Текст книги "Радуга (Мой далекий берег)"

Автор книги: Ника Ракитина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 18 страниц)

– Я ж говорю, конокрады, – Сольвега казалась очень довольной. – Кстати, надо коням клейна сменить. Нарисуй мне исангские, ладно?

– Ой, вот вы где, – воротный проем заслонила тощая фигура аптекаря, у ног его отирался кот. – А у меня к вам дело.

И заливисто чихнул.

Как ни старайся, ни прячь под корыто чудо, все равно прорвется – хоть пальчиком солнца на сизом бочке перезрелой сливы, хоть зыбкой радугой с метелочки, которой, макнув в воду, обрызгивают торговки дары земли. И сами женщины, вдруг разглядевшие струистое сияние, то ли отшатнутся, то ли улыбнутся неуверенной улыбкой. Приметлива была Сольвега, стоя на солнцепеке, где полотняный навес едва давал тень, рядом с другими зеленщицами. Три дня тому и помыслить не могла, что вот так будет стоять. А все Мартин, получивший за снадобья зеленью – огурчиками, бурячками, белой молодой капустой… Жалуясь, что к торгу неспособен, умолил заступить Сольвегу. Она красивая, у ней бойчее раскупится, а деньги лишними не бывают…

Словно ветром протянуло по торгу. Женщины в ряду засуетились, как спугнутые горящей лучиной запечники, разом желая и прикрыть телом товар, и кинуться прочь. У кого были с собой дети, прятали их тоже. Сольвега глянула. Из узкой каменной арки выворачивала, опираясь на клюку, колченогая старуха. Подходила к торговкам, тыкалась тяжелым носом в зелень. Бормотала недовольно, ерзала глазищами, чесала проросшую волосом бородавку на подбородке. Несмотря на хромоту, двигалась бабка проворно, как готовая что-то спереть ворона. Зыркнула на товар Сольвеги, фыркнула. Клюнула длинным носом. Сорвалась капля, упала в свежую зелень. Торговка стиснула зубы.

– Разве ж это зелень, – гундосила бабка. – Разве зелень… Давеча, помнится… А это. Не, не то.

Обмяв, всадила в кошелку некрупный кочан. Прибавила пучок укропа. Послюнив пальцы, долго ловила в кошеле денежку помельче. Задвигала взглядом:

– Э-э, мальшик, мальшик!

– Ах ты! – подавшись вперед, Сольвега схватила бабку, зажав ее носище между средним и указательным пальцами. Свободной рукой перехватила старухину кошелку:

– Не тревожься, матушка, сама донесу. Приглядите за товаром, ага?

Повесила кошелку на локоть, все так же, за нос, повела бабку с рынка. Женщины, зажимая передниками рты, глядели вслед. И почти телесно чувствовалось, как спадает в них напряжение.

Бабка лживо хныкала, растирая покрасневший нос.

– Гадкая! Гадкая! Не стыдно тебе?

Сольвега уперла кулаки в бока:

– А тебе – не стыдно? Опять скажут, Старая Луна пошла мальчиков воровать.

– А ты видела? Да, ты видела?!

– Вопишь, как карманница перед лозиной, – Сольвега презрительно пнула носком башмака подвернувшийся камешек. Надутая, будто мышь на крупу, старуха сидела на чьем-то порожке перед ней.

– Просить хочешь, а меня – за нос, – немного спокойнее сказала она. – Не ем я мальчиков. Заберу иной раз, да. А ты спроси, спроси, какими они возвращаются? Ястреба своего спроси.

– Он не мой.

– А хотела бы?

Ведьма снова потянулась к бабкиному носу, но та на удивление резво отпрянула:

– Шутю! Э, капустку мою помяла…

Плеснули в глаза заскорузлые ногти. Сольвега отклонилась чудом, почуяла горячие писяги на щеке. С размаху, ладонью, ответила, своротив на сторону бабкину голову. Та сплюнула в ладошку последний желтый зуб, поразмышляла, хмыкнула… и улыбнулась.

– Ведовством пытать не буду. Э-э, кровь заговори.

Сольвега вытерла щеку ладонью, а ладонь о передник. Взяла кошелку:

– Идем.

– Ишь, гордая. Товар твой так себе, никто не позарится.

Заковыляла впереди, показывая дорогу. Но Сольвега едва за ней поспевала.

Дом оказался под стать старушенции: кривая крыша, обломанная сверху труба, поросль ромашки за наличниками. В двери позеленевший медный замок. Старая Луна вытащила из одежек тяжелый ключ с вычурной бородкой. Долго возилась, отпирая… Внутри все было не так. Высокие своды рождали эхо, на натертый до зеркального блеска пол боязно было ступать. Пригнанные плитки, резная мебель из шужемской березы, шелковые обои с чистого тона парсунами. И посреди нижней залы точеная из темного дерева прялка. Крячет маховое колесо, постукивает пяточка, точно каблучок невидимой пряхи жмет на нее, отбивая по плиткам. Крутится пустое веретено. Потому что там, где должен быть гребень с куделей – овальная вмятина в дереве.

– Ну что, попробуешь? Спрядешь нам судьбу?

Сольвега вздрогнула. Луна хихикала сбоку, пытливо заглядывая в глаза. Голова ее мелко тряслась. Мозолистым пальцем приласкала старуха точеное дерево.

– Трех вещей не хватает, милая. Гребешка для этой прялки, лунной ночки да мастерицы.

– Е-есть…

Выговорилось хрипло, будто корявые пальцы надавили, оглаживая, горло.

Старуха глянула хитро:

– Уж не ты ли?

– Скажи, баушка, отчего ты проснулась? – голос возвращался, делался звучным и сочным, как вишни на июльском дереве.

– Сроки пришли.

– Уж ли? – невольно передразнила ведьма. – Спать тебе и спать, а не мальчишек щипать по заугольям.

– П-ш-ш!!.. – слюна брызнула со стянутых суровой ниткой губ. – Доплачешься у меня…

Старуха резко отвернулась от прялки, точно разом потеряв к ней интерес, поплыла – дивно, но, именно, поплыла по крутым сходам наверх. Сольвега, пошла за нею, обогнув коловорот на изрядном расстоянии, скомкав пальцы правой руки на переднике, насквозь, так, что на ладони прорезались кровавые лунки от ногтей. Только бы сама собой не рванулась куда не след рука.

Крома

44.

Грубая, не по-старчески сильная пощечина заставила Сольвегу очнуться.

– Ну что, не нагляделась еще? За просмотр-то деньги берут, – ухмыльнулась Старая Луна, выливая воду, в которой показывала прошлое. – Чем отдавать будешь? Служанкой ко мне пойдешь? Так поломойки мне не нужны, – она подтолкнула молодую ведьму в красном платье к перилам. Внизу, разъезжая на щетках вокруг волшебной прялки ловко и даже как бы грациозно натирал полы солидный барсук. Сольвега тихонько фыркнула. Луна на Ущербе посмотрела с неодобрением на ее пышную грудь. Еще раз подпихнула в бок, чтобы убиралась поскорее. Бросила:

– Платье-то смени. Тебе блекитное к волосам и глазищам, а ты жаром в очи пырхаешь.

– А как… а дальше что…

– Разговорилась, ишь, – поджала беззубый рот старуха. – Сперва обещанное исполни.

Досадуя на себя, спрятала Сольвега под передник исцарапанную правую ладонь, притиснула сверху левой для надежности и стала спускаться. Взгляд Луны точно толкал ее в спину. И шипел ворчливый голос:

– Как бы не каялась… за чужую судьбу. Молодая Луна – почка едва распустившаяся, у нее другая любовь… Не та, что подружка твоя хочет. Слышь, Сольвега?

Ведьма резко обернулась, поймав старуху глазами:

– Откуда знаешь?!

Старая Луна хихикнула:

– Я – знаю, Дева – видит, Матери – исполнять.

И ее похожая на пивной котел голова затряслась то ли от смеха, то ли от старости.

Отжав разбухшую дверь, сражаясь с высокой тяжелой бельевой корзиной, Сёрен боком выпала на чердак. И сразу же до щиколоток провалилась в устилавшие его для тепла опилки. Узкие окна, прорезанные в основании крыши, затянула дождевая муть. На чердаке было почти темно. Только время от времени темноту раздирали молнии и, словно сырое белье, хлопал гром. Чердак пахнул трухой. И влагой: почти так же, как свежевыстиранное белье в корзине, которое пришлось наспех сдирать с веревок на заднем дворе, чтобы не промокло под грозой. Сёрен с облегчением опустила корзину и сняла с плеча кольцо мокрой веревки. И только тогда ощутила присутствие постороннего. Не дыхание и не сердцебиение – их благополучно заглушала дробь капель по черепице. Сёрен близоруко сощурилась:

– Кто?..

Вздох был коротким, как стон.

– Это ты… – отвернувшись к окну, Сашка пожал тощими плечами. Сёрен решила, что тяготит его, и заторопилась. Молнии сверкали над Кромой, отражаясь в мокрых черепицах, как в зеркалах. Их пляска завораживала.

Девушка между тем нащупала ржавую скобу на стене, затянула на ней веревочный узел. И стала высматривать при вспышках, куда бы еще закрепить веревку.

– Сёрен, – обернувшись, позвал Сашка. Рубаха на его груди, лицо, волосы промокли насквозь. Он отер лицо локтем. Усмехнулся. Сёрен удивилась, что видит его так отчетливо. И застыла. Сашка держал меж ладонями круглую золотую молнию. Перекатывая слегка, будто горячий корень земляного дерева. Упал под ноги Сёрен конец веревки.

– П-пожар б-будет, – она чувствовала, что голос звучит жалко, страх тугим комком закупорил горло.

– Нет, – Сашка широким взмахом отправил молнию за окно. – Не бойся меня.

Он закрепил веревку, несколько раз протянув ее через чердак. Стал вынимать из корзины и развешивать белье – аккуратно, точно прилежная хозяйка. Сёрен, оттаяв, принялась ему помогать. И молчала.

– Ты не думай… – Сашка в упор взглянул на нее синими глазами – лишь чуть менее яркими, чем у самой девушки. Потянулся к веревке, их плечи соприкоснулись. Плечо Сашки оказалось теплым и твердым. И Сёрен разревелась.

Она вытерла лицо жестким передником, от чего разгорелись щеки.

– Знаешь… Сольвега…

– Что?

– Нашла покупателя на зеркальце. Велела мне идти. А я Кромы не знаю.

– Зачем? – спросил Сашка. Казалось, он только сейчас почувствовал, что промок. Вздрогнул, обхватил накрест руками плечи. И опустил голову.

– Едоков в доме сколько, мужики да кони, Ястребу дозвол на лечьбу не дают… – девушка поняла, что повторяет Сольвегу слово в слово, и осеклась.

– Да, из меня работник никакой. Обуза.

– Сашка! – Сёрен притиснула к себе обе его тяжелые ладони и проговорила едва слышно:

– Я ее боюсь.

Не успела взойти над коньками крыш после дождя серебристо-розовая луна, как дверная колотушка отчаянно загремела в бронзовую оковку входной двери.

Громко замяукал рыжий кот. Юрий-знаменщик, держа на отлете очажные щипцы с пылающей головней, откинул засовы верхней створки. Освободившейся рукой потер сонные глаза.

– Что, пожар? – спросил сердито дед, сбежав следом за ним по кряхтящей лестнице.

– Хуже, – хмуро ответил внук.

На крылечке дрожал худосочным телом посланец отцов-радетелей, которого Юрий так неудачно уронил какое-то время назад. Тогда посланец домогался от Юрия портрета прачки и закончил утро в канаве. Теперь же висел на костылях, изображая собой статую уныния. На опухшем лице блестели под луной дорожки слез. Молодой знаменщик остервенело прибил на щеке комара. Головня качнулась. Шпион дернулся и сел на зад.

– Уп-поваю… – проблеял он.

Юрий сморгнул:

– Интересно. Сам уйдешь, или тебя стукнуть?

Рыжий котяра выпрыгнул и потерся бакой об украшенное заплатой колено упавшего.

– Уповаю… – худосочный притиснул ручки к груди. – Караул…

Ястреб взглянул на выкрутасы кота, решительно сгреб страдальца-шпиона за воротник и дернул в прихожую. Юрий злобно хлопнул створкой.

– Ну? – спросил он, зевая.

– Жену жребий… – шпион всхлипнул и вытер нос.

– Иди! – Ястреб Крадок пинком направил незваного гостя в нужную сторону, тщательно избегая как падения того в ноги хозяевам, так и лобызания рук. Вялого хромца пришлось почти нести.

Юрий разворошил угли в очаге. К нему подтянули скамьи и, наконец, избавились от груза, который стонал и подванивал. Коту приключение, похоже, нравилось. Он обнюхал гостя со всех сторон и заурчал.

– А теперь коротко и внятно. Ночь на дворе.

Зубы гостя стукнули о край глиняной кружки.

– Жену вечером пришли… по наш черед… он!

– Не понял, – сказал Юрий.

Бывший посланец ратуши заплевался ядом, виня знаменщика во всех несчастьях, в том, что лишен места и должен отдать жену. Рыжий Разбойник испуганно дернул за поставец. Занавеска в дверном проеме качнулась. Тумаш с закрытыми глазами стал у косяка. Его скрюченные шишковатые пальцы потирали обритую голову. Кисточки на вороте ночной рубахи колыхались дыханием.

Внук Крадок невольно хмыкнул.

– Мне поспать дадут?!

– Видел? – спросил Ястреб лукаво, указывая гостю на Тумаша. – Грозен хозяин…

– Авой!! – шпион бухнулся со скамьи и стал лобызать Тумашу ноги. Тот отпрыгнул, шаря за отсутствующим мечом, и, наконец, проснулся.

– Издеваетесь? – набычился он.

– Да горе у человека. Если не врет.

– Помоги-и… – шпион-неудачник ерзнул по мозаикам. – У тебя жена молодая, спаси…

– Сдурел?

– Велге к паутиннику идти! Жене! Не поможет кто – помрет к вечеру!

Ястреб сжал в кулачище правую ладонь:

– Что?!!

Тумаш отобрал у Юрия чашку с вином, сделал огромный глоток и совершенно внятно спросил:

– Что будем делать?

Вернулся кот. С мурлыканьем потерся о ноги Тумаша. Юрий с дедом переглянулись. Хромой шпион, все еще сидя на полу, водил за ними глазами, словно кошка в ходиках. Потел. Хрустел пальцами.

– Врет, дрянь хромая…

Худосочный полез в складки упелянда. Под судорожными движениями треснула, поползла хилая ткань. Внук Крадок при свете огня разглядел сосновую палочку-жребий с выжженным узором: черта, черта, молния…

Шпион всхлипнул. И короткий звук этот верней, чем жребий, убедил мужчин в его честности.

Юрий Крадок потянулся, развел широкие плечи и откинул назад голову, взметнув вороными кудрями:

– Выходит, опять мне идти!

– По гроб жизни, отслужу!! – гость с воем распростерся на полу. – Довгяла меня звать. Довгялы всегда…

– Юрий! – выговорил Ястреб.

– Ну, ходил, – внук закатал рукав, обнажив две красных ямки-следа на правом запястье. Дернул ртом: – Потом, правда… в омут. Но она, государыня… на берегу… удержала. Рисовал!..

Несчастный Довгяла пискнул не к месту:

– Не умею!

От него отмахнулись с досадой. Дед и внук смотрели друг на друга с одинаковым упорством.

– Нельзя тебе, – сказал младший Крадок. – Под обрядом ходишь.

Котище, отираясь при Тумаше, выгнул спину. Пограничник погладил его скрюченными пальцами. Втянул носом воздух.

– Я… иду.

Крутанул бритой головой, словно ожидая возражений. Ястреб промолчал, оценивающе прикусив угол рта.

…Не слушая благодарного лепета хромого шпиона, Тумаш сжал сосновую палочку-жребий и потянул на себя тяжелые резные двери кромской ратуши.

Похожий на окосевшего барсучину магистрат, пару дней назад вымогавший деньги у Юрия Крадока, оглядел гостя единственным нежно-голубым глазом и стыдливо затолкал носком сапога под стол песчаный холмик.

– Похвально. Да. Оружие есть? Металлы? Камни?

Тумаш отрицающе качал головой.

– Пройдите туда.

За низкой дубовой дверью оказался голый, как в бане, каменный зал, только что без очага и купальни. Подковки сапог звонко цокали о пол. Тумаш остановился посередине, оглядываясь, тоскуя, что безоружен. По телу разливалась липкая тягость. Пограничник ждал стоя довольно долго. Наконец из-за каменного столба, подпирающего свод, вышел худой высокий мужчина в гербовых цветах Кромы. Его волосы были седыми, лицо в морщинах, но спина жесткая и прямая, и стариком его мог счесть разве что глупец. Пришедший окинул Тумаша взглядом, оценил всего и сразу, как на древнем невольничьем торгу в Шемахе. Забрал жребий. Длинным зонтиком на костяной ручке стукнул о пол.

– Раздевайся. Догола. Кто ты Довгяле?

– Никто.

– Правильно. Почему лекарь Крадок сам не пришел?

Тумаш промолчал.

Брезгливо прикасаясь пальцами, отец-дознаватель перетряхнул одежду пограничника, ощупал швы.

– Одевай штаны и рубаху. Остальное получишь на обратной дороге. За мной.

Еще можно было сбить магистратского служителя с ног, развернуться и бежать. Двери не запирали. Но вязкое ощущение подстроенности этой легкости заставило Тумаша сжать кулаки. Он пошел, как сквозь кисель; каменный пол морозил босые ноги, иногда поднималась пыль. Каменные лестницы ратушных погребов были бесконечны и бестолковы. Провожатый то удалялся вперед, обозначая себя лишь колыханием пламени походен в гнездах и слепым постукиванием зонтика, то вдруг показывался кривопалому пограничнику жесткой и совсем не беззащитной спиной. Словно играл. И получал от этого удовольствие. Ступни Тумаша совсем заледенели. Он наклонился, растирая их. И понял, что остался один.

Зал был огромен. Высоко вверху, почти там, где небо, светилась единственным фитильком похожая на тележное колесо, обмотанная пыльной кисеей лампа. Свешивались фестоны паутины. Пыль устилала пол ровным, нигде не тронутым слоем. В ней глохли, увязали шаги и дыхание; не родившись, захлебнулось эхо. Тумаш машинально двигался вперед, к массивному письменному столу, и остановился, взирая на его пыльную поверхность, несколько покрытых серой мохнатой коркой свитков и затянутый паутиной бронзовый письменный прибор. Пот тек по его вискам, собирался в щетине у губ. Тумаш вытерся ладонью.

Пограничника преследовал запах. Такой испускала пылевая ведьма, которую он прибил к полу своим ножом в доме Крадока. Но там Тумаш был не один, и вооружен. И мог сбежать, если б уж сильно припекло. И там была заворожившая чудовище самоцветная звезда. А что у него есть теперь? Клочки кошачьей шерсти на ноговицах? Томительное ожидание неизвестно чего? Боль, вдруг проснувшаяся в искалеченной руке?

– Ну, где ты? Иди! Я пришел.

45.

Женщина заснула: как-то разом обмякли руки, свесившись по обе стороны старинного кресла; голова откинулась, приоткрылся рот; изогнулась на полу тяжелая черная коса… и Рыжему Разбойнику явилась слегка ободранная серая кошка. Она облизала подушечку правой передней лапы, мелькнула весенней зеленью взора и, слегка улыбаясь, произнесла:

– Охотник!..

Кот вздрогнул рыжим телом.

– Говори, охотник в ночи.

Рыжему хотелось мяукать от счастья. Любая прирожденная ведьма может говорить с котом на его языке, может видеть рожденные в его голове образы – но стать таким, как он, даже превратившись… нет, не умеет. Рыжий благоговейно потерся щекой о ножку кресла.

– Тебя нельзя укрывать сплетениями. Если в ложбине собрался туман, там всегда ищут реку.

Серая кошка кивнула.

– Красная ведьма Сольвега поступила мудро. Но они ищут.

– Как быстро?

Кот-колдун засмеялся:

– Они идут, притиснув носы к земле, когда надо взглянуть на небо. Твоя смерть и обряд воскрешения замутили следы. А мы, охотники, тоже не сидим без дела.

– Мне плохо по утрам.

Рыжий неловко ткнулся кошке-Берегине носом в плечо:

– Потерпи недолго. Ты сияешь все ярче. Нам приходится отбирать у тебя и разносить по Кроме огоньки. Рабы Пыльных Стражей искали в том доме, где ты жила прежде – там остался ясный след.

– Да. Я тогда боялась, что Пыльные придут раньше, чем мы с Сашкой спрячемся в Укромном лесу.

– Дом расцвел. И не собирается блекнуть. И светит твоя парсуна над аптекой, – Рыжий рассмеялся громко: рассмеялся всем телом, как умеют смеяться только животные. – А еще твой огонь несут те, кто тебя воскрешал. Этот, – мелькнул образ рыжих всклокоченных перьев. Теперь хмыкнула кошка:

– Мне нравятся рыжие…

Кот потупился.

– Рабы Пыльных… перещупали всех прачек. Устроили засаду, мр-р, у мельницы, где те стирают. Разослали соглядатаев к Черте и в другие города. А еще люди магистрата следят за этим домом.

– Я знаю, – Берегиня-кошка вздохнула и стала сердито вылизываться. – Всем как рыбки набросано. Девчонки прибегают на окна пялиться. И кумушки наседают, отчего дикая шемаханка ими брезгует.

Рыжий дернул хвостом:

– Прости, а какие в Шемахе кошки? Правда ли, особенно пушистые и с раскосыми глазками?

– Ага. И шерсть на «штанах» сбивается, – ободранка дернула носом. Рыжий смутился: вот чего от себя не ожидал. Поцарапал когтями пол. И продолжил слегка хрипло:

– Пусть люди обряда чаще бродят по городу.

– Это не опасно?

– Отцы-радетели чуют, но не видят. И Пыльные Стражи тоже. Их просто тянет к тебе, как…

– К украшению-звезде? В нем что-то упрятано. Что?!

Рыжий опустился на хвост:

– Погоди. Не спрашивай пока. Просыпайся, ты устала!

…Берегиня очнулась. Вокруг было как-то по-тревожному тихо. Она пожалела, что не спросила у кота о причинах этого, но тот уже убежал. Она видела смутно из-за закапанной в глаза красавки, и потому двигалась, держась за выступающие предметы. Наконец государыня оказалась на площадке лестницы. Окликнула:

– Ястреб!

И стала осторожно спускаться ему навстречу.

Рядом с ним женщина казалась мелкой и хрупкой. Синие круги под глазами, зелено-оливковая от сока ореха кожа, поднятые к вискам выпуклые подведенные глаза, черные от непомерно расширенных зрачков. Слепо вытянутые руки. Так похоже на него, когда он был слеп… У мужчины перехватило горло.

– Ты… не занят? Я хотела… Тот оберег-звезда, что притянул пылевую ведьму…

Ястреб стряхнул придавившее воспоминание. Подхватил жену под локти. Наверху, в спальне, отпер укладку. Нежно засияли драгоценности. Прошуршала между пальцами рыжая бронза прорезной цепи. Государыня подержала восьмилепестковый цветок в ладони. Она помнила его наизусть. В серединке крупный, с ноготь большого пальца, опал; два кольца мелких граненых камушков – брызги, искры, веснушки, разбросанные по коже…

– Теплое…

Надела на шею цепь, с пыхтением вытянув из-под нее цепляющуюся косу.

– Дай зеркало, пожалуйста.

Ястреб горстями вывалил на постель украшения, зная, что где-то между ними лежит зеркальце, которым фряг Хотим Зайчик оплатил дорогу в Черту. Стало видно дно укладки, а зеркальца не нашлось.

В напрасных поисках хозяин заглянул под кровать, обшарил все углубления укладки, комод и подоконники. И, выйдя на лестницу, рыкнул:

– Сольвега!!

Ключница встала на пороге кухни, поджимая крашеные кармином губы. Растопыренные руки ее были рыжими от морковного сока и с налипшими кусочками тертой моркови.

– Ну, чего? У меня рыба.

– Ты зеркало видела?

– Какое?

– За какое Андрею морду набили.

– Я его продала!

– Что?!

– Продала, – ведьма равнодушно пожала полными плечами. – Сыру-бору из-за старой стекляшки…

– Как продала?

Сольвега хмыкнула:

– Не всем же геройствовать. Надо и про жизнь думать.

Берегиня, вышедшая вслед за мужем, не сдержавшись, хихикнула.

– Ты чужие деньги не считай!.. – громыхнул пограничник. Берегиня же прислушалась к Сольвеге: было в той, кроме чувства оскорбленной праведности и легкого смущения, что-то… Государыня мысленно потянулась к этому чему-то… мелкий яхонт в звезде вдруг брызнул синим колючим инеем. В глаза. И слабенько оскалилось на украшении пустое бронзовое гнездо.

…Утопая в огромном коробе кровати между кручеными столбами, государыня откинулась на подушки с жесткой росшивью, подложенные под затылок и спину. Над кроватью низко провисал коричневый, с выпирающими дубовыми балками потолок. В изножье Рыжий Разбойник горбился и, раздувая шерсть, сердито шипел на Сольвегу и Ястреба. Те изредка коротко взглядывали друг на друга, как готовые к драке коты.

Берегиня содрала со лба и груди омерзительно мокрые платки, попыталась соединить крючки расстегнутых платьев. Сольвега ловко шлепнула ей на грудь новый платок.

– Холодно!

– Лежи смирно! Царапин вроде нет?

Ястреб за подбородок повернул лицо жены из стороны в сторону. Она передернулась от попавших за шиворот капель:

– Похоже, нет.

– Раздевай ее и там смотри. Я вина нагрею.

Ястреб фыркнул, но подчинился. Пока он избавлял жену от платьев, искал на ней царапины и менял насквозь промокшие простыни, Сольвега успела до кипения подогреть вино, намешав в него травы и пряности.

– Пей!

Берегиня обеими руками обхватила живот.

– Пей! Скажи ей, что не повредит.

Пограничник ухмыльнулся:

– Да уж, после тебя… уксус вином покажется.

Ведьма так дернула льняной головой, что выпали шпильки и хлестнули косы:

– Я камешек не лопала! Ясно тебе?

Берегиня лежа дотянулась до висящей на выступе спинки злополучной звезды, мизинцем ощупала пустую вмятину в бронзе.

– Сам разбился… – бормотала Сольвега, – …а то бы кот давно ноги уносил. Коты, они…

Рыжий бросил вылизывать задранную заднюю лапу и зевнул, раздирая рот. Сольвега торжественно ткнула в него пальцем. Ястреб отобрал и повертел звезду.

– Надо Лэти поспрашать, – проговорил он. – Тот знает.

Ведьма нарочито всплеснула руками:

– У меня рыба упрела.

– Так чего Сёрен не присмотрит?

– Отпросилась Сёрен. До вечера.

46.

После грозы воздух Кромы сделался по-весеннему душистым и сладким, как мед. Песок, намытый пробежавшими вдоль улиц ручьями, несмотря на раннее утро, оказался удивительно теплым, и Сёрен с наслаждением сбросила тяжелые башмаки и шла, вороша его пальцами босых ног, тихонько взвизгивая, если ногу царапало сколом булыжника. Одета Сёрен была совсем легко: в белую льняную рубаху с рукавами-фонариками и синюю юбку с красной каймой – ее любимые цвета; темные волосы, как всегда, уложены «баранчиками» над ушами и перевиты алой канителью. Башмаки девушка несла в руках да изредка прикасалась к кожаному красному кошелю на поясе, в котором, завернутое в холстину, лежало предназначенное на продажу зеркальце.

Сёрен побаивалась идти одна к незнакомым людям, и поэтому следом за ней, как раз за левым плечом, шагал Сашка, небрежно перебросив через локоть горчичного колера куртку, оставляя в занесшем булыжник песке отпечатки грубых шнурованных сапог, особенно глубокие рядом со следами девушки.

Извилистые улочки окраины были пусты: Сашка объяснил, что здесь никто не живет, и лишний раз не пройдет и не проедет. Слишком много пролилось крови в ночь Разбитой Луны, слишком много было брошено недобрых сплетений, чтобы люди тут остались. За много лет черепица крыш кое-где провалилась, обнажая стропила и кирпичные изножья печных труб; проржавели и упали водостоки; оставили на стенах потеки дожди; сквозь пороги проросли пастушья сумка, вьюнки и одуванчики, а березки и рябинки вытянулись местами в два человеческих роста. Занесло пылью, заплело паутиной проемы дверей и окон, но сами двери не сняли; и стреляли зайчиками осколки стекла, уцелевшие в рамах.

С любопытством оглядываясь по сторонам, Сёрен не сразу заметила, что улица закончилась, нависающие над ней дома расступились, а мостовая превратилась в проселочную дорогу, убегающую сквозь поле в качающихся головках бурьяна и горькой пахучей полыни вперед, к городской стене. Где-то на полпути виднелись одинокие развалины над болотцем, заросшим тростником и камышами. В небе носились, посвистывали ласточки.

– Вроде, туда, – указала Сёрен, сомневаясь.

Сашка вскинул голову, с его губ готовы были сорваться какие-то слова. Но он произнес другое:

– Ты уверена?

– Сольвега объясняла…

– Это дурное место. Там злая ведьма живет.

Сёрен подняла на Сашку наивные голубые очи: похоже, он не шутил. Хотя… Сольвега сама ведьма, с чего ей бояться. Да и Сёрен нечего. Отдаст зеркало, возьмет деньги – и все. Но утешения эти не помогли. Грудь девушки приподнялась от тяжкого вздоха:

– Боязно мне. Давай посидим.

Сашка расстелил куртку на низком каменном порожке, сквозь трещины которого пробивалась ромашка, погодил, пока присядет Сёрен, и опустился рядом.

– А кто там живет?

Парень глубоко вздохнул:

– Старая Луна. Она спит сто лет, а когда просыпается – мальчиков ворует. И превращает в разное.

Сёрен слабо улыбнулась:

– Ты ведь уже не мальчик. А я… тем более. Зеркальца только жаль…

Сама собой потянулась к кошелю рука.

Вот пальцы уже распутывают ткань, вызволяя хрупкое чудо…

Вот тонкая ручка – как раз по ладони Сёрен – удобно ложится в руку…

И кажется, что цветы вишни в оголовье источают аромат.

И отразило солнце желтоватое от старости по краю стекло.

Сёрен разглядела в зеркальце краешек своей – румяной, с нежным пушком – щеки; густые ресницы, а в них, как в тростнике, озерцо – синий любопытный глаз. Пустила солнечный зайчик в Сашку. Он моргнул.

Девушка поводила зеркальцем, ловя им рыжую от ржавчины оковку двери, щербины каменной кладки, полукружья окон над головой. Столь же послушно зеркальце показало позеленевшую черепицу, зубчики трубы, флюгер, ласточек в небе… и повернулось к людям. И тут рот Сёрен открылся сам собой, а дыхание сперло: вместо положенного зеркало вдруг отразило совсем другое место…

Зал был огромен, и зеркальце показывало его кусочками: обод лампы, похожей на тележное колесо, высоко вверху; единственный тлеющий фитилек, складки пыльной кисеи. Колыхание паутины, свисающей с потолка и по углам. Затянутые ею же стенные гобелены: вытканное невозможно рассмотреть. Короста пыли на мебели. Пыль, устилающая пол ровным слоем. И тающие следы босых ног.

Тумаш шел к массивному письменному столу с никому не нужными, в мохнатой корке пыли, свитками и позеленевшим письменным прибором. Поворачивая зеркальце в разом вспотевшей ладони, Сёрен рассмотрела пограничника с головы до ног: он был в нижнем белье и босой. Сашка дышал Сёрен в ухо, больно вцепившись в плечо – чего она в волнении не замечала.

– Тумаш, – позвала маленькая ведьма шепотом. Окликнула громче. Но человек в зеркальце даже не повернул головы.

– Где это он?

– Не знаю.

Вдруг за спиной у Тумаша возникло неясное шевеление. Что-то подкрадывалось к нему из темноты. И это что-то было таким омерзительным, что пальцы Сёрен окостенели на ручке. Сашка крутанул зеркальце вместе с рукой, страшилище спряталось. Сёрен засопела и пришла в себя: уж с ней-то ничего не могло случиться при виде тьмы, то ли плывущей, то ли просто глотающей пространство зала за спиной пограничника. "Не будь так уверена", – произнес насмешливый голос у Сёрен внутри.

Существо напоминало человека – если не считать тянущихся за ним нитей: глаза не горели алой злобой, зубы не щерились (не было ни того, ни другого) – просто все внутри замирало, холодело при виде него.

– Тумаш! Беги!

Не слышит.

– Сделай что-нибудь!

Сашкин крик точно подтолкнул. Не раздумывая, швырнула Сёрен в чудовище то, что было зажато в правой руке: собственный башмак.

Зазвенело, посыпалось длинными желтыми льдинками стекло. В руке у Сёрен осталась старинная серебряная оправа с уцелевшими под рамкой осколками.

Девушка ревела и никак не могла уняться. С этими слезами выходили ужас перед существом, которое она пыталась остановить, страх перед Сольвегой и неведомым покупателем, так и не получившим зеркало…

Сашка сжал ее плечи:

– Тихо, тихо, не плачь. Вернемся, узнаем, что с Тумашем, а потом пойдем к гранильщику. Он новое стекло поставит – и не заметит никто.

– Так семь лет счастливой не бывать…

– Глупости это. А Сольвеге, чуть что, скажу, что я разбил.

Сёрен упоенно ревела, пробуя собрать и разложить в порядке на платке зеркальные осколки. Сашка решительно отобрал и свернул платок вместе с ними, отправил в кошель у пояса, туда же сунул оправу. Оглянулся:

– Башмак где? Не оставлять же… денег стоит…

Один башмак так и лежал у крыльца, где его положила Сёрен. Второго – нигде не было. Сашка искал везде: в выбоинах мостовой, лужах и траве под стенами, не поленился слазить через разбитое окно в дом напротив. Сёрен, вытерев глаза рукавом, взялась ему помогать. Собственно, на улице было не так уж много мест, куда башмак мог завалиться. Но – исчез! Сашка развел руками. Ни он, ни девушка не понимали ничего. Не мог же тот, в самом деле, пролететь сквозь зеркало. Сплетений они не творили… Бросив бесполезные поиски, Сёрен ухватила оставшийся башмак под ремешок и вместе с Сашкой поспешила домой.