Текст книги "Радуга (Мой далекий берег)"

Автор книги: Ника Ракитина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 18 страниц)

Край вечернего облака

Злат и багрянен.

Шпиль водокачки прорезал небо.

Мы убегаем в дальние страны,

Туда, где до нас

Никто еще не был.

Нас подобрал троллейбус закатный…

Со звоном раздвинулись двери. Татьяна оказалась на знакомой улице: той, где жил Стрелок. Только теперь тенистые летние деревья загораживали от косых лучей асфальт. Было все еще знойно. Малиновое солнце катилось за телеантенны и жестяные раскаленные крыши. Пахло пылью, листвой и дозревающими яблоками. Время от времени они падали просто под ноги, над разбитыми плодами вились осы.

На знакомой калитке мотался под знойным ветром клочок бумаги с неровными набегающими друг на друга строчками, написанными шариковой ручкой: "Требуются двенадцать стенающих дев с кандалами". Таня хмыкнула. Толкнула калитку и оказалась в неухоженном, густом, мрачном, как лес, саду, где под старыми яблонями и сливами с потеками смолы на кривых стволах кустилась буйная крапива. Кирпичная позеленевшая искрошенная дорожка вела отчего-то не к двери, а к бочке под сливом и лестнице, приставленной к распахнутому чердачному окну. За окном сиял Истинный Свет. Таня зажмурилась, но даже сквозь сомкнутые веки свет проникал, ласкал и гладил, удивляя безмерной чистотой. А потом ее подхватили в прыжке, и уже был паркетный зал, и смеющийся Пашкин брат, спешащий навстречу. В этом мире Дениска не был инвалидом, он оказался на голову выше Тани, тонкий, стройный и очень красивый. Тело не кривилось, голова не дергалась. И руки, обычно сложенные, как подбитые крылья, радостно распахнулись ей навстречу. Треща, горели свечи в многочисленных канделябрах. То ли с потолка, то ли просто с неба падали дождем цветы. И лился вальс. Пары уже танцевали, и Таня с Дениской влились в их кружение. Многих из танцующих Татьяна узнавала и радостно кивала, приветствуя. Ей отвечали, улыбались. И танец был бесконечен и прекрасен, как это бывает лишь во сне. И очень не хотелось знать, что чем чаще приходят они сюда, чем больше черпают Света, чтобы достраивать этот мир, тем быстрее ползет через Берег Черта. Даже во сне Таня ужаснулась несправедливости мысли, что кто-то должен отказаться от мира, где здоров, потому что мир этот, оказывается, отбирает силу у другого, такого же реального, пусть не теплого и родного выдуманного своего. Разумеется, ничего не берется из ничего, закон сохранения энергии и все такое прочее. И мысль материальна не менее чем поступок. Но почему Дениска должен платить чудом своего исцеления за какой-то чужой Берег?!.. Глупый сон, страшный и ненужный. Тане очень захотелось проснуться. Сказки должны заканчиваться хорошо. А знание, пришедшее во сне, не более реально, чем если, скажем, Черту породил взрыв Чернобыля. Или скрещение миров в пятом измерении… Фантастика. Чушь несусветная. Таня заплакала во сне.

И едва проснулась, немедленно собралась не на работу – к Ястребу.

Ох, если бы ей кто-нибудь сказал полгода назад, что она сможет вот так пренебрегать служебными обязанностями и собственными принципами, вешаться на шею мужчине, поступать, как никогда не поступала… Как бы она смеялась и не верила. А вот сейчас, кое-как застегнувшись, оскальзываясь на каблуках неудобных зимних сапог, опрометью неслась по февральской улице. Словно боялась опоздать.

Вчерашняя метель сменилась оттепелью, что в слякотные зимы не редкость. Но оттепель эта вовсе не походила на гадкую, с моросью и гололедом, стылым туманом, лезущим под одежду. Оттепель была весенней – с солнцем, играющим в лужах, со звонкими ручьями, съедающими залежавшийся грязный снег. С радужным блеском очистившегося мокрого асфальта, и лезущей сквозь черную жирную землю газонов колкой зеленющей травой. С набухающими почками. С радостным галдежом воробьев, синичьим тиньканьем, важностью красногрудых снегирей – откуда взялись? Лет десять уже не прилетали… С огромными стаями желтых громкоголосых свиристелей, обсадивших прошлогоднюю рябину – рдеющую, как фонарики.

Странное было утро. Веселое, весеннее. Совершенно незнакомые прохожие улыбались Татьяне навстречу, и она недоверчиво кивала в ответ, а на сердце, чем дальше она шла, становилось радостно и легко. И Таня сунула перчатки в карманы, сбросила шапочку и расстегнула несколько пуговиц на пальто. Она даже пробовала прыгать через лужи, забрызгала парадную белизну подола и нисколько не огорчилась. Помахав покрасневшей ладонью знакомым старушкам – те важно закивали, точно китайские болванчики, – влетела в подъезд. Бегом одолела лестницу и остановилась под дверью перевести дыхание. У ног потерлась жирная кошка. Радостно замурлыкала, раззевая розовый рот. Таня припомнила, что все коты и собаки, встреченные на дороге, вели себя точно так же, хотя обычно не жаловали. Еще раз удивилась. Протянула палец к звонку. Дверь открылась даже быстрее, чем Таня успела позвонить. И тут ее радость погасла.

Открыл – седой темнолицый брат Сергея, тот, кого она прогоняла из больницы, тот, от кого подсознательно ожидала неприятностей. Он же, не обращая внимания на Танину досаду, учтиво кивнул, и, когда гостья стала раздеваться, отказавшись от помощи, безо всяких обид ушел в глубину квартиры, откуда звучали невнятные голоса. К вящему неудовольствию Таня разобрала и голос Стрелка. Отогнала лезущего лизаться Вейнхарта. Бассет-хаунд обиделся и демонстративно повернулся задом. Ушел, наступая на длинные уши и презрительно постукивая хвостом.

Что-то спросил издали Сергей. Темнолицый, Лэти, так же тихо ответил. Таня вошла. Одним взглядом выхватила Стрелка со шприцем в руке, незнакомого белоголового, очень бледного парнишку с закатанным рукавом, Лэти, поливающего цветы, стоящие на подоконнике. И рот у Тани опять приоткрылся. Цветы цвели. Невероятными, яркими, огромными соцветиями. Она ахнула.

Сергей появился со спины, совершенно для Тани неожиданно, с подносом, уставленным чайными чашками, молочником, сахарницей и поставленными один на другой заварочными чайниками с большими синими цветами на боках.

– Здравствуй, – сказал он, выставляя ношу на журнальный столик.

– П-привет.

Вдруг поняв, что замерзла, Таня стала дышать на руки. Отвернулась от Сергея:

– Паш, сигареты есть?

Стрелок захлопал по-девичьи длинными ресницами.

– Ты ж не куришь.

– Паш!

– В кармане куртки возьми, я занят.

Эта независимость Таню вовсе доконала. Она ушла в прихожую и влезла в Стрелковскую куртку, хотя рыться в чужих карманах всегда считала ниже своего достоинства. Вытащила пачку – и столкнулась взглядом с Ястребом. Он, положив руки на стены, закупорил вход.

– Ты почувствовала?

– Что? – буркнула женщина, раздумывая, как же его обойти. Закурить хотелось нестерпимо – нервное.

– Мы уходим вечером. Навсегда. Я переписал на тебя квартиру. За Вейнхартом, пожалуйста, присмотри. И цветы поливай.

По-хозяйски сунул ей в карман пальто связку ключей. Таня пошатнулась, и Сергей поддержал ее под локоть.

– А… а как же я?!..

– Не кричи.

Загородив от чужих взглядом, набросив ей свою куртку на плечи, вывел на балкон. Было светло, было нестерпимо светло – тогда, когда Тане хотелось забиться в темный уголок и там тупо сидеть, не плакать даже. Только бы никто не трогал. В еловых лапах напротив возились яркие синицы. Косили глазами-бусинками. Перелетали на перила, скользили, хватали из кормушки кусочки белого хлеба, ныряли с балкона, звенели. Плясало на мокрых перилах солнце.

– А как же я?

– Мы не можем тебя взять с собой. Все отсюда растворяется возле Черты.

– Перестань мне врать! Ты… просто меня не любишь. Не любил. Использовал. Пока я была нужна! И расплатился, как с проституткой.

Она щелкала зажигалкой, колесико чиркало, пускало искры и никак не желало дать огня. Сигарета сломалась в пальцах. Ястреб, перевесившись через перила, смотрел вниз. Пробегая по улице, блестели крышами машины. Толстая московка в синей шапочке, нагло тивкнув, клюнула мужчину в рукав.

– Я никогда тебя не использовал, – вздохнул Сергей. – Но ты не вещь, и я не вещь, у каждого есть свои обязанности и свои долги.

– Перед выдуманной страной?! – заорала Татьяна, напугав птицу. – Зачем тогда ты меня приручил? Чтобы больнее бросить? А как же "мы в ответе за тех, кого приручили"?!..

– Перестань повторять шаблонные истины, – Ястреб резко повернул ее к себе, – и послушай. Мы не вещи, мы выбирали сами. И я был с тобой, пока мог, потому что очень хотел, чтобы ты перестала бояться себя. Перестала искажать свою душу, вгонять в невесть кем придуманные рамки, ежечасно доказывать себе и другим, что любовь – грех, пошлость и глупость.

Он прикусил губы.

– Не знаю, получилось ли.

– Мавр сделал дело, – Таня всхлипнула, вытерла нос рукавом. – А что теперь? Что… мне… теперь… делать… без… тебя? Волком выть в стерильной квартире?!..

– Выходи замуж за Стрелка.

Таня с размаху залепила Сергею пощечину. Укололась щетиной. А он – стоял и ухмылялся.

Лэти легонько постучал изнутри в стекло:

– Если вы закончили…

Лицо Ястреба с одной ярко-алой щекой и второй бледной сделалось отсутствующим. Таня, наконец, закурила. Пускала дым, с радостью видела, как любовник морщится. Но долго он терпеть не стал. Ушел, притворив дверь. До женщины донесся обрывок громко произнесенной Лэти фразы:

– …не надо трусить. А если застрял – достаточно полить кровью, и отпускает. Черта тоже боится палачей, – он выразительно погладил локоть. – И пусть мне этим в глаза не тыкают. Не поможет. Любой проводник – это две стороны…

Таня быстро отвернулась. Втянула дым. Закашлялась. Отшвырнула сигарету. Сумасшедший день.

– Балкон закрой! Дымом несет…

Она фыркнула.

Оставаться у Сергея было тяжело, и бежать глупо. Гордо вскинув голову, Татьяна вернулась в дом. Мужчины: Стрелок, Лэти и незнакомый паренек чаевничали. Пашка шутливо приподнял чашечку:

– Нафаня! Чай пить будете?

– Благодарствуйте, я дома пил! – рявкнула гостья, хотя дома никакого чая не пила, неслась сюда, как последняя дура. А ей от ворот поворот. Сергей уходит. Куда – уходит?! Нет никакой Черты, и страны по имени Берег – нет.

Оглушительно радостно заверещал Вейнхарт. Как никогда не встречал Татьяну. Кинулся к открывшейся двери в спальню – вертеться, хватая себя за хвост, облизывать, ставить лапы на колени женщине, что вышла под руку с Сергеем. Таня успела разглядеть только, что та нехороша собой, невысокая, бедра чересчур широки, а голова небольшая. Волосы подобраны вверх. Рукава длинной клетчатой рубахи закатаны. Рука у локтя перевязана. Блестит от жирной мази обожженное лицо. Потом – это сделалось неважно. Думая о Берегине, Таня ничего не вспоминала, кроме света – ни что было вокруг, ни что с ней. Не осталось ни вкуса, ни цвета, ни запаха – словно часть жизни отобрали, а взамен… этот резкий, ликующий, ослепительный, чистый свет. Тот самый, Истинный Свет, что и во сне. Должно быть, они говорили. Таня не запомнила. Хотя нет, запомнила про синиц в елях, как слетались на балкон, хватали хлеб и семечки с подставленных ладоней. И ничуть не боялись.

И что боль ушла. И зависть пропала, и ревность. Но когда пришлось все же собираться, показалось – вынули душу. Стало нечем дышать. Покачнувшись, Таня схватилась за стену прихожей с яркими цветочками на обоях. И осознала, что этот свет есть и в ней, Татьяне, что он – ее часть, и никуда не исчезнет.

Еще этот день запомнился постоянными звонками в дверь. Так, что дверь наконец просто перестали запирать.

30.

Улица была, как темная река, и в набережных многоэтажек догорали последние окна. Андрей стоял на углу и смотрел на два окна в четвертом этаже. Сейчас они погаснут, ровно в полночь без четверти. Каждую ночь в это время. А он зачем-то приходит и смотрит, как горит за шторами красный странноватый огонь. А потом темнота. Иногда Андрею даже кажется, что слышен щелчок выключателя.

Окна не погасли. Они продолжали ровно светиться своим малиновым тревожным светом, словно приглашая – зайти, узнать, почему изменен привычный распорядок. И Андрей решился. Разумеется, это было сумасшествие, но он почему-то знал, что имеет сегодня право на сумасшедшие поступки. Он перешел улицу и открыл тяжелую дверь. В подъезде было темно, пахло цвилью и кошками. Одна из кошек с воплем метнулась из-под ног. Ступеньки были низкие, широкие, как во многих старых домах, а перила шершавились густыми слоями краски и налипшей пылью. На ходу Андрей соображал расположение квартиры и считал пролеты. А потом постучал. Звук утонул в глухом дерматине, но двери сразу же распахнулись. Словно не были закрыты или кто-то его ждал. Свет ослепил, хотя, по размышлении, был не такой уж яркий – бра с электрическими свечками. Андрей зачем-то нырнул вниз и в сторону – и рассмеялся. Вредно читать боевики.

– Гав, – сказали ему громко. Пятнистый диванный валик возился, тыкался в ноги, мёл шагреневыми ушами половичок. Потом развернулся, словно приглашая входить, дернул толстым, как палка, хвостом.

– Здравствуйте, – радушно объявил, перегораживая прихожую, здоровый высоченный мужик. На его голой груди под сердцем сиял распахнутыми крыльями ястреб. Или еще что-то такое же хищное. – А мы вас ждали. Можно не разуваться.

Входные двери так и манили сбежать. Не станут же его преследовать. Но Андрей уже тщательно вытирал подошвы кроссовок и брел за мужиком на кухню, куда ж еще…

На кухне пыхтел и подпрыгивал на газовой конфорке зеленый с желтыми розочками чайник. Он так не сочетался с хозяином, что Андрея прошиб истерический смех. Бассет-хаунд взлаял.

– Вейнхарт, место! – тихо, но выразительно рявкнул мужик. – Да вы присаживайтесь, в ногах правды нет.

Андрей грянулся на угловой диванчик, обвел кухню глазами. Она была обшита деревом, с мебелью ручной работы, аккуратно расставленными кастрюльками и прочим причиндалом. Красота! Тут в двери настойчиво позвонили. Кто бы он ни был, нащупать звонок в глухой темноте… Хозяин вышел. В прихожей прошумело, затопало, стукнуло, бассет сказал свое веское "гав!". После чего в кухню почти влетел попинываемый в спину хмырь неотчетливого возраста и занятий: патлатый, выбритый, с серьгой над бровью и вылезающими из коротковатых рукавов руками-лопатами. Рубаха его Андрея впечатлила: какая-то немыслимой расцветки сирийская парча с черной тесьмой мученика-анархиста, перетянутая витым шнурком a la russe.

– Убью! – рыкнул хозяин. – Ей бо, убью!

Еще одним движением могучей лапы хмырь был вброшен на тот же диванчик и представился:

– Савва.

Савва оказался бродячим художником, по причине изгнания женой. И пусть бы с того, что пил или денег не зарабатывал. Просто он назвал ее Пенелопой, вот… Савва развел дланями.

– Нишкни, – сказал хозяин.

Стягивался народ и кухня все больше делалась похожей на аэропорт при нелетной погоде. Кто-то курил, сидя на подоконнике, помаргивая красным огоньком, и стряхивал пепел в открытое окно. У Андрея в руке мистическим образом оказалась чашка с горячим чаем – такая тонкая, что и держать-то ее было боязно.

– …Это как же понимать? – надрывался в толпе тягучий голос. – Это я живу, обрастаю семьей, дитями, а потом, как в банальной книжке… приходит ко мне, пришельцу, добрый дядя, объясняет мне мою истерическую миссию, и вот счас все брошу… мол, птичка, летим со мной, там много вкусного?

– Уточняю, – рявкнул хозяин. – Ты сам сюда пришел. И вообще, и в этом мире можно найти, чем поразвлечься. В "горячую точку", к примеру, полезть. Или там в пожарники. Или продолжать бегать по лесам с толкинистами и древесиной. Так что сам решай, не маленькай. А объясняю я что-то исключительно по доброте душевной. (Тут все грохнули.) Чтоб ты с первого шага не навернулся.

– А какие гарантии, что ты меня там сразу кинжалом в спину не ткнешь?

– А на фиг? – ухмыльнулся хозяин. – Ты ж уже моего чаю нахлебамшись.

Дружно разбилось несколько чашек, кто-то стал проталкиваться к раковине.

Как-то боком в кухню ввалился тощий паренек в распахнутой на груди ковбойке, под левым соском тоже виднелся ястреб, только скукоженный, маленький еще – словно неоперившийся птенчик. Среди гвалта хозяин протолкался к пареньку, они обменялись неслышными словами. Хозяин радостно воззрился на Андрея: ага, ты-то мне и нужен. Подошел, вынул у него из ладони чашку и стал деловито закатывать рукав на освободившейся руке. Андрей дернулся.

– Барышня ты моя кисельная, – ощерился хозяин. – Сидеть!

Каким-то орудием (кухонным ножом?) он разрезал Андрею руку, молодой подставил миску. Андрей пялился, словно во сне, не понимая, бежать ли, и мысли, зачем это с ним делается, были прямы, как палка, и столь же дубовы. Андрей поклясться был готов, что все совсем не так, как представляется.

Миска наполнилась. Молодой исчез.

– Перевяжите его, – бросил хозяин, отворачиваясь. Возможно, у него были дела поважнее. Перевязали плохо. Кровь проступала сквозь бинт и опущенный рукав, и Андрея вело. Подскочил Савва. Стал что-то кричать, рвать бумажные упаковки бинтов. Андрею сделалось смешно. А кухня медленно проваливалась в песок, и только ясно светилась проведенная по полу мелом, прямая, как клинок, черта.

31.

Сёрен нашла в роднике украшение.

Родник прятался в глубине зеленых покатых холмов: круглая чаша, выложенная по краю замшелыми валунами, между которых с легким клекотом убегал в крапиву тоненький ручеек. В середине придонные травы расступались, и солнце просвечивало насквозь хрустальную, чуть рябящую воду, а на золотом песке лежала, откинув полузасыпанную прорезную цепь, восьмиконечная звезда. Или цветок. Крупный, с ноготь большого пльца Сёрен камень, обведенный двумя кругами из мелких граненых камушков, и раскинутые лучи. Сквозь чистую воду камни сияли винно, и зелено, и ало, а иногда слепили, как подсвеченные солнцем белые облака. Наклонившись над источником, Сёрен застыла, не дыша, не замечая, что край темно-синего грубого плаща попал в воду. Потом девушка опустила руки в родник, вода раздробилась, обожгла холодом, точно руки отсекли по запястья. Но волшебная игрушка легла в ладони и, отекая влагой и сиянием, поднялась на свет. Камни были живыми. Они смеялись навстречу солнцу, а бронза цепи была тусклой, как песок. Сёрен поднесла звезду к глазам. Она никогда не видела такой. И дело было не в дороговизне камней и изяществе оправы…

Забыв пустые ведра, легко, как семечко одуванчика, понеслась девушка к дому.

– Бокрин! Гляди, что я нашла! Бокрин…

Он сидел у стены омшаника, лицо было серое, а коричневый джупон резко выделялся среди зеленой травы. Лицо было спокойное, и только от уголка рта сползала струйка слюны с налипшим песком. И две бурые полоски под ноздрями. Звезда упала Сёрен под ноги.

Может, случилось бы еще что-то страшное, если бы Сёрен стала хоть что-то предпринимать. Но она тупо стояла на коленях посередь тропинки, не замечая вередящих камешков. Смотрела, как Бокрин прислоняется к обомшелой стене, свесив голову, упираясь в грудь подбородком, а над ним накручивает круги золотистая звонкая муха. Сёрен отгоняла ее рукавом. И вздрогнула, когда худые крепкие руки легли ей на плечи. Повернулась, утыкаясь лицом в жесткую куртку Лэти, и разрыдалась.

– Встань, девочка, и проверь, не пропало ли что-нибудь в доме. Стой! – он схватил Сёрен за руку. – Идем вместе.

Она оглядывала земляной пол, прогоревший очаг, брошенный под лавкой недоплетенный короб и нагло гуляющую по столу курицу… Лэти успел слазить на горище и порыться в чуланах, потом сосредоточенно вышел во двор. Сёрен выгнала курицу и разрыдалась над корзинкой для вышивания.

– Сёрен, иди сюда! – позвал ее Лэти через окно. – Что это, Сёрен?

Она с недоумением смотрела на звезду из мелких камушков, сверкающую на его ладони. Она и была величиной с ладонь – вот странно. Сёрен отерла рукавом набегающие слезы.

– Нашла… я… в роднике.

Она вспомнила, как четыре дня тому Лэти уговаривал Бокрина переселиться в поселок. Ей велели уйти, и она бегала к роднику, долго созерцала в хрустальной воде пляску то ли мальков, то ли золотистых солнечных чешуек. А потом вернулась. Они все еще спорили. Сёрен не хотела подслушивать, получилось случайно. Бокрин не желал идти к соседям, с которыми поссорился когда-то в большой мере из-за нее, Сёрен. Потому что она не была похожа на других. Бокрин был для нее всем: и дядей, и отцом, и наставником, и другом. Тогда, когда Сёрен попала в его дом, Черта была далеко, за много-много конных переходов от долины. А потом все приближалась. Сегодня достаточно бежать ей, Сёрен, какие-то полчаса… у нее крепкие ноги. Только вот Бокрин взял с нее клятву никогда не ходить туда, и она честно слушалась. А он… Лэти появился в их доме примерно тогда же, когда Бокрин подобрал девочку. Лэти был пограничником, и даже больше: проводником – из тех немногих, кто уходили в Черту – и могли оттуда вернуться. С детства Сёрен помнит его пепельные волосы, собранные на затылке и перехваченные кожаным ремешком, помнит темное, точно опаленное нездешним огнем лицо, помнит запах от жесткой куртки: кожи, дыма, травы… и чего-то еще, чему она никак не может подобрать названия. За Черту обычные люди не ходят даже в страшных снах. От Черты бегут. Редкие цепочки беженцев шли и шли. Уже тогда. И их делалось все больше. Черта придвигалась. Иногда надолго замирая, а иногда слизывая разом целые варсты. Беженцы спешили, беженцы везли на телегах, несли на себе детей и скарб, гнали живность. Редко останавливались на ночлег. Говорили, Черта сжигает все на своем пути. Говорили, это вечный раскаленный песок, который тянется на много дней, а за ним – все как у нас. Только жизни нет… Говорили… Бокрин привечал подорожных. Делился последним. Потом какой-то не в меру ретивый парень попытался завалить Сёрен, голенастую девчонку, на сено в омшанике. В спину парню воткнулись вилы. Не до смерти. Больше Бокрин в дом никого не впускал. Даже с детьми. Иногда появлялись кучки мародеров, мелкие банды. Бокрин встречал их напряженным самострелом. И, может быть, чем то еще, потому что, честно сидя в чулане, Сёрен видела сквозь щели запертой двери странный свет.

Один раз их чуть не пожгли. Легче всего было, когда в доме ночевали пограничники. Эти умели защитить. А поселок огородили частоколом. Сёрен разглядела, когда бегала покупать соль. Взрослая, она никого не интересовала. Про вражду можно было забыть.

– Уходи, Бокрин, – твердил Лэти. А тот только упрямо крутил заросшей черным волосом головой. Все чаще среди темного мерцала седина. Бокрина нет. Еще сегодня утром был, а сейчас нет.

Тихие, как осенний дождик, слезы текли по щекам и капали на грубую копту на груди.

– Умер, стал быть, – деревенский староста по-петушиному подпрыгнул. Был он весь кривенький, облезлый, щетинистый, косноязычный. Подпрыгивал и чесался, глазки сочились гноем, а язык как-то нервно метался по губам. Сёрен в который раз подумала, как не похожа на здешних: пегих, рыжеглазых, кособоких. Чернявая, с синими камушками глаз, смуглая и тощая. Староста опять облизнулся. Сёрен вспомнился тот парень, что зажимал ее в сарае, шепча: "Тебе хорошо-о будит…" Не было у него настоящих слов. Вот и у старосты… – Убили, а?

– Нет, не убили. Умер. От сердца.

– А-а, – староста ковырнул большим пальцем ноги спекшуюся грязь. – Селись. Пол улицы, считай, пустует.

И указал вперед немытым перстом. Сёрен, приказав Грызю сторожить имущество, долго ходила между домами. Выбирать было особо не из чего: если и оставили что беглецы, все было растащено радивыми соседями. Она выбрала дом с целой крышей, садом из трех груш и вишни и маленьким огородом за ним. Лето случилось диковатое – не из-за Черты ли?: то не в меру жаркое и ветреное, то обрывающееся дикими грозами, оттого зелень казалась замученной, квелой и жалкой, только кустились лопухи и почти в рост Сёрен крапива. Но в огороде выбранного дома сизые низкие кустики земляного дерева не были поедены пасленовыми жучками, и сарай оказался справный, и погреб, и Сёрен вздохнула, поняв, что не станет искать ничего лучшего. Лэти строго наказал ей из поселка не выходить и к усадьбе Бокрина не подыматься, обещал вернуться через два дня на третий. Сам он с девушкой в поселок не пошел. Оттого было при Сёрен вещей немного: сколько смогла унести в заплечной суме. И еще вся живность: две козы, курица и старый Грызь. Вроде как собака, с бельмом на левом глазу, клочкастой, усыпанной репьями шерстью, но с могучим загривком и широкими плечами, а становясь на задние лапы, передние свободно клал на плечи Бокрину, тот же был выше Сёрен на две головы. Грызь отлично справлялся с выпасом скотины, которой когда-то у Бокрина бывало побольше, а как-то лютой зимой в схватке один на один задавил забредшего на подворье волка. Где ж ты был, старый, когда убивали твоего хозяина… Мешок Сёрен складывал пограничник, у ней самой все валилось из рук, а когда попробовала – набрала всякой ненужности, едва не мышей из опустевшего мучного ларя. Лэти выбросил все и сложил наново: муку в холщовом мешочке, запасную одежду, сувой зимнего, небеленого еще полотна… Надел на шею Сёрен найденное украшение. Велел не снимать. Сёрен сразу как-то сгорбилась под его тяжестью, цепь натирала шею, и пришлось обмотать льняной полоской под нею. Звезда, спустившись низко, колола под рубахой живот. Одежда вообще была бесформенной – чтоб не цепляли деревенские парни, но волос Сёрен не спрятала, только закрутила в тугие узлы за ушами.

Руки Сёрен исполняли привычную работу, душа спешила за руками, избавляя от горьких мыслей, и в какой-то миг девушка поняла, что работает так, словно ей предстоит вечность жить в этом доме, на этой земле, словно Черта не дышит жарким ветром в затылок и зори на закате не делаются кровавыми. Она подправляла плетень, подсыпала и утрамбовывала земляной пол и разбрасывала полынь от блох; она смолола на ручной мельнице овес и развела опару, а оглядывая ставни на доме, разукрашенные когда-то маками, решила подновить облезшее. Со стеблями беды не было – надери крапивы да вывари впрок, подбавь льняного масла, оставшегося на дне горшка, упроси снестись курицу – и знамень, сколько душа пожелает. Для лепестков пришлось побегать. Красный камень зоркие глаза Сёрен углядели у северных ворот поселка, сушеные ягоды калины, спасибо Лэти, отыскались в вещах. Остановка была за малым. Сёрен покопала в садике под грушами, потом рядом с земляными деревьями… Лэти строго настрого запретил ей отлучаться не то что от поселка, из дому пореже выходить. Но все же Сёрен исхитрилась, сыскала под срубом заброшенного колодца червячков, из которых вываривали стойкую красную вапу. Накопала под взглядом любопытной соседки, сколько нужно, растерла, добавила толченой калины и поставила в печь на угли преть вместе с камнем. Когда на дне горшка с палец оставалось густого варева, вынула, остудила, вбила желток – ну, обойдется сегодня лепешкой, и так-то курица несется сутки на двое. Теперь следовало вымыть ставень, чем Сёрен и занялась. Солнце жарко согревало спину.

Плеск и радостный детский смех заставили девушку выронить мочало. Держась за ставень, она повернулась. Прямо напротив окон стояла на пыльной улице женщина: стояла, грызя губы, гордо выпрямившись. Еще бы – если к плечам ее был привязан куском рядна годовалый примерно мальчишка. Лобастый, белобрысый и крепкий, он крутился, как ветряная мельница, и заливисто хохотал. Платье его матери было забрызгано по подолу грязной водой. Сёрен поняла, что женщина едва сдерживает слезы. Незнакомка была простоволоса, соломенные пряди закручены короной, одежда нездешняя, может, даже городская, в руке тощий узелок. Соседка из дома напротив, только что потребившая против нее щелок для жучка, веселилась, аж приплясывала над плетнем. Сёрен, задохнувшись от ярости, запустила в бабу комком земли. Попала. Соседка схватилась за глаз и с плетня исчезла. Сёрен, испытав жгучую радость, не задумываясь сейчас о последствиях своих поступков, подбежала к незнакомке. Разглядела синие гордые глаза. Мальчишка за спиной у женщины притих, задумчиво оглядел Сёрен и надулся.

– Идем! Идем ко мне, – Сёрен схватилась за горячие щеки, начисто пренебрегая предупреждениями и Бокрина, и Лэти. – Идем, я дам вам хлеба. Тебя как звать?

– Сольвега, – почти прошептала женщина и теперь заплакала.

32.

Старая лестница не просто скрипела – издавала жалобные стоны каждой своей щелястой ступенькой под молодыми сильными ногами, готовая скорее рассыпаться в пыль, чем позволить подняться на чердак двум студентам – хозяину дома и его легкомысленному приятелю. Приятель этот, скользнув небрежно рукой по перилам, от чего посыпалась труха, оглушительно чихнул и чихал почти не переставая, так как облака пыли заполонили воздух.

Лестница упиралась не в чердачную дверь, как можно было подумать, а в темную картину в тусклой раме, занимающую весь простенок. Выписана была картина в темно-синих и зеленых тонах, но от старости почернела и покрылась патиной, отчего невозможно было понять, что изображено. Гостю отчего-то подумалось, что старинный город – с еще более узкими и извилистыми улицами, чем те, к которым он привык – возможно, именно так двести лет назад выглядела столица. Возле картины жутковато было находиться: возникало ощущение, что мир, где они живут, не единственный, что вот они – ворота, в прошлое или еще куда. Парень потряс головой.

– Это то самое? – спросил он у хозяина, разглядывая картину в упор и вдыхая странноватый запах – не то пыли, не то позолоты и красок, которые сами были сейчас почти пыль. – Как это у тебя вышло?

Хозяин, высокий молодой человек в белой рубашке и узких тувиях, заправленных в сапоги, пожал плечами. Плечи были широкие, небрежно отброшенные волосы – черные и густые. В нем вообще чувствовалась порода.

– Юрок, ну я, правда, не понимаю, – возмущался гость. – Мама твоя покойная – героиня, спасительница Кромы… несмотря на… п-профессию, – приятель осторожно глянул на Юрия. Взбучки не последовало, и он рискнул продолжить: – И отец был купцом не из последних. А за деда ты не ответчик. Вступил бы в гильдию – большие дела б вершил! А ты краски смешиваешь…

Радетель в недоумении запустил руку в пшеничного цвета гнездо, которое представляли его волосы. Похоже, гнезду этому не раз доставалось.

– Моя прачка пропала.

– Это причина для трагедии? – студиозус весело засмеялся.

– Ты ее не видел, Регин. Идем.

Не обращая внимания, следует ли за ним приятель, Юрий вошел на чердак, где из щелей между черепицами пробивались, плавали среди стропил косые и пыльные солнечные лучи. Отодвигал и переставлял повернутые лицевой стороной к стене холсты. Нашел то, что искал. Когда Регин пробрался через заполнившую чердак рухлядь, то оказался лицом к лицу с полотном, на которое как раз легло солнце – и остолбенел. Краски не яркие, но живые, обрисовывали кусочек берега, скользнувшего в воду, лозовую ветку, воздух… но женщина, стоящая вполоборота, отводя ото лба налипшую русую прядь… капельки пота на загорелом лице, улыбка – доверчивая, милая… Регин попятился.