолеть городские стены. А пока под ними молчаливым укором и ступеньками в небо складывали стеклянные от мороза тела. Может, треть Укромного леса вырубили уже, кормя бесконечно горящие костры, но каждую ночь кто-нибудь в лагере беженцев умирал все равно. Пошатываясь, влеклись между кострами тени. Тех горожан, кто пробовал сбрасывать им еду, запирали в узилище. Ивка знала, чего может стоить милосердие. Она должна была сохранить столицу. Во что бы то ни стало. Продержаться до Имболга. Крома могла выжить – но только сама, сберегая каждое зернышко, каждый корешок для собственных детей.

В утро под конец студенца Ивку призвали в воротную стрельницу. Снизу, стоя на дороге, смотрела на нее закутанная в лохмотья женщина с черным от мороза опухшим лицом. Прирожденная ведьма. К женщине прижималась девочка-подросток, из-под платка, спущенного к бровям, торчал побелевший нос и сверкали глаза. Среди беженцев было достаточно прирожденных, но ковену пока удавалось противостоять силе измученных и голодных носительниц Дара. Не выходило одного – развернуть сплетения так, чтобы беженцы ушли, или допроситься помощи от ковенов полудня: Согдаи, Исанги, Шужема и Браговы. Даже узнать, что там происходит сейчас. То же было и с ковенами на севере, около Черты. Вязкая, страшная в своей необъяснимости глухота.

– Я – Велга. Где правитель Кромы?

– Ивка Крадок! – мертвецы лежали прямо под ней, и Ивка невольно отвела глаза.

– Мы умираем. Почему вы не открываете ворота?

– Если я открою ворота, мы умрем тоже.

Велга дернула платок и прикусила губу.

– Берегиня светит всем. По какому праву ты решила, что ваши дети должны выжить, а наши – умереть?

Бургомистр, стоявший рядом, наклонился к Ивке:

– Ты решаешь, но она права! Это несправедливо.

Ивка отчеканила:

– Меняйся: твоя внучка на ее дочь.

Девчонка около Велги вздрогнула. Хаген до крови закусил губу.

– Еще неделю, – сказала Ивка. – До Имболга. После все.

– Можно бы обмолотить соломенные крыши. Там всегда остается зерно…

Ведьма бросила на мессира Хагена уничижительный взгляд.

– Я прокляну тебя, – сказала Велга.

С ослепительного неба светило солнце. Свиристела, тинькала, захлебывалась беззаботная синица в ракитнике над Радужной: проедала зиму насквозь. Пламенели ветки. А лагерь внизу заволновался, будто ведьмовское варево, под которым развели чересчур сильный огонь.

Ночью беженцы ушли. Исчезли как от недреманных очей ведьм-соглядатаев, так и часовых на стенах. Если ушли Укромным лесом – не увидеть: ищи – не ищи. Остались мертвые – жирующих волков пришлось отгонять огнем. Остались грязные следы на утоптанном снегу. Ветер лениво волочил клочки соломы и прутики, раздувал вонь неухоженных тел и тлеющие костры. Ивка смотрела сверху на желть, синеву и рыжее, на изгибающееся среди голых веток месиво дороги, на далекие дымы… Двойную стражу со стен велела не снимать и не отпирать ворота. Пустила дознатчиков по следу. Беженцы будто растворились. Сожгли под Кромой несколько хуторов и развалили мельницу, людей не тронули – ущерб не велик. На утреннем небе бледным платком повисла растущая луна.

Ведьма знала, что обольщаться не надо. Ивке так и не удалось узнать, с чьей помощью ушла государыня и как сбежал раненый пограничник Андрей. Едва она (или кто-то из ковена) пробовала войти в расслабленный разум охранников, начинала жутко болеть голова. Дом Старой Луны берег тайну. Ничего странного не было в этом. Берегиня, воплощенная в смертном теле, позволяла этому телу прожить не одну сотню лет. Но когда вместилище изнашивается, сила способна излиться самым непредсказуемым и неприятным образом. В поиски Ивки могла вмешаться Дева, дарующая (и отбирающая) красоту и ясное зрение; могла поставить на своем властвующая жизнью, смертью и временем Мать (у невестки Крадок презрительно дернулся угол рта – государыня так и не родила детей); могла испортить все наделенная мудростью и опытом, но вредная Старуха… но опасней всего, что каждая из них могла обернуться и четвертым, тайным, редко явленным ликом… Ивка отступила. Ей ли бояться поединка? Ей, ученице Ястреба Крадока – первого меча Берега? Она просто до судорог, до скрежета зубовного презирала государыню: ту, что посмела восстать против судьбы.

9.

Ивка шла по темному полю в час между ласточкой и ночницей, хотя летом до этого часа оставалось бы еще добрых пол дня; и ни птицы, ни зверя не было, а была только снежная слякоть и проглотивший женщину до колен туман. Алый закат увяз в нем, так и не случившись, и среди встрепанных кустов пятнили мрак лишь походни на городской стене да ныряла в кошачьих хвостах облаков смурная, недорощенная луна: то ли желток с кровью, то ли переваренное абрикосовое варенье. Луна внушала Ивке страх. Хотя чего бояться: она забирает свое, то, что завтра будет принадлежать ей по праву.

Ивка была одета для зимней дороги: легкие пимы; шерстяное белье; штаны и куртка на меху, туго подпоясанная ремнем, делавшие путницу чуть-чуть неповоротливой; меховые же рукавицы до локтей и шапочка, под которую женщина спрятала свернутую косу. К поясу привешен корд. За спиной походный мешок с луковицей и ковригой хлеба; чашей и лекифом с травами и ножом-атамэ, завернутыми в льняное полотно.

Дом Старой Луны вымер. Стражу за ненадобностью отослали, сплетения вымели, как старую паутину из углов. Ведьме изо всей силы пришлось надавить на заледенелую медную ручку, чтобы двери открылись. Нижняя горница была освещена зыбким лунным сеевом. Сеево разливалось, падая сквозь решетку на ясеневые половицы, и Ивке казалось, что она бредет по щиколотку в крови. Посреди горницы, едва звучно щелкая лапой, светилась прялка. Этот свет был теплым, совсем не похожим на лунную кровь. Ивка невольно оглянулась. Нет мастерицы – ушли… Дыхание отпустило. Ведьма придвинула скамеечку. Сняла только рукавицы, даже мешок на пол не опустила. От прялки в стылом воздухе действительно расходилось тепло. Привычным, сколько раз опробованным в уме движением ведьма вставила в пазы веретено, развернула к окну заменяющее гребень зеркальце. То поймало луч и бросило нить. Облизав пальцы, Ивка ссучила ее и, пропустив на колесе, зажала в щель веретена, а потом мягко надавила ногой лапу. Созвучие было поймано почти сразу, веретено зажужжало, покрываясь паутинной сверкающей пряжей цвета молока и крови. А Ивка едва не потеряла себя. Слава чурам, на луну набежало облако, и ворожба вместе с нитью оборвалась. Ивка разогнулась. Вынула веретено и зеркальце – как раз по ладони пришлась серебряная каплевидная ручка, в узком, в два пальца, стекле отразился глаз и кусочек щеки, а вишенные цветы наголовья опахнули живым ароматом, – обернув тряпицей, уложила в мешок за плечи и только теперь ощутила, как горят подушечки пальцев. По-детски сунула их в рот. И узнала солоноватый вкус собственной крови.

Переемное поле за городскими воротами было пустым и темным. Луна, словно исполнив свое предназначение, скрылась совсем. Ивка, оскальзываясь, шагала по вязкому месиву, в которое превратился снег. Опасаясь враждебных глаз, она не хотела отправляться к терему Хрустальному ни на метле, ни конно. И так пришлось отвести глаза стражникам на воротах; пользоваться сплетениями – все равно, что кричать любой сыскавшейся ведьме: "Вот она я!" Серьезному делу ни к чему лишняя слава. Какая ни есть грязь под ногами – до Укромного Леса дойдет, не переломится. А тот, раз уж это угодно Берегине, откроет путь.

Остаток ночи скоротала промерзшая и уставшая Ивка на мельнице в глухой пуще. Тихо покряхтывали бревна стен от ночного мороза, замедленно поворачивалось, сотрясая их, водяное колесо. Живое течение питаемой горячими ключами воды не прекращалось даже теперь, когда мешал наросший на заслонки лед. Заходящая луна надкусанным яблоком плыла над окамляющими озерный зрачок старыми елями. Их нижние ветви, лишенные игл, свешивались таинственной порослью над утоптанной, без подстилки, землей, а верхние, огромные и живые, курчавились почти черной зеленью. Они представлялись заморскими красавицами в платье с фестонами зеленого и коричневого бархата. Но сейчас лишь недовольно ежились под лютецким ветром, ловили чубками редкие тучи. Тянулась ночь. Мошкой лезли в душу воспоминания. Как бежала девочкой сквозь чащу, и сучья царапали лицо и цепляли волосы. Как слезы брызгали с ресниц. Как потом догадалась обломить рогулинку, а излом натерла своей кровью.

Оказалось, совсем не страшно.

Мельницу и тогда окружал защитный круг. Верней, не круг, невидимая шапка, поднимавшаяся чуть выше печных труб: маленькая Ивка иногда, в особенные дни, даже видела ее легкой такой радужной дымкой. Рубежом, который обязана преодолеть девочка-ведьма, идущая в научение. Ивка сумела.

…Потягиваясь, расправляя измятые со сна лучи, выкатывалось над Укромным лесом солнце. Было оно румяное, будто яблоко, а значит, сильно взяло на мороз. Хрусткий, точно хрустальный, снег скрипел под пимами. Невестка Крадок варежкой потерла нос. Мороз давно уже прогнал остатки сна, бодрил; сверкал перечеркнутый синими тенями снег, было светло и радостно. Одетые в сказочные кружева, подступали к тропе кусты и деревья. Снег на тропе не был глубоким, и шагалось легко. Не доходя до обозначившейся под снегом рябиновой поросли, Ивка резко взяла вправо, в ельник, увязая в прошлогодней иглице, отводя лапы, пахнущие хвоей и смолой. Раздвинулись неохватные вековые стволы, сучья, схваченные морозом. Открылась изогнутая ольха – ворота терема Хрустального. Поднимался впереди пар. Ведьма нагнулась; черкнула, сбивая шапочку, ветка. И воздух сделался душистым, как мед.

Не было никакой зимы. То есть, где-то дальше, за частым еловым гребнем, прерываемым жарким пожаром осин, громоздились чреватые снегом тучи, но над заповедным хоромом небо было синее. И в сизой, искрящей растаявшим инеем траве цвели цветы. Холмы и распадки, голубые от цикория и белые от пастушьей сумки и ромашек, терялись в синеве. А над холмами золотой подковой изгибалась березовая роща. Прикоснись – зазвенит.

Давний страх на мгновение спутал ноги. Девочкам-ведьмам с мельницы было заказано ходить в золотой лес. А уж если пойдут – выходить к озеру. А выйдут – значит, зажмуриться и бежать отсюда стремглав. Но какая ты ведьма, если не нарушаешь запреты…

Озеро здесь тоже походило на новорожденный месяц. Терялось в путанице ив, рябины, боярышника, жимолости и бересклета, цветущих и пахнущих до головокружения. Дымка поднималась над водой, чтобы развеяться в хрустальном воздухе. Ивка прошла стороной. Передумала. Спустилась к воде. Надрала скользких кубышек на тягучих стеблях, наломала прутьев жимолости, обснеженных мелкими белыми колокольцами, и взошла на холм. Ствол согнутой бурей черной березы смыкался там со столбом из дикого камня, образуя вход в маленькое святилище. Его заслоняли склоненные зеленеющие ветки.

Судорожный озноб прошел по Ивкиному телу, когда она оказалась внутри. Со стены, с шершавой штукатурки светила ей темная луна. Она была не черная, а скорее, серо-серебристая. И, глядя на этот свет, невозможно было поверить, что где-то там, за Чертой, луна – не щит, не лик Берегини, а засыпанный пеплом каменный шар, восходящий над миром, не имеющим души. И каково это: просыпаясь утром, не ощущать щекой его теплого дыхания? Под луной стояла женщина – проступало полустертыми красками нагое тело с тяжелой грудью, вскинутая рука с зажатым вьюнком, стебель которого обвился вокруг удивительно тонкого запястья; маленькая, откинутая под весом спутанной прически голова. Тонкий стан переходил в тяжелые округлые бедра, которые ниже превращались в совиные лапы – короткие волны-росчерки лохматых перьев с воинственно выгнутыми когтями. Древняя природа – двойственная и опасная. Ивка облизнула губы. Бросила цветы в низкую каменную чашу алтаря. Посмотрела исподлобья:

– Ответь. Тебе ли служат, побратавшись с птицами, пограничники?

Глаза Темной Луны, выложенные из камешков, много лучше, чем вапы, отражающих свет, смотрели искоса и лукаво. Дразнили, изгибались усмешкой полные губы.

– Молчишь?

Искусительница, изменщица, сбивающая с пути. Но покорно бредущий с поклажей ослик, но вол, тянущий плуг вдоль поля, почему вы решили, что ваш путь единственный? Приподнявшись над колеей, смотрите: дороги – радугой.

Ивка вспомнила, что жарко, расстегнула куртку и сбросила рукавицы. Пальцы нащупали у горла витой шнур ладанки с ястребиными перьями. Обещалась спрятать в надежном месте, пока он не придет. Вот оно – надежное – между наливными грудями к гибкому стану и выпуклости живота. Ведьма через голову стянула шнур, взглядом приласкала рыжие перья. Повесила на шею Темной, где были вделаны в стену шипы для бус и венков:

– Сбереги, мертвая. Пока ты.

Ты, что поступаешь, как заблагорассудится, что можешь проснуться в любой: в Деве завлекать и очаровывать; соблазнять в Матери; прельстить мудростью и опытом в Старухе. Ты, которой самой уже нет.

Это случилось лет за десять до Ивкиного рождения. Но ведьма, как глава столичного ковена, имела доступ ко многим знаниям: и в умах, и в родовой памяти, и на бересте. Попытка проницать за Черту, грозившая уничтожить Берег и оборванная государыней ценой потери части себя – Темной Луны. И болезнь ее, и любовь к государыне Ястреба – корни всего тянулись оттуда.

Становой жилой рвалось в Ивке:

– Не меня нес, прижимая к сердцу, он. Берегиня, когда я стану тобой, выходит, что и меня.

Государыня ждала Ивку на оставленном под пар поле за озерцом. Теплом дышала вспаханная земля. Государыня стояла босая, в шнурованных тувиях, шерстяной коричневой котте с квадратным вырезом, перехваченной кожаным поясом. У пояса в гладких ножнах висел меч. Ивка вздохнула с облегчением: это был не родовой клинок. Но тоже мастерской работы, если судить по тому, что открывалось – навершие, похожее на половинку разрубленного стального цветка, рукоять аккуратно обмотана узкой полоской кожи, прямая с легким изгибом крестовина. Соперница удивительно сливалась с осенью цветом: как у коры, мокрой стерни, березовых листьев. Туго-натуго заплетенная коса была перекинута за спину. Ивка рассматривала знакомое до последней черточки лицо и с удивлением понимала, что печать болезни почти исчезла с него, даже легкий румянец тронул скулы. Возможно, именно так выглядела государыня до того, как осеклась, пробуя заглянуть за Черту. Какая разница. Ивка пожала плечами. Эта женщина – лишь обветшалый сосуд души Берега, давным-давно лишенный своей воли и желаний, давным-давно забывший (как забыли другие), чем была она до того, как принять в себя Берегиню. Живущий теперь лишь ее силой. Так зачем же сопротивляться должному?

Берегиня уходила легко, утопая босыми ступнями в теплой земле – как тогда в картину-ключ. Ивка окликнула ее. Почтительно опустилась на колено.

– В чем я виновна перед тобой?

– Перед многими. Ты лгала и отказывала в помощи.

– Но если сегодня на поединке погибнешь ты, что станет с Берегом? Кто знает, куда изольется отпущенная сила… Какие бедствия причинит… Уже есть Черта… Спаси нас!! Пожертвуй собой, и наша общая благодарность…

– Нет.

– Почему?

– Другой цвет, – государыня извлекла меч, отстегнула и бросила на землю ножны.

Синие глаза Ивки распахнулись:

– Разве здесь?

– Какая разница. Если ты – другой цвет будет у радуги. Пока я дышу – нет.

Ивка скинула под куст заплечный мешок, избавилась от куртки, пим, верхней рубахи. Подумав, сняла меховые штаны – ничто не должно было сковывать свободу движений. Осталась в шершавом рубке до колен, подхваченном пояском. Поправила заколки в косах, чтобы те не упали случайно и не застили глаза. Вытерев о бок ладонь, взяла меч. На минуту закрыла глаза. Глубоко вздохнула:

– Я готова.

И наткнулась на чужой клинок.

Кисть вывернуло, но болела она так, будто ее сломали. Корд, отлетев, до половины ушел в рыхлую землю. Серые комочки ее ласкались травинками. Ведьма лежала на спине, упираясь пятками, локтями и ягодицами – перевернутый жучок и готовая ужалить змея – чему мешало острие меча, вжатое в горло. Из-под острия щекотно вытекала кровь.

– Я поняла… – хрипло выдохнула Ивка, и меч, вильнув серебряной рыбкой, отодвинулся. Ивке удалось сглотнуть.

Государыня уходила. Мелькала беззащитной спиной. Повернув голову, ткнувшись щекой в шершавую землю, ведьма смотрела, как она уходит. И тогда без участия Ивки левая кисть, примяв, сгребла в комок воздух – и швырнула вслед лохматую кляксу огня.

Теперь государыня лежала лицом в стерню. Ивка бежала к ней, проваливаясь в рыхлую землю; бежала долго, как в жутком сне. Вязким янтарем обратился воздух. Потом ведьма какое-то время тупо разглядывала ниточки по краю прорехи, скрученные огнем, белеющее среди черноты раны вздрагивающее ребро.

Очнулась. Кинулась к мешку. Вытрясла его содержимое. Вместе с ним высыпалась кучка коричневой пыли. С обеих сторон на ведьму безучастно смотрела пустота.

Ивка прислушалась, слепо глядя перед собой. Вздрогнула, когда над ней качнулась вытянутой рукой толстая дубовая ветка. Сорвала с себя поясок, примерилась взглядом, недовольно отбросила плетеную полоску. Задумчиво улыбнулась. И, обернув вокруг шеи, перекинула через сук собственные косы…

Граница

10.

Тихо покряхтывали бревна стен от ночного мороза, замедленно поворачивалось, отзываясь в них движением, водяное колесо. Заслонки были подняты, но наросший на них ледок мешал живому течению воды. И все равно она сочилась, подпитываемая бившими в пруду теплыми ключами. Точно так же сочилась в прорехи туч лунная кровь, капала на оточившие пруд двухсотлетние ели. Их нижние сучья, лишенные игл, свисали таинственной порослью над утоптанной, без подстилки, землей; верхние, огромные и живые, курчавились почти черной зеленью. Десятилетнему Сашке ели казались заморскими красавицами в бархатных платьях. Сейчас они недовольно ежились, качаясь на ветру, частым гребнем расчесывали небо. Была ночь в канун Имболга, темная и тревожная. И лишь огонек над дверью мельницы в глухой пуще напоминал о существовании человека. Заповедное место это, объединявшее суть Берегини: воду и лунный свет, – издревле служило не столько для помола зерна – станет кто так далеко отправляться за этим без дороги… На мельнице обучались искусству ведьмы. Прежде это были лишь прирожденные, с 22-рядной записью поколений на берестяных свитках или шужемской бумаге и в лунной крови. Теперь же Черта перемешала все, и на мельнице могло оказаться дитя без такого подтверждения, едино с даром, установленным испытанием. Но все равно только девочка. И потому Сашка, переодетый девочкой, и радовался, что удерживается здесь так долго, с середины осени, и трепетал, что обман откроется вот-вот. Но Пряхи ворожили ему, в Кроме творились строгие дела, и старшие наставницы, уехав в столицу в канун осеннего равноденствия по призыву ковена, так и не возвратились. Мир рушился, но здесь, на мельнице, не хотели этого замечать. И, как уже много столетий, послушницы учили затворять кровь, признавать своих, читать и писать, разбираться в травах, наводить красоту, прясть, готовить, водить плясы и петь. А еще хватало обыденных забот: собирать хворост, обихаживать и доить живущих на подворье коз, перебирать сушеные плоды, чтобы не зачервивели, собирать в лесу рябину и поздние опята… К вечеру Сашка уставал так, что падал в постель. И сил бояться не оставалось. А еще было хорошо, что никто не докучал, признавая за начинающей ведьмой обязательное право на уединение. И купаться можно одному – хоть бы ночью: вода в пруду даже зимой оставалась теплая. А зверей и чужих людей мальчик как раз не страшился – их не пропустил бы окружавший мельницу защитный круг. Даже не столько круг, как невидимая шапка, поднимавшаяся над печными трубами. Вот ведьмы сквозь нее ходили запросто.

Родных Сашка потерял, когда убегали от Черты – про это ведьмачки знали, и Сашке из-за своего обмана особенно стыдился их жалости. В самый раз забраться поглубже в ельник и поплакать. И так поступал не он один. Он замечал, что даже старшие порой возвращаются из чащи с зареванными глазами. Вестей из столицы не было. А сегодня в самую полночь забрела на мельницу гостья. И ведьма не из простых, иначе к чему бы послушницы зашуршали, словно вспугнутые огнем запечники, заставляя девчонок постарше бегать с гребнями, полотенцами и душистым мылом, разжигать уже потушенные печи, до ломоты в руках таскать из ключей горячую воду? Едва ученицы исполнили черную работу, их тут же отправили спать, да еще, чтобы не выскакивали, любопытствуя, приплели двери слабеньким сплетением. Но усталые тела сопротивлялись сну. Сашка сидел, прислонившись к стене, чувствуя холодок выходящих на двор бревен и толчки колеса. На выскобленные половицы, на широкую постель ложилась, то погасая, то возникая снова, лунная дорожка.

– Девочки, станем сказки сказывать?

Девочки, все тринадцать, делящих одрину, радостно запищали. Сказки на мельнице сказывать умели и любили. Особенно ночью, когда так и веет жутью, и из-под холмиков лоскутных одеял сверкают в полутьме одни глаза.

– Сашка, твоя очередь!

Он повозился, подтыкая под заледенелые ступни одеяло:

– Жили-были…

Там и впрямь все было, как в сказке. Над озерцом-серпом, таким маленьким, что оно напоминало скорее выложенную мрамором купальню, поднимался и развеивался пар, зеленела мхом мраморная скамья. А к воде дальнего берега спускался колючий куст дикой розы с набухшими почками.

Где-то дальше, за частым еловым гребнем, прерываемым жарким пожаром осинок, громоздились тучи и сеялся снег, а над заповедной поляной небо было синее. И, точно в месяц свадебник, золотели на солнце березы. И так тихо было вокруг, что казалось слышно, как сквозь подстилку опавшей листвы проклевывается трава.

Сашка знал, что ходить сюда, к воротам Терема Хрустального, строго-настрого запрещено, но что ты за ведьма, если не пробуешь – через запрет? А вода в озерце была похожа на прозрачный выпуклый драгоценный камень. Плавно уходил в ее глубину мрамор, украшенный золотыми разводами солнца, и сквозь колыхание донника и стрелолиста просвечивал зернистый песочек, перемешанный с прозрачными яркими камушками; плавали, шевеля плавниками, рыбки. Здесь можно было сидеть часами. Забывать про строгих наставниц и время. Думать ни о чем. Перебирать собранные в передник запоздалые цветы. Говорить с Берегиней. Это неважно, что ты ее никогда не видел, если ее присутствие разлито везде: в колючих стеблях шиповника, тронутых цветением, в спокойном колыхании воды и движении облаков…

– …там он ее встретил. Но перья не воровал. А оборотился ястребом и летал с ней по поднебесью…