Текст книги "Радуга (Мой далекий берег)"

Автор книги: Ника Ракитина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 18 страниц)

Пока они разговаривали, ветер окреп. Он нес тяжелые тучи к дому Старой Луны. Туда же, как на неслышный зов, влеклись вдоль земли со всей Кромы крутящиеся песчаные веретена. Это значило, что вниз спускаться не стоит. Песчаные стражи начали свою охоту.

Тучи сопротивлялись ветру, провисали, царапая подбрюшьями коньки крыш, хватались за шпили и флюгера. Внутри них, словно пробуя силы, порыкивал гром. Кот волновался, дергал кончиком хвоста, то и дело оглядывался на государыню. А она медленно, но упорно продвигалась по крышам на полуденный закат, к городской стене: ломая ногти и ссаживая ладони о края черепиц, взбиралась на гребни; сползала, цепляясь за трубы и выступы; где могла, обходила по краю скаты; ныряла под слуховые окна; перелезала через желоба. Укрытый сверху плащом Микитка дремал, ткнувшись носом в теплые завитки на ее затылке.

Вот и последний скат, похожий на чешуйчатого медного дракона. Под ним тесная, словно щель, улица, и за ее второй стороной городская стена. Рыжий прыгнул изящно, без разбега, взметнув апельсиновым хвостом, словно показывал: "делай, как я". Государыня села, упираясь ногами в желоб, глубоко дыша. У нее кружилась голова.

Рыжий подождал, вернулся и, громко урча, потерся о ее руку: "давай же!" Она встала. Взглядом смерила расстояние и прыгнула. Повисла на желобе, до искр в глазах ударившись коленом, но: цепляясь, взбираясь, подтягиваясь – ногтями, пальцами, локтями, коленями, отползала от предательского края. Прилегла, держась за живот. Проснувшись, во весь голос засмеялся Микитка.

Выбив локтем стекло в слуховом окне, Бережка отодвинула задвижку и влезла на чердак. Рыжий прыгнул следом. Принюхался, шевеля усами. Чихнул от запаха пыли и близкого дождя. И гордо направился вниз. Похоже, бывал кот здесь не первый раз, потому что уверенно вел государыню по натертой воском, с точеными балясинами лесенке сквозь хозяйскую спальню и ниже, в ухоженную – только что не вылизанную – кухню. Собственно, весь дом, похожий на тесную башенку, и состоял из этой кухни, спальни над ней, чердака и, возможно, подвала.

В кухне было тепло и сухо. Пол пригнан кирпичик к кирпичику, из серебристых ясеневых панелей выступал полукруглый очаг, на полке над ним звонко тикали часы: деревянный шалашик с костяным циферблатом. У очага аккуратно сложены небольшие мехи, кочерга, щипцы для разбивания углей. Горел, потрескивая, огонь. Блестела медная посуда. В стрельчатое с цветными стеклышками окно стучали редкие еще капли.

Хозяин, отдающий должное то ли раннему обеду, то ли позднему завтраку, уронил ложку и локтем сбил прислоненный к креслу костыль. Задрожал, вспотел: прилипли ко лбу редкие волосики. У очага, зажимая рот рукой, застыла хозяйка.

Рыжий, как ни в чем не бывало, кинулся облизывать ложку.

– Воды дайте, – попросила Берегиня.

Хозяин обрел дыхание. Резво подковылял, стал освобождать государыню от ноши:

– Иди, детка. Иди к деду.

Микитка охотно полез к нему на руки, ухватился за вислый нос.

– Садитесь, матушка. Велга, дура костлявая! Помоги госпоже!

Только сейчас государыня заметила, что на правом колене расплылось кровавое пятно. Рухнула в жесткое кресло.

– На, детка, кренделька, – ворковал хозяин. – Мокренький? Пошли на горшок.

– Микитка ням!

Кот ушел за этими двумя. Хозяйка принесла коробку и полотняный бинт. Она была действительно костлявая и очень высокая, из глазниц цепко посверкивали глаза. Но руки оказались добрыми. Велга подсунула под спину Бережке подушечку. Разрезав и оборвав с колена окровавленные лоскуты, разбавленным вином промыла ссадину. Вынула из коробки и замешала на вине кашицу из сухих кровохлебки и подорожника, добавила меду, обмазала смесью колено и натуго забинтовала. Остаток вина подала Берегине:

– Не бойся, не повредит. На каком месяце?

– На втором, – Берегиня мелкими глоточками тянула вино. Колено ныло. – Мне выбраться отсюда надо.

Хозяйка кивнула. И вдруг горячо зашептала, обнимая ее колени:

– Отпусти ему. Довгяла незлой. Он из-за меня в тихари пошел! Ты же всем светишь, прости-и!..

– Прощаю.

И покачнулась, потому что под рубашкой на самоцветной звезде лопнул очередной камешек.

Велга устроила Микитку Берегине за спину и сжала руки под передником. Сказала, жалеючи:

– У нас оставь. К дочке снесу – среди внуков затеряется. Кто их когда считал…

Государыня улыбнулась. Прикрывая мальчонку плащом, велела ему:

– Тихо сиди.

А Микитка и не мог бы подать голос, даже если бы хотел: так напихал сладким кренделем рот.

Рыжий потерся у ног Велги, помурлыкал. Можно было идти.

Да и идти недолго – рукой подать до калитки в крепостной стене. Калитку подпирали стражники, то и дело поглядывая на чреватое грозою небо.

– Куда собрался? – неприветливо спросил один.

– За рыбкой, за рыбкой, – залебезил Довгяла, кивая на удочку и корзину в руках у Берегини. Она ссутулилась, ниже опустила голову в наброшенном капюшоне. Кот замер под крышкой.

Второй стражник, томимый скукой, был не прочь поболтать:

– Тю, и дурак ты, тятя. Счас как польет!

– Так на дождь самый клев.

– Домой ступай. Никого не пускаем сегодня, только по особым грамоткам.

– Так у меня особые, – зажав костыль подмышкой, Довгяла сунул в руки стражников по серебряной полушельге. – Очень рыбки хочется…

Разговорчивый стражник хмыкнул:

– Уговорил!

Противно заскрипел отпираемый замок.

Государыня перекинула негнущиеся ноги через борт лодки и, опершись рукой, встала на раскисший берег. Поправила капюшон, чтобы на Микитку не капало. Поклонилась Довгяле:

– Спасибо. Но как ты возвращаться будешь?

Он смущенно крякнул:

– Подожду, пока стража сменится. И впрямь рыбки половлю. А то сараюшка у меня есть, денечка три там пересижу…

Он оттолкнулся веслом от берега. Тучи неслись низко, задевая ракитник. Брызгали дождем. Время от времени вспыхивали в стороне Кромы туманные лиловые молнии.

Берегиня поставила на землю корзинку с котом. Рыжий высунулся из-под крышки, повертел башкой, оглядывая серый неприютный мир, и спрятался снова. Идти пешком он, как видно, не собирался. Берегиня вздохнула.

Первые шаги по раскисшему проселку дались трудно, но потом она разошлась и прибавила шаг, тем более что дождик поторапливал. Сперва Берегиня пробовала держаться под растущими вдоль дороги кустами бересклета, жимолости и акации, но порывы ветра стряхивали с веток целые ведра воды, и, чтобы не промокнуть насквозь, лучше уж было идти под моросящим дождиком, вялым и нестрашным. Изголодавшаяся по воде земля глотала его охотно, отзываясь теплым паром, ноги взрывали сырую корку, а внутри песок все еще оставался сухим.

Переемное поле тонуло в серой мути и казалось бесконечным. Дальний, похожий на сизые всхолмия лес за два часа как будто даже не приблизился. Несмотря на дождь, государыня вспотела и все чаще вытирала лоб свободной рукой; перекладывала корзину, вроде и не тяжелую, из руки в руку тоже все чаще. А потом вовсе поставила и наклонилась, пережидая, пока перестанут лопаться пестрым фейерверком камушки в украшении-звезде. Они разлетались, щекотно кололи кожу под рубашкой. Наконец звездопад окончился. Костяшками пальцев Берегиня протерла глаза. Микитка благополучно все проспал и тихо тепло сопел за правым ухом. Рыжий в корзине тоже не шевелился: справедливо опасался, что выставят на дождь.

Около полудня женщина устроила привал. Солнце, прорвавшись сквозь тучи, заставило росу гореть на остриях травы. Государыня сидела, блаженно вытянув ноги, любуясь игрой радуг в капельках воды. Росинки обсадили травы, высветив каждую ворсинку на их изумрудной, малахитовой, моховой поверхности. Простым земляничным листком с хрусталинками росы по зубчатому краю можно было любоваться бесконечно. Рядом, сбивая воду, оставляя темные прокосы на изумрудной зелени, носился, как оглашенный, Микитка. Государыня накормила его и выпустила поразмяться. А сама жевала хлеб, запивая молоком из тыквенной долбленки, которую сунула ей в корзину Велга. Рыжий, подергав треугольными ушками, тоже выбрался на свет и, полизав молока, разлегся у Берегини на больном колене. Стало тепло и тяжело, но прогнать Разбойника не получалось.

Медленно капала вода с клена над головой. Солнце, упав на капельку между густыми темными листьями, вдруг зажглось синим и оранжевым, пронзительно и чисто, и Берегиня навсегда запомнила этот огонь.

У нее наконец выдалась минута рассмотреть пострадавшую «звезду». Пустотой оскалился всего десяток гнезд, куда меньше, чем ей со страху показалось. Государыня подумала, что надо бы подобрать и вставить подходящие по оттенку камни… а то украшение выглядело теперь уж слишком сиротливо. Едва ли еще какое порождение пыли купится… Берегиня передернула плечами. Она до сих пор не понимала, откуда знает, как справиться с пылевой ведьмой, и что ту привлечет «звезда» и удержит осина. И чего же крамольного было в ее мыслях или намерениях, что опять полопались камешки? Что тяжело идти, грязь липнет на сапоги комьями, и вот бы в тучах просвет над головой, хоть маленький лоскуток, чтобы совсем не промокнуть? Когда-то вроде умела такое сделать… Берегиня вздохнула. Она, видимо, действительно когда-то умела многое, хотя теперь это больше похоже на сон. У той же Сольвеги, да что там, Сёрен колдовского умения больше, чем у нее. Берегиня вспомнила, как однажды проснулась в детстве и долго лежала, пробуя понять, сон ли ей был, или она действительно спускалась по лестнице, не касаясь ногами ступенек. Так и не знает до сих пор. А еще припомнилась тучка, которая в самый жаркий полдень держалась над головой, навевая прохладу в пути…

– Микитка! – окликнула она и наконец стряхнула Рыжего с колена. – Пора идти!

С каждой пройденной варстой колено давало знать о себе все сильнее, к ней прибавилась боль в спине. Государыня стиснула зубы. Да еще навалился зной. Парило. Небо разделилось в зените надвое, за спиной плавали тяжелые кучевые облака, в них время от времени напоминал о себе ворчанием гром. Мухи и оводы, разведшиеся непонятно откуда в последнее время, так и норовили прилипнуть к потному лицу. Убаюканный дорогой Микитка хоть был укрыт капюшоном. А корзина с остатками провизии и котом, не пожелавшим идти своими ногами, все сильней оттягивала руку. Берегиня вытерла пот со лба, оставив на нем грязное пятно, сдула упавшие на лоб волосы. И вдруг, уронив корзину с возмущенно взвывшим Рыжим, резко развернулась боком по ходу проселка, выхватив и выставив перед собою меч. Вихрь пасти, мосластых лап, взметнувшейся пыли и щенячьего визга недобрал какой-то сажени. Громадный клочкастый волчара захлебнулся лаем и дернулся, пробуя подползти. За ним тянулись, мараясь в грязь, хвост и задние лапы.

– Грызь! Грызь, назад!! Не бойтесь…

Седой, дочерна загорелый мужчина бежал за собакой, и серый плащ хлопал у него за плечами. За седым едва поспевал молодой фряг, по-заячьи выбрасывая тощие ноги.

– Он не укусил?..

– Лэти…

Пограничник с государыней потянулись навстречу друг другу, но это длилось всего лишь мгновение. Сняв с плеч сумку с гукающим Микиткой, Берегиня осторожно передала ее Хотиму Зайчику. Ребенок тут же с воплем "Киса!" потянулся к свежеиспеченным фряжским усам. Рыжий, вылезши из корзины, принялся обнюхивать "коту"-самозванцу ноги. Лэти с Берегиней присели на колени по обе стороны повизгивающей собаки. В слабеющем голосе овчара звучало умиление. Он все старался потереться лбом об руки государыни.

Лэти ощупал беспомощные задние ноги старого пса. Вздохнул. Полез за мечом:

– Отвернись.

Берегиня покачала головой. Положила псу на лоб узкую ладонь. Лэти отошел и сам отвернулся.

– Ответь мне, – спросила она тихо. Пес, извернувшись, лизнул ее руку. Государыня посидела какое-то время, точно прислушиваясь. Потом закрыла собачьи глаза:

– В моем вырии тебе найдется место.

Старого Грызя похоронили, как человека. Хотим с Лэти-пограничником подняли на клен коченеющее длинное тело, привязали. Раздвинули ветки на восток, пожелали счастливого пути. Государыня и Рыжий с одинаковым выражением смотрели на это снизу, только Микитка радостно заливался смехом, ловя губами собственные пальцы.

Привал они устроили почти сразу. Перебрались через придорожную канаву и за кусты.

– А что через поле нас далеко видно – так и нам видно, – пробурчал Лэти и занялся костром. Хотим Зайчик разворошил чужую копешку и набрал изнутри сухого сена. Хватило и на розжиг, и прилечь. Фрягу досталось кашеварить и присматривать вместе с котом за Микиткой. Лэти размял государыне поясницу и ноги, старательно обходя больное колено. Только сейчас она разрешила себе почувствовать, как ноет каждая косточка после ходьбы и, особенно, сумасшедшего лазанья по крышам, и только постанывала под умелыми руками Лэти.

– Черта уйдет – без дела не останешься, – пробормотала сонно. Лэти застыл.

Шумно сглотнул, встряхивая руками. Стянул с государыни и положил к костру сушиться сапоги, развесил на сучке обмотки. Намазал потертости на ступнях мазью с запахом болота. Прикрикнул на Хотима:

– Да каша будет?

– Мне что, в котел залезть? – огрызнулся тот, но все же подкинул веток.

– Лэти, не ври, – сказала Берегиня. Рыжий согласно муркнул.

– Ушла Черта. За Алатырь-камень ушла, была там двадцать лет назад наша застава.

Государыня медленно присела.

Лэти же отер пучком травы зеленые от мази пальцы:

– Сам не верю. Вот. Задержались оттого. А вы?

Берегиня рассеянно почесала за ухом Рыжего. Алатырь-камень – это ж вон где, на самой границе выеденных Чертой фряжских земель. Потом, потом она заставит Лэти рассказать все подробно. Как там, что… уцелели ли дома… возвращаются ли люди… Пыльные Стражи, те рядом с Чертой не живут. Не живут – и все. Разве после Ночи Разбитой Луны.

– Пить дай, пожалуйста.

Пограничник столь же рассеянно, как Берегиня чесала кота, протянул ей баклажку. Посмотрел вопросительно. Она в нескольких словах пересказала ему, что узнала от аптекаря Мартина и как выбиралась из Кромы сама.

– Ранен кто-то.

– Да уж, – Лэти покосился на левое плечо. – Сейчас-то полегче. Так будет каша?!

Зайчик подпрыгнул и едва не опрокинул котелок:

– Нехорошие вы. Уйду я от вас.

– Это он от Андрюхи нахватался, – подмигнул пограничник. – Не обращай внимания.

Уже вечером, засыпая в песчаной яме под сосновым выворотнем, спросила государыня у Лэти про «звезду».

Но он неожиданно уперся:

– Не скажу, и не проси. Не надо тебе пока этого знать. Дитю навредишь.

– По крышам прыгала – не навредила, – отозвалась она ядовито. – И с пылевой ведьмой когда дралась… Лэти, ты пойми, – она нашла в темноте его горячую руку. – Нельзя нам ничего скрывать друг от друга. Война пошла в открытую.

Лэти что-то пропыхтел и выбрался из ямы. Андрей бы выразился: "Молчит, как партизан". Берегине на минуту стало смешно. Потом события дня побежали под веками, и она уснула.

51.

Если золотая священная роща вокруг Хрустального терема была сердцем Берега, то старую водяную мельницу рядом с ней можно было считать предсердием. Там долгие столетия молодые ведьмы оттачивали Искусство, делая его стремительным, изящным и стройным, как паутина в росе, иней, кружево листьев или брызги солнца на воде. После Ночи Разбитой Луны, когда Ястреб с друзьями защищал мельницу и ее обитательниц от нападения науськанных Пыльными беженцев, ведьмы оставили это место, и оно стало пользоваться дурной славой. Нападавшие частью сожгли ее еще тогда, частью она сама обветшала и стояла заброшенная, зарастая пустырником и бурьяном, особенно густыми и высокими в местах, покинутых людьми. Проселок к ней покрыл молодой березняк и рябинник, лишь несколько звериных тропок вели к покосившимся воротам: звери помнили крепче людей, особенно огород. Водяное колесо рассыпалось трухой, запруда развалилась во время первого же весеннего паводка, а потом вода ушла, и по руслу с торчащими камнями бежал, ныряя в пахучие крапивные заросли, тонкий коричневый ручеек. Внутренний двор завалило обгорелыми бревнами: пожар бушевал тут долго, когда люди ушли, запах сырого пепла ощущался даже сейчас. По холмам, оставшимся от надворных построек, цвели буйные заросли голубого цикория, лилового шалфея и коровяка с остроконечными и крупными желтыми соцветиями. Жилые клети пожар пощадил, если сменить несколько нижних подгнивших венцов, да вставить новые рамы и двери, хором простоял бы еще лет сто. Там и обосновался со своими людьми Ястреб.

Стараниями молчаливой и хмурой Сольвеги (отчего отданные под ее начало спасенные девицы двигались втрое быстрее) горницы приобрели вид жилой и даже уютный. Проветренные, просвеченные солнцем, убившим привкус плесени, пахли смолистым деревом начисто отскобленных полов и развешанными под потолком травами. Ястреб не мешал Сольвеге надрываться в работе и ни о чем не расспрашивал. Она подрядила Андрея и Савву прочистить русло ручья под стеной и устроила в песчаной заводи большую стирку. Понемногу обустраивались. Выставляли охрану: на всякий случай. Ястреб понимал, что едва ли стража кинется за ними в недоброй славы Укромный лес, скорее станет поджидать на опушках, но сторожить велел все равно. Андрей поинтересовался под руку, когда же придут другие пограничники. И получил уклончивый ответ: "Не все пути спрямлять умеют".

Наверху потихоньку приходил в себя Сашка.

А ночью по дому опасным напоминанием о предательстве Сольвеги бродила призрачная Старая Луна.

Ястреб стиснул зубы, но сразу же расслабился, чувствуя, как вымывает из тела липкий страх. Ну, и сколько это будет продолжаться? Видно, до смерти суждено ему пугаться непредсказуемых деяний жены. А государыня спокойно ласкала полированное дерево волшебной прялки, до которой и спьяну-то никто дотронуться не рискнет, не то что в здравом уме и твердой памяти. Тут пограничник в который раз напомнил себе, что его жена – Берегиня. Пусть и почти забывшая ведовство, умершая и воскрешенная, но Берегиня все равно. Он засмеялся. Бережка выпустила золотую нитку, подхваченную из воздуха, обернулась, как птенец, склонив к плечу лохматую голову:

– Что?

– Меня Старая Луна этой прялкой в детстве до смерти запугала.

– То-то и плохо, что не врала, – жена сердито топнула босой ногой. – Зачем вы ее сюда тащили?

– Это еще посмотреть, кто кого тащил… – пробормотал Ястреб. – Они вместе с этой прялкой прямо из воздуха выпали. Конечно, сам не видел, врать не буду. Но эти в один голос твердят. То есть, Сёрен, Андрей и Сольвега с Сашкой. Тот, правда, без памяти был…

– Дурное дело нехитрое, – буркнула Берегиня. Неясно было, относится это к беспамятству или способу перемещения.

– А что, лучше в плен сдаваться?

Она покусала нижнюю губу, задумчиво хлопая ресницами. Перевела взгляд на медленно вращающееся маховое колесо, качание лапы под незримым башмачком. Постучала ногтем по молниевидной трещине, рассекшей зеркальце судьбы. Резко выдохнула.

– На Сольвегу не стоит злиться. Если Старухе что-то взбрело на ум, своего добьется. А другим только кажется, что она под их дудку пляшет. Сёрен за эту прялку посадить, надо же!..

Прялка с невинным видом покряхтывала в углу.

– Ты ей это скажи! – Ястреб со стоном втянул воздух. Старшему Крадоку досталось-таки под ребра древком протазана, в горячке боя на болоте не заметил, зато теперь не то что шевелиться, дышать было больно. – Сперва одна, потом другая… вбили себе в голову, что пряденьем Берег спасут… героини! Теперь клеть с прялкой запираю, ключ прячу. И парней просил приглядывать. Так они ж обе ведьмы. Куда мне против них.

– И чего ж вы меня не дождались? – посетовал Лэти. Он широкими ломтями пластовал свежеиспеченный хлеб. Обычно качество снятого с пода каравая проверяется просто: хлеб кладется на лавку, и на него садится самая ядреная тетка. Если после такого измывательства каравай поднимется снова, значит, удался. С хлебом, что кромсал седой пограничник, такое не проходило. Сольвега пекла из всего, что нашлось в лесу: дикой пшеницы и ржи, овса, лебеды и плесени. Хлеб получился черный и волглый, и пригорел. Но на безрыбье и рак рыба. Лэти от души откусил и блаженно зажмурился. За ним к хлебу потянулись остальные.

– Ага, – как бы про себя пробурчал Андрей, потирая скулу, – дождись тебя – вообще бы пол Кромы снесли.

И вызывающе поддернул каштановый чуб.

На него уставились с интересом.

– А скажи-ка мне, милый ребенок… – ядовито-ласково протянул Ястреб, подлизав с ладони заботливо собранные крошки. – Нет, не про ухо. А чем же ты горожан заставил в драку полезть?

Андрей вдруг покраснел и смутился.

– А ну выкладывай! – громыхнул Крадок.

Была, не была. Андрей набычился:

– Я сказал им: "Давай, кромяне! А то без нас закончат".

Хохот, последовавший за его признанием, описать было невозможно.

Снизу донеслись громкие голоса и дружный смех. Сёрен, сидящая на краю Сашкиной постели, вздрогнула. Рука ее, сжимающая гребень, опала, словно сломанная ветка.

– Почему ты не спустишься?.. – медленно, с усилием выговорил каждое слово Сашка. – Иди.

– Не хочется.

– Ты Лэти боишься?

Сёрен вспыхнула и отвернулась, быстро-быстро мотая головой. Словно галчонок взметнул крыльями. Поднялся ветерок. Сашка прикусил губу. Он лежал на сене, толсто постеленном на широкую скамью, опираясь на высоко поднятую, набитую сеном же подушку, сделанную из нижней юбки Сольвеги. Лицо его было бледным, с россыпью ярких веснушек на носу, светлые волосы сбились и от пота потемнели. Он тяжело дышал и то и дело тянулся здоровой рукой за плошкой с клюквенным соком. Сёрен не уходила.

– Сольвегу не хочешь видеть? – продолжал допытываться он.

– Почему? Нет… хочу.

Она утопила лицо в смуглых, в цыпках ладонях:

– Я сама… виновата… убила паутинника… а то ничего бы не было. Сидели бы… в Кроме… Бережке молоко надо… и ты…

– Глупышка… – парень потянулся к ее волосам. – Иди… я сам как-нибудь.

– Да не верю я, что Сольвега виновата! – выкрикнула Сёрен страстно, повернув к нему пламенеющее лицо. – Вот хоть убей – не верю!!

– Так все… даже я слышал. Вы так кричали! Ты еще отпустить тебя просила.

– Правда, слышал?

– Ага.

Сёрен вздохнула.

– А потом старуха зеркальце к молниям повернула. Вспышка – и темнота. И мы здесь. Не понимаю…

– Ведовство.

– Замолчи! Вот все говорят: "ведовство, ведовство"… да хоть бы что оно исправило!

Сашка, опрокинув плошку на постель и этого не заметив, наконец дотянулся до девичьей щеки, погладил медленно, словно боясь обжечься:

– Я тоже не понимаю. Вот когда меч в руке… – он осекся и еще побледнел, хотя больше куда уж.

– Что?! – Сёрен вскрикнула.

Он дернул углом рта. Тронул мокрое розоватое пятно на постели:

– Меч тоже не подмога. Мне лет десять тогда было. Как раз накануне Имболга, перед Ночью Разбитой Луны. Их, нападавших, много было. Я отбился как-то. Тут стража в цветах Кромы подоспела.

Он говорил твердо, не позволяя себе передышки, чтобы точно уж договорить до конца. Рука Сёрен, так и не решившись остановить его, вздрагивала навесу.

– А потом сотник меня изнасиловал.

– Нет.

– Я потому крученый такой. И бессчастный. Иди, Сёрен.

– Неправда.

Она обняла Сашку, стараясь не задеть раненой руки. Он дернул кривящимся ртом:

– Жалеть меня… не надо!

– Почему? – черные брови поднялись над окольцованными тенью синими глазищами. – Нет постыдного в жалости.

– Ты потом пожалеешь об этом, слышишь? – он попытался освободиться. Он почти кричал: – Любовь – она больше жалости! Это – как самоцветы другому дарить.

– Как? – перед очами Сёрен мелькнул образ найденной в роднике «звезды».

– Любишь Лэти – и люби, – задыхался Сашка. – А меня не жалей!

– Дурак! – Сёрен закусила губу. – Никто тебя не насиловал, понимаешь? А ты десять лет в себе это носишь, как отравленный нож. То, чего не было!

– Уйди, – сказал Сашка. – Нет, останься.

Они были бережны друг к другу. Сёрен – оттого, что боялась причинить боль Сашкиной пораненной руке. А он оттого, что был у Сёрен первым. И оттого, что просто нельзя быть не бережным с женщиной, кровью Берега. Потом Сёрен сменила Сашке постель, налила еще морса и, краснея, убежала.

Парень думал, что Сёрен зря старалась его утешить. Прошлое такое, какое есть, что было, то было, и не перепишешь набело. Только почему-то после сегодня перестало так болеть. Сашка лежал и представлял, что вот пройдет время, Ястреб сделается совсем древним дедушкой, а потом умрет. А через какие-то десять-двадцать лет после него он, Сашка, умрет тоже. Государыня переживет их, как и всех, кто был с нею прежде, и будет жить… но этим вечером Сашка отмахнулся от полынной горечи понимания. Он упрямый. Даже мертвый, даже из вырия – все равно вернется, никому не отдаст ее даже в Костры, когда брак и семья уступают место свободному выбору… и многие, вот диво, выбирают там себе пару на всю оставшуюся жизнь. Сашка вернется к Берегине. «Алтарь мой, желание мое…» Он уснул, убаюканный этими мыслями, и не догадывался, что произошло то, чего он больше всего на свете боялся и больше всего на свете желал. Пришла государыня.

Знаменить – рисовать.

Вапа – краска.

Дорин Валиенте "Колдовское искусство завтрашнего дня".

Походня – факел.

Коршак – диалектное название крупных хищных птиц – ястреба, коршуна, сокола.

Тул – то же, что колчан.

Лазоревый – алый.

Наследовать "по веретену" или "по прялке" – т. е., по женской линии.

Еще одно из определений ипостасей Берегини, как прядущих людскую судьбу.

Спальню.

Октябрь.

Для хранения лекарственных растений.

В старину вышивки служили оберегами, которые четко делились на женские, мужские и общие.

Золотой кот со стрелолистом в зубах, охранитель брачного ложа.

Мороз.

Спальня.

Автор – Олег Медведев.

Берсень – крыжовник.

Коту Яшке из города Керчи посвящается. Такой он и был.

Латинская пословица: "Или цезарь, или ничто".

Четырехликая Богиня – согласно лунным фазам: Дева, Мать, Старуха и гораздо менее известная верующим Темная Луна.

Жаль, что горе-писаки, поминая «кривой» акинак, таки не знают, что именно символизировал меч у предков. А то от стыда бы умерли.

Шелта – пустынная змея.

Джупон – верхняя мужская одежда.

Бэры – сорт груш.

Запястья – здесь: браслеты.

Блекитное – голубое.

Упелянд – род кафтана.

Гиацинт – разновидность кварца.

Вырий – посмертное обиталище праведников.

Одесную – справа.

Полуденный закат – юго-запад.

Тихарь – шпион, соглядатай.