Текст книги "Радуга (Мой далекий берег)"

Автор книги: Ника Ракитина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 18 страниц)

На пороге им попался Андрей. Хмуро грыз орешки и сплевывал скорлупу в ладонь, держа ее у самого рта – чтобы в бороде ничего не застряло. Бороду Андрей холил и лелеял, а вот каштановым кудрям позволял быть нечесаными и болтаться, как им того хотелось. Андрея спросили о Тумаше. Пограничник засопел. Он был сердит и обижен, что вовремя не разбудили, и заменять женщину по имени Велга, которой на нынешний день выпало идти к паутиннику, привелось Тумашу, а не ему. В общем, если им хочется, к вечеру могут встречать героя у ратуши. Сёрен перестала выплакивать глаза и оставила в покое щеки, до того сжатые ладонями. Умоляюще посмотрела на Сашку: ведь объявись в доме без денег или зеркальца – Сольвега заклюет.

Сашка вздохнул.

Двери в дом Желя (того самого, что давал Сашке письмо к знаменитому исангскому лекарю) – приметные, с гиацинтом, вставленным в смотровое «сердечко», были распахнуты настежь. В них то и дело входили и выходили люди. Держа Сёрен за руку, удивляясь, Сашка влился в их медлительный ручеек. И идти сюда было ему опасно, и доверять непростую вещицу чужим рукам не хотелось. Но, еще минуя тесную прихожую, вдохнув запах свежесрезанной омелы и кукушкиных слезок, Сашка понял, что опоздал. Тело гранильщика, укрытое ковром, распростерлось на столе. Голова с аккуратно расчесанными черными с проседью волосами и бородой запрокинулась, из-под ковра выглядывали узловатые, темные, словно кора, ступни и ладони. Глаза укрывали старинные медные полушельги, в головах стояли стеклянные кубок с водой и чашка с зерном, в которой топталась и гулила, совсем не боясь людей, розоватая горлинка с колечком темных перьев вокруг шеи. Всхлипывала, укрываясь передником, простоволосая женщина: не то жена, не то дочь. Подле нее, обхватив край скамьи руками, понурился кряжистый мужчина. По складкам на новехоньких штанах и рубахе становилось понятно, что их только что вытащили из сундука.

– Ну что делать, Миоара, – бормотал он. – Да я колени истер в ратуше, упрашивая. Говорят, зарывайте, как порядочные люди. Нечего коршунов кормить.

– Порядочные люди!.. – голосила Миоара. – В землю, навеки. Чтоб вырия не увидел…

К Сашке и Сёрен протиснулась хмурая крепкая девушка с некрасивым лицом, усиками над пухлыми губами и толстыми короткими косами, протянула чашку с медом и хлеб. Гости отпили, отломили по кусочку.

– Что-то я вас не знаю.

– Нам гранильщик нужен.

– Другого поищите.

Сёрен вдруг дернулась, качнулась, повиснув у Сашки на рукаве:

– Идем!..

Они выбрались и остановились у стены, чтобы не мешать проходящим и проезжающим. Над головами со скрипом раскачивалась вывеска, изображавшая очки в золотой оправе.

– Что с тобой?

– Ты видел? Кровь у него под носом, – тяжело дыша, ответила Сёрен.

Сашка обнял подружку, загораживая от чужих взглядов:

– Когда умирают, кровь из носу часто идет. Не стерли, не углядели… Ну, поплачь, если хочешь…

– У Бокрина тоже так было!

– Не ушли еще? – давешняя крепышка высматривала их с порога, прислоняя глаза ладонью. – Иди сюда.

Сашка сунул платок красной, злой Сёрен, подошел.

– Я тебя вспомнила, ты к деду приходил. Да, меня Илиша звать, – она облизнула губы. – Так что случилось? Может, я помогу?

Сашка показал осколки стекла и серебряную оправу с ручкой:

– Вот, разбилось. Хозяйка заест теперь.

Илиша рассмотрела зеркало, блеснула карими глазами:

– Красивое… Ладно, давай. Сегодня – нет, а завтра возьмусь, послезавтра приходите. Хоть с рассвета. Новое стекло вставить или старое переплавить? Хотя не хватит, – она пожевала толстыми губами. – И подружка твоя красивая. Синеглазая. Нездешняя, я вижу.

– Старое, – сказал Сашка, переводя разговор. Сколько ни рылся в памяти, не мог он этой Илиши припомнить. Да чересчур глазастая.

Девушка сжала в кулак узелок с остатками зеркальца:

– Сделаю. А ты деда помяни, слышишь? – шумно сглотнула, пряча глаза. – В обычной жизни всего намешано, рядом с горем надежда. А рабы пыльные одну тоску и оставили. Не дождался дед.

– Чего?

– Берегини, глупый… – внучка покойного гранильщика приподнялась на цыпочки и чмокнула Сашку в щеку, подтолкнула к ожидающей на повороте скукоженной Сёрен:

– Ступай. Вон, меня зовут уже.

47.

В хороме пахло сдобой, сливовым повидлом, вишнями и молодым вином; сапожной кожей и – самую капельку – гнилью. От беленой печки шло ровное тепло. Перед печкой стояли «покоем» три скамьи, и между ними дубовый одноногий престол. На престоле лежал башмак. Был он грубым, но прочным: яловая кожа крепилась к деревянной подошве гвоздями с круглыми, как блины, шляпками. Нос башмака был тупой и закрытый, а на пятке ремешок с квадратной медной пряжкой. И шляпки гвоздей, и пряжка были начищены до блеска. На то, что башмак этот женский, указывал бантик с цветной бусиной посередине. Вокруг «сокровища», каждый на своей скамье, восседали отцы-радетели Кромы: раскормленный хряк-бургомистр, похожий на окосевшего барсука магистрат и палковидный дознаватель с неизменным зонтиком на костяной ручке. Рыла у всех троих были озабоченные и взаимно недовольные. С беленых стен через их головы столь же неодобрительно пялились друг на друга портреты предшественников в тяжелых рамах. Сквознячок из отворенного во внутренний садик оконца гонял по мозаикам пола пылинки, в кустах бузины заливалась малиновка.

Бургомистр громко чихнул, каблуком воровато затер сорвавшуюся из рукавов пыль.

– Закройте, – пропищал капризно. – Дует!

Магистрат на рысях подскочил и захлопнул створку.

– И дрянь эта на столе зачем?

– А затем, – пояснил ядовито отец-дознаватель, – что привела к безвременной смерти нашего доброго покровителя.

Магистрат попытался раскрыть оба глаза:

– Хилый… Меня давеча в «Капитане» дубовой скамьей огрели…

Лицо отца-дознавателя отразило несбыточное желание свернуть ему рожу в другую сторону – для симметрии. Магистрат проникся и замолк.

– А кто его? – отирая пот меховым рукавом, просипел бургомистр. – Кто у нас был последней жертвой?

– Тумаш из дома Крадока.

– Так удавите.

Дознаватель раздраженно постучал о пол кончиком зонта:

– Вы меня дурнем не выставляйте. Я этого Тумаша лично досматривал.

Бургомистра и магистрата как-то разом пригнуло к скамьям.

– Он был бос, а под нижнее белье такой башмак не спрячешь. И с чего ему носить при себе бабскую обувку? Да еще и без пары?

– Обет, может? В Шужеме, вон, одна баба доконала-таки муженька. Он ее башмак на шею повесил и пошел с голыми руками на медведя.

– Убил? – оживился магистрат.

Бургомистр икнул. Потянулся к стеклянному кубку с вином, спрятанному под скамьей. Магистрат стремительно облизнулся:

– Так я не понял. Чего с этим Тумашем? Отпустить?

– Придется, – дознаватель пожал плечами. – Я наблюдал, как обычно. Через скрещенные зеркала. Этот мужик стоял – баран бараном… А поелику ни в чем таком не замечен…

Он взвесил злополучный башмак на руке, словно тоже намеревался в кого-либо запустить:

– Вот единственное, что меня заботит. Где та ручка, что его кинула, чтобы шею благодетелю сломал.

– Кромская работа, – сообщил магистрат уверенно. – Жаль, не штучная. На торгу в Брагове три полушельги за десяток. У меня на псарне такой нюхач есть…

Задушевный взгляд дознавателя заставил косорылого покраснеть. Весь Берег знал, как ненавидят звери Пыльных Стражей. А башмак, сколь его ни оттирай, все равно вонял паутинником. Дознаватель удовлетворился результатом, изящно забросил в рот вишенку со стоящего рядом блюда, плюнул косточкой в сухую ладошку.

– Так кто все же его убил?

– Медведя?

– Паутинника! – бургомистр встряхнулся, как выкопавшийся из песка енот. Пыль полетела во все стороны. – Все тайны у вас какие-то…

Он шумно отхлебнул из кубка и, блаженно жмурясь, покатал на языке терпкий напиток. Но едва отец-дознаватель выразительно завел глаза под потолок, вино вылетело назад фонтаном, окропив розовыми каплями собеседников. Бургомистр зашелся в кашле, хватая воздух открытым ртом. Магистрат поймал случай и опрокинул в рот все, что в кубке оставалось.

– Нет Берегини в Кроме и быть не может! – раненым вепрем заревел бургомистр. – Происки! Куда вы глядели? Она из любого места башмак докинет!!

Дознаватель без суеты отер платочком лицо и руки, бережно сложил и вернул за обшлаг. Погладил костяную ручку зонта.

– До Ночи Разбитой Луны – да. А теперь – сомневаюсь. Не так скоро силы возвращаются. Полагаю, она бы долго сидела тихо, не зацепи мы этого Тумаша.

– Почему вы ей сбежать дали?!

– А хрен было на соглядатаях экономить?! "Больная совсем… забот от нее нет", – передразнил он ядовито. – Вот и имеем.

– Пособников хватать надо было!

– Кого? – магистрат засопел плоским носом. – Юрка-знаменщик сам ее искал.

Дознаватель криво улыбнулся:

– "Яко птицы помнят гнезда своя, и рыбы знают ямы своя, и пчелы знают ульи своя, так и человек до того места, где был рожден и вскормлен суть, великую ласку имеет"…

Три глаза – бургомистровы и один магистрата – одновременно хлопнули: так встряхивается попавшая под содержимое ночной вазы курица.

– В Кроме она. Похоже, у Крадоков, – сжалился дознаватель. Бургомистр оттолкнул задом скамью:

– И вы ее не взяли?!

– А кто? Шемаханка?! – громче него заорал магистрат.

Дознаватель заткнул уши и завел глаза, словно прося у закопченного потолка терпения:

– Благоугодно господам-радетелям меня внимательно выслушать?!!

Подействовало: «господа-радетели» заткнулись, как мышь под веником.

– Шемаханка блудлива, как кошка, и такая же дикая. Глаза выцарапает, чуть что – но и только. Да и в тягости она, из дому не выходит. И обувать ее вот в это… – ткнул он в башмак, – любящий муж не станет, у нее получше есть.

– Потому и выкинула!

Жестколицый владелец зонтика сделал вид, что временно оглох, и, как ни в чем не бывало, продолжил:

– Привез этот Ястреб Крадок (кто он есть, всем известно?) с собой еще двух девок. Одна, Сёрен, – дознаватель заглянул в грамотки, хотя на деле никогда и ничего не забывал, – хоть и хороша, да просто дура деревенская… А вот другая… Языкатая, яркая, одно слово, ведьма.

В печи с шумом лопнуло, прогорев, полено. Отцы-радетели вздрогнули и переглянулись.

– Самое же скверное, – вкрадчиво зашептал дознаватель, – эта Сольвега замечена в том, что ходила в дом Старой Луны. Предупреждал я вас, что старуха пробудилась! Опять же, на торжище ее видели. В компании означенной Сольвеги. Ну, один раз пускай. Кошелку с зеленью отнесла убогой да за нос потягала… А второй? И провела там времени с полудня аж до гашения огней.

– Взять немедля!!

Дознаватель отер с лица плевки. Глаза его сузились.

– Судя вот по этому, – он покачал башмак на ладони, – Берегиня уже не кукла пустая. Хотите, чтоб снова ушла? Бегите… хватайте…

При всем хотении бургомистр никуда бежать не мог. Побагровев, он ловил воздух открытым ртом.

– Вот и ладушки. Вот и славненько, – магистрат пофукал на отбитую пощечинами ладонь: в кои-то веки удалось дать начальству по морде, ничем не рискуя.

– Если это она, мы ее выманим, – посулил дознаватель – На живца выманим, как зайку. И нашим добрым пыльным друзьям отдадим. У них к ней счет длинный.

– Зайку на живца не ловят!

Жестколицый раздраженно стукнул зонтиком в пол:

– Плевать! По старинному обычаю поступим. А Тумаша этого – отпустить. Пусть порадуются победе… недолго.

…Сёрен влетела в дом, придерживая на голове желтый платок, синие глаза были совершенно круглыми от страха. С плачем кинулась она на грудь подвернувшемуся Сашке. Парень встряхнул ее:

– Что? Что такое?

– На мышь наступила? – высунувшись из кухни, заворчала Сольвега. Про зеркальце не спросила – и то ладно.

– Они близко уже!.. А я… а у меня…

Сашка повел Сёрен, поддерживая, наверх, на чердак, уговаривая, как маленькую:

– Не реви. Говори толком.

– Башмак меряют. Мой, понимаешь?!

– Кто?

От его рук исходил успокаивающий жар, и Сёрен почти внятно удалось изложить, что с северного конца их улицы движется стража магистрата: двое с протазанами и сам магистрат, а еще крытая повозка под сильной охраной. Заходят в каждый дом, заставляя всех женщин от мала до велика примерять башмак. Ее башмак! Тот, что Сёрен опрометчиво запустила сквозь заветное зеркальце. Сёрен сама подсмотрела: пробралась дворами и сквозь окошки заглянула в два-три дома. Ее башмак: на грубой деревянной подошве, с кожаным верхом и ремешком на пятке. И кому он приходится в пору, ту берут под белые рученьки и сажают в возок. В ратушу повезут. Соседки болтали, что бургомистр решил по древнему такому обычаю взять себе жену. Глянулась девица – да только башмак в руце и оставила. Да только вранье все это! Если дело о свадьбе – чего голосят и рвут на себе волосы домочадцы тех, кого увозят, чего заполошно стучат запираемые оконницы и двери… несколько уже взломали, когда хозяин вздумал не пускать…

Сёрен прижала рубашку на ходуном ходящей груди, всхлипнула:

– Ой, ли-ишенько!

– Раздевайся.

– Что?

Сашка без долгих уговоров (Сёрен пискнуть не успела) стянул с нее, как с куклы, чулки, синюю юбку, лиф и платок с головы. Двумя щелчками огромных ножниц, по непонятной надобности хранимых на чердаке, откромсал косы, и толкнул Сёрен под опрокинутое дубовое корыто, такое тяжелое, что сама бы она его не подняла:

– Мышкой сиди! Где второй башмак? А…

Второй Андрей по их просьбе положил в сундук в горнице Сёрен: надеялись позже заказать ему пару. Башмак надо было уничтожить.

Сёрен, глотая слезы, замерла под корытом. Она верила Сашке безоглядно, только кос было люто жаль. Сашка же с охапкой одежды в руках сбежал с чердака. Прежде, чем нырнуть в девичью клетушку, осторожно выглянул из-за балясин. Внизу Юрий препирался с магистратом, рядом, отложив протазаны, переминались стражники в клепаных кожанках, уныло сопели и отирали пот с покрасневших лиц.

– Ну и что! – рычал Юрий. – Что ты мне гадостью этой в нос тычешь? Она ж не голь перекатная – такое носить. И ножкой деликатна, из такого выпадет. Да и замужем уже.

– Зови! – топнул магистрат, и одинокий глаз его стал наливаться нехорошей краснотой. – И всех девок ваших зови, з-знаменщик!

Сопя, не дожидаясь приглашения, бухнулся он на скамью у стены, держа башмак на коленях.

– Спятили! – фыркала, полыхая гневом, Сольвега, бросившая плиту. – У вас приказ, а у меня жаркое! Охломоны.

– Баба! Язык подвяжи, – посоветовал стражник. – И задом шевели, не подгорит тогда.

Сольвега увернулась от шлепка; отмахнув алый подол, сунула затянутую в полосатый чулок ногу в предложенную к примерке обувь. Магистрат засопел, закатывая глаз, стражники изошли слюной, переглатывая и облизываясь.

– Зенки уберите, пока не вылезли, – Сольвега пробовала натянуть на пятку тесный для нее ремешок.

– Чулок сыми.

– Разбежался, охальник! Какая приличная девушка без чулок ходит!

– Хм, – барсучина-магистрат подрал щеку: в словах Сольвеги был резон. – Где девки еще?

– Хозяйка наверху, недужится ей. А Сёрен на торг…

– Здесь я!

Сольвега закусила белое колечко волос, выпавшее из косы, глаза у нее всползли на лоб – но и только. По лестнице спускался Сашка: но в каком виде! «Грудь» распирала девичью сорочку с завязками под горлом, синяя юбка болталась вокруг мосластых ног, из-под нее выглядывали полосатые, как у Сольвеги, самовязаные чулки, а туфли на деревянной подошве звучно клацали о ступеньки. Ярко-желтый платок был спущен до бровей, вдоль щек свисали две черные косы.

– А, так ты дрыхла! – рявкнула Сольвега, молясь, чтобы никто из домочадцев, появившись, не выдал изумления. – Иди, давай! Тут честь нашему дому предложена! Башмак подойдет – бургомистершей станешь.

Магистрат сыкнул, но разочаровывать не стал. Сашка доковылял донизу и сел на ступеньку, вытянув ногу. Стражники засуетились, но, при всем старании, башмачок оказался мал.

Магистрат засопел:

– Давайте… шемаханку вашу. А вы, оглоеды, дом обыщите сверху донизу.

Стражники подхватили протазаны и неохотно повлеклись по лестнице. Сольвега с ключами у пояса пошла с ними. Навстречу спускалась государыня под руку с Юрием. Сольвега мигала им так яростно, что заслезился глаз.

Государыня одета была в мягкое и просторное домашнее платье, из-под шитой бисером по шемаханской моде шапочки падали перевитые канителью черные косы. Глаза она держала опущенными, мелко семенила ножками в туфельках из мягчайшей кожи и на грубый башмак посмотрела брезгливо. Было в ней что-то такое, отчего магистрат поднялся на квелые ножки и головку приспустил. И стал тереть глаз – будто вынули из него соринку, к которой успел притерпеться. Юрий же, мельком взглянув на Сашку, подавив приступ неуместного смеха, кинулся вытирать башмак шелковым платочком. Но все равно жене Ястреба тот оказался чересчур велик.

– Еще девки есть? – спросил магистрат уныло.

Знаменщик обдал его ледяным взглядом.

– Девки – в Веселой слободе.

Магистрат вытер обильный пот, помахал ладонью в ворот распахнутой рубахи:

– Да знаю, знаю, в почтенном доме… Собачья жизнь у меня. Умаялся, не взыщите…

Объявилась с бутылью вина и чашкой Сольвега. За нею шли подозрительно раскрасневшиеся стражники.

– Пусто, господарь, – стараясь не дышать в сторону начальства, доложили они.

Магистрат опрокинул чашку, крякнул, довольно обтер губы:

– Да уж вижу. Пошли.

Двери хлопнули. Сольвега выглянула в глазок, убедилась, что вся компания переместилась к соседям: стражники, магистрат, цепь верховых и скрипящий возок, несколько встревоженных мужчин и голосящих женщин, – и накинулась на Сашку:

– Что за лицедейство? Ты в тряпках Сёрен. Она сама – под корытом.

– Учуяла? – Сашка стянул платок, косы тоже упали. Был парень бледен до синевы.

– Дурное дело нехитрое. Ревет под корытом. Хорошо, что эти олухи больше меня глазами ели да выпить не дураки. А чего вы суетились вообще?

Сашка потупился. Пробормотал:

– Да Сёрен испугалась. Что башмак впору окажется и замуж за бургомистра идти. И как тогда Лэти?

Юрий присвистнул. Государыня перевела глаза с одного на другого.

– Тьфу, беда большая! Невест этих, считай, десяток по дворам набрался. Иди, выпусти дуру, – сказала Сольвега знаменщику. – Как в таком корыте стирали? Неподъемное.

Подпела кулаком щеку:

– Ох, крутил хвостом магистрат. При чем тут свадьба, когда и молодух хватают? Пойду к соседкам сбегаю. Бабы знают…

Но в этот раз они знали не больше самой Сольвеги.

48.

Глашатай выглядел нелепо и сонно: то и дело чесался, поддергивал штаны, тер небритые щеки и красные глаза. Ежился, пробуя плотнее завернуться в гербовый кафтан: тот был хоть и шерстяной, но без рукавов, а солнце не успело взойти. Хорошо еще, что туман поднялся с городских улиц и синей пряжей уполз куда-то в сторону Переемного поля.

В руках глашатай держал охрипший по утреннему времени рожок и берестяную грамотку, но столько раз уже повторил за это утро написанное в ней, что драл глотку наизусть. Потом такие же грамотки развесят на углах всех крупных улиц, на торжище, общинных амбарах и вестовом столбе перед ратушей.

– Именем и по повелению… отцов-радетелей Кромы… возглашается!!

Поелику зломысники противу стольного града и правителей его не сознаются добровольно, все девки, чьей ноге подошел оставленный на месте убийства башмак, объявляются ведьмами и по обычаю вольной Кромы и Берега с дозволения Пыльных стражей будут утоплены в болоте. Том, что на месте ведьмачьего озера и таковой же рощи, около развалин!! Казнь состоится нынче на восходе!! Слушайте, кромяне!!..

Глашатай икнул, запнулся и повлекся, спотыкаясь, возглашать то же самое на следующем углу. Кое-кто из обывателей поспешно захлопнул ставни, чтобы продолжить сладкий утренний сон, кое-кто, прослушав вполуха, отдался повседневным заботам. Завились над дымовыми трубами первые тонкие дымки. Пастухи, дудя, как обычно, собирали стада, скрипели калитки и ворота хлевов, брели по задворкам коричневые козы и буренки, столь же унылые, как и глашатай. Но кое-кто про дела забыл. Принародной казни, тем паче, казни невинных девушек, в Кроме не случалось никогда, разве в Ночь разбитой луны (не будь помянута). Но тогда охотились и топили в болоте и Закромном пруду взаправдашних ведьм… а вот так, по одному подозрению… Крома гудела.

– Вот и погуляли, – сказала, на бегу завязывая поясок, Сольвега. Имея ввиду вчерашнюю радость по поводу возвращения Тумаша. Ничего пограничнику не сделалось, даже испугаться не успел. И не понял, почему не показался паутинник. Были у домочадцев Ястреба соображения на этот счет, но особо их не высказывали и Сёрен не задевали: и так вчера выплакала со страху все глаза. Мучили их смутные предчувствия, что не зря девушек задержали и в ратушу отвезли. Юрий с Андреем, придя за Тумашем к ратуше, пробовали разузнать хоть что-либо, но стражники, обычно словоохотливые, только хмуро молчали. Вот оно и случилось.

Ястреб шикнул на ведьму.

– О каких развалинах речь? – зевнул спросонья Андрей, пятерней продирая темно-каштановые пряди.

– О доме Луны на Ущербе, – объяснил Юрий. – Там раньше ивовая рощица была заветная и озеро, ведьмы там купались в праздники. А теперь ивы срубили и на месте озера болото.

– Гады.

Ястреб присел на лестнице и глубоко задумался. Остальные ждали.

– Вот что, хлопчики. Придется нам показать все, чему научились. Иначе не выходит. Ты, Сольвега, не суетись. И не пойдешь с нами: высосут пыльные – только начни сплетения против них творить. Сторожки тобой в дому надежно ставлены. Так что, пока тихо, вещи собирай. Разбудишь государыню с Сёрен и уходите через картину-ключ. Сашку еще вам оставлю на случай чего. Справитесь. Мельницу в Укромном лесу знаешь?

– Дурак, – сказала Сольвега. – Ох, дурак. Не понял, что вас заманивают? На благородство берут? Ловушка там и засада, хлебом меня не корми. Или выманивают – чтобы нас голыми руками взять.

– Возьмешь тебя, как же, – потер локоть Савва.

– Ясен пень, – повел Ястреб широкими плечами. – Но и с краю не останемся. Иначе какие мы пограничники? Диспозиция простая. Выходим к болоту и освобождаем девушек. Думаю, родители помогут. Так знаешь, где мельница? К ней мы после всего и поскачем.

Сольвега, надувшись, кивнула:

– Вот не поучилась там Искусству, хоть была мечта. Не любую брали.

– У магистрата стражи немного, – повернулся Ястреб к мужчинам. – Берег лет полтыщи не воевал. Больше сотни ратуша не выставит. Разве Пыльные. Ну, после смерти хозяина они в разброде.

– Если меня утешаешь, то не надо, – отрезала Сольвега.

Ястреб ухмыльнулся:

– Ну и ладно. Андрей, оденься скромнее: толпу сговаривать пойдешь, чтобы помогли. Сам по себе пойдешь и из Кромы потом выбирайся сам. На опушке тебя встретим.

– А почему я?

– А "наш Маугли любого достанет".

Андрей вылупился на него и неуверенно хмыкнул.

– Сейчас вооружаемся, – продолжал Ястреб сухо и четко. – Коней седлать всех. На рысях гоним по задам ратуши и вдоль северной стены. Там калитку берем, открываем. Савва с Тумашем стерегут. Как хотите, но чтоб отперта была, когда с девушками проезжать станем. Юрка, мы с тобой – на оцепление. Андрей, подгадай, чтоб толпа не позже нас в драку кинулась. Ну, Берегиня с нами. Пошли.

– А засады не будет по дороге? – хмуро спросил Тумаш.

– Сомневаюсь. Могли лучников посадить на крышу, только откуда им знать, где проедем. Дорог много.

– Сашка дрыхнет…

– Потом подыму, – вздохнула Сольвега. – А то за вами кинется.

Маленький отряд разбежался по делам.

…На углу Ястреб придержал чубарого, сощурясь, кинул взгляд через плечо: Савва и Тумаш, как и было оговорено, поотстали. Юрий, внук, держался рядом. Погромче коня сопел за левым плечом. Ястреб поднял глаза к небу. Несмотря на раннее утро, казалось, что наступает ночь. Ветер, подвывая, бросал в лицо колючие песчинки. Цепляя крыши, бежали рваные клочковатые облака. Точно такие же, как тогда, когда ведьмы осеклись, пробуя заглянуть за Черту… и ему казалось, что Берегиня умрет у него на руках… А на гребне городской стены никого и нет.

Ястреб покрутил головой, отогнав нехорошие мысли. Негоже умирать, когда жизнь у них на семерых одна.

Старая кирпичная стена вокруг Кромы была уже не красная – рыжая. Навес над калиткой давно прохудился, и следы дождей зелеными усами свисали по сторонам заржавленной дверцы. Обычно калитки такие никто не стерег (кроме замка): кромяне шастали через них по сто раз на дню, особенно хозяева близлежащих домов. Не бегать же каждый раз на собственный огород за петрушкой через главные ворота. Но сегодня стражники у дверцы имелись, двое: как и надеялся Ястреб, в честь ожидавшейся казни магистрат распорядился охранять все выходы из города. Зато с заборола охранников поснимали: в распоряжении отцов-радетелей их было всего-то чуть побольше сотни. Да и в то, что кучу спасенных девиц перекидают через шестисаженную стену, не верилось ни магистрату, ни самому Ястребу. По задумке деду Крадоку как раз требовалась калитка. Ну, и стражники тоже. И даже не так они сами, как шлемы, клепаные кожанки и характерные протазаны: именно это указывало на их ремесло в глазах горожан.

Чубарый мотнул головой; повинуясь коленям, с места взял карьером – словно понес. Пять саженей до калитки покрыл быстрее, чем глотнуть воды. Стражники (даром, что зевали) порскнули в разные стороны. Правого встретил Тумаш; левого Савва от души приложил сапогом по шлему. Глухо бомкнуло. Оба охранника прилегли на сырой песок. Пограничники свалились с коней прямо на них. Ключ нашел Тумаш на поясе у «своего» и тотчас сунул Ястребу. Калитка противно заскрипела, перекрыв пыхтение Саввы, взявшегося волочь за стену одно из бездыханных тел. За ним протащил второго Тумаш. Пока пограничники разоблачали побежденных, вязали, затыкали рты и прятали тела в зарослях смородины, Юрий беспокойно перебирал поводья, выделяя двух заводных лошадей для себя и деда. Остальных привязал к имевшейся при каждой калитке коновязи. Ястреб же развернул чубарого задом к калитке и с высоты равнодушно поглядывал туда, откуда они приехали. В поле зрения ничего не шевелилось.

Наконец из калитки вынырнул запыхавшийся Савва. Старший Крадок спрыгнул с коня. Тумаш помог ему влезть в доспех. Ястреб распрямился, расправил плечи – кожанка треснула по швам. Дед подмигнул Юрию, сующему голову в шлем. Внук мотал головой с непривычки, словно попавшая в жбан сова, и Савва захлебывался беззвучным хохотом, помогая с застежкой.

– Послушай, – сказал Тумаш сумрачно, придержав коня Ястреба за стремя. – Они девочками от вас закрываться не станут?

– Как это? – Юрий, услыхав, едва не вывернул палец, которым оттягивал ремешок на подбородке.

– Видишь? – отозвался Ястреб. – Он даже не понял. Это там, за Чертой – прикрываться женщинами в чести.

Кривопалый пробурчал:

– Если их в болоте топить научились – прикроются.

– Тьфу на тебя! Храни вас Берегиня, – серьезно пожелал Савва.

– И вас.

Тумаш, не меняя выражения лица, подал протазаны. Ястреб вскочил в седло, сгреб поводья заводного, и они с внуком направили коней вдоль городской стены.

Дом Старой Луны обломанным зубом торчал посреди голого поля, на отшибе – словно другие дома чурались такого соседства. Несколько ближе стояли стеной в рост всадникам камыши и осока – на месте когда-то прозрачного озера и вырубленной ивовой рощи. Кони подняли головы и зафыркали на воду.

– Что ж вас, не поили? – удивился Ястреб.

– Перед скачкой и не надо, – Юрий прибил на щеке комара: – Оцепление где-то там, за камышами прячется.

Ястреб кивнул: слышишь? Сквозь шелест стеблей пробивался низкий рокот отдаленной толпы. Юрка напряг слух: ему показалось, уловил женский визг и плач. Дед снова бросил взгляд на ближнюю к ним крепостную стену: там стражники имелись, и давно должны бы обратить на них внимание. Ни либо часовых обмануло переодевание, либо им интереснее было то, что происходило по другую сторону болота. Тем более что со стены видно было, не то что с седла.

– Слева, – сквозь зубы кинул Ястреб.

Кони резво пошли вдоль кромки камыша. Раньше, чем Юрий успел испугаться, заросли кончились. Весь дом Старой Луны открылся, как на ладони. Одесную, между пеньками бывшей рощи, в двойном полукольце стражников-людей: конном внешнем, вооруженном такими же, как у деда с внуком, протазанами, и пешем внутреннем с кордами в ножнах – кинулись в глаза белые рубахи приговоренных. Сосчитать их Юрий не успел. Потому что дед уже пригнулся к холке, намотав поводья на переднюю луку.

– Все, – подумал Юрий, точно так же подаваясь вперед.

Ястреб привычно потянулся рукой к ладанке с перьями, вспомнил, что ее давным-давно нет, и вернул руку на древко протазана. Коленями послал чубарого в галоп. Кони, прижав уши, пошли, взметывая воду и зелень. В эти последние секунды наконец осознал Ястреб то странное, что пророчила Сольвега. Среди оцепления не было пыльных. Да, они боятся воды. Но и люди почему-то не спешили развернуться навстречу. И даже не потому, что принимали Крадоков за своих. Просто все охранники пялились через пустырь на вытекающую из улочек Кромы толпу, явно выискивая кого-то в ней. Зато пленницы у болота разом завопили громче, точно предчувствуя поворот в судьбе. И этот крик словно подстегнул стражников большого полукольца, повернул их коней на толпу. Пеший же десяток внутренней охраны, который и держал-то девок за косы, встрепенулся и дернулся рубиться, только когда протазан Ястреба забросил крайнего в топь. Среди стражей мелькнул кривой магистрат. Юрий-знаменщик поразился, что в такой миг замечает капли пота на свернутом в трубку приговоре в судорожно сжатой пятерне. От души ударил в толстое брюхо, и конским напором барсучину швырнуло на пни.

Ястреб уже сложил второго стражника и вздернул на дыбы сразу двоих коней: своего и заводного. Кони вертелись и молотили в воздухе копытами. Юрий услышал дикий женский крик и сразу за этим хрип: в свалке задело кого-то из осужденных. Удивился, что с его стороны противников нет. По уговору схватил ближнюю девчонку и без церемоний кинул поперек седла заводного коня, следом еще одну. Успел подумать, что, наверное, Андрей хорошо поднял толпу, если конная стража совсем не мешает. Дед уже обвешал спасенными обоих своих скакунов и рыкнул:

– Давай!!

Юрий сгреб еще двоих. Одна сразу обвисла в его руках, знаменщик увидел торчащее из горла жало стрелы. Он машинально пригнулся и схватил следующую. Убитая стекла под копыта. Живые истошно визжали. Кони точно опьянели от этого визга. Вместо чтобы развернуться и бежать к калитке, вся четверка, подкидывая задом, прыгая на прямых ногах, толклась на месте, а десяток конной стражи уже опомнился и несся наперехват. Ястреб совладал-таки со своим жеребцом, высвободил руки.

– Держись!!

Юрий послушно вцепился в уздечку, грудью прижав девчонок к холке. Пожалел коня. Не только за лишний груз. Потому что дед, приставив ко рту ладони, взвыл по-волчьи. Да так похоже, что даже девчонки заткнулись. А кони ошалели окончательно. Заводной выдрал повод из пальцев и понесся наугад сквозь камыш и тростник к городской стене. Гнедой под Юрием выдал такую свечку, что без предупреждения знаменщик грянулся бы наверняка. У стражников тоже половина коней рванула без дороги вроссыпь. Остались пятеро, самых стойких. Юрий сунулся за мечом, понимая, что не успеет.