Текст книги "Радуга (Мой далекий берег)"

Автор книги: Ника Ракитина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 18 страниц)

Если до того они двигались осторожно, то теперь – осторожней вдвойне. Впереди Ястреб, словно на мягких кошачьих лапах – ветка не треснет, не шелохнется сучок. Следом Савва с Соланж – куда подевалась так заметная в городе его неловкость! Замыкали кривопалый Тумаш и чернолицый седой – Лэти. Проводник. Вот так в одно сплелись судьбы судьи, жертвы и палача, снова некстати подумала Соланж, втянула запах сухой листвы, хвои и снега. И дыма. Дымом пахло совсем чуть-чуть. Может, все еще тлела позади брошенная в снег походня Ястреба. Соланж оглянулась: огня видно не было.

– Неласково нас встречают…

Стоило выйти из-под защиты деревьев, как недобрый ветер секанул в лицо снегом, сдирая кожу со щек. Снег пах затхло, как вообще-то пахнуть не может – точно к нему подбавили лежалой пыли из погребов. Соланж зажмурилась, споткнулась и полетела вперед. Савва успел ее поймать, больно прижав складку отвисшего живота. Лэти склонился над тем, что заставило Соланж запнуться. Почти утонув рукоятью, из снежного сугроба торчал меч. Пограничник выдернул его, и все склонились над находкой, повернувшись к пурге спиной.

– Ивкин корд, – ощупав рукоять, вздохнул Ястреб. – Сам ей заказывал, когда в Кроме еще жил, к кузнецу бегал… Вот здесь по крестовине завиток. И рукоять кожей обмотал, чтобы в руке не скользила…

Он скрипнул зубами. В зимней ночи это звучало страшно.

– Сама там, меч тут… – недоумевал Савва.

– И следов никаких.

– А то. Вон как метет.

– А может…

Пограничник с надеждой оборотились к Соланж. Она, закусив губу, помотала головой: сотворять сплетение поиска нынче было, что в ступе воду толочь. Ведьма не чувствовала государыню. Похоже, потуги проводника Лэти, которые Соланж чуяла, также к удаче не вели. Владыки дара были сейчас, как коты без усов: шатает из стороны в сторону, быть бы живу, какие уж мыши! Еще видела себя ведьма осенней птицей, затерявшейся в Чермном море, и вырия не найти. Страшно было ей.

Отряд медленно продвигался против ветра, увязая в снегу, спотыкаясь о кочки, которые тот скрыл, но не сгладил. Метельная темнота вдруг сверкнула парой красных глаз, дохнула горловым рычанием, вонью псины. Перелетев через препятствие и пропахав носом землю, громко выругался кривопалый пограничник. С носа закапала кровь. С одинаковым шорохом из ножен выплеснули четыре меча. Соланж тоже выставила перед животом корд, который ей навязали почти насильно. Своим ведьмовским, не хуже кошачьего, зрением, разглядела старуха и то, чем закусывал волк, и то, обо что споткнулся Тумаш. И завизжала. Волк вскочил и с добычей в зубах исчез в замети. К счастью, зверь был один. Остальные, похоже, успели наесться прежде, а этот оказался то ли слишком жаден, то ли нерасторопен. Лежал и потихоньку грыз… Но кое-что оставалось. Достаточно, чтобы понять, что убили бродяг не волки, а точные удары меча. Рядом с телами обнаружились глубокие следы полозьев, копыт и замерзшие конские яблоки. Сани, или что там было, в сопровождении большого конного отряда, проезжали и разворачивались здесь еще до снегопада, или когда снегу было совсем немного. Отброшенные комья земли, взрытая, измочаленная трава так и замерзли. И поэтому, несмотря на пургу, след читался отчетливо.

Соланж сперва решила, что Ястреб споткнулся, как она или Тумаш, зацепившись за горбыль замерзшей грязи, замаскированный снегом. И лишь когда он согнулся, стоя на коленях, правой рукой зажимая глаза, и прокусив кожаную рукавицу на левой, в сердце стукнуло: беда. Ведьма попыталась отвести его боль. Та крутым кипятком ударила по глазам, и всей многолетней выучки едва хватило, чтобы не упасть самой. Слишком велика оказалась бы обуза: вести за руку двоих. Лэти с Тумашем припали на колени возле Ястреба, в спешке столкнувшись лбами:

– Что?!

Ястреб с трудом освободил рот, рукавица полетела в снег. Он трясся, сжимая зубы, не давая крику вырваться наружу. Старая ведьма лихорадочно ощупывала пространство вокруг них, но никаких сплетений не творилось. Она не чуяла ничего, кроме почти неуловимого запаха гари. Удар, пришедший ниоткуда, был столь же страшен, как весь сегодняшний затянувшийся день.

Соланж, оттолкнув Лэти, заставив Ястреба отвести руку от глаз, на первый взгляд, таких, как всегда (вот разве что слезились), стала прикладывать к ним снег. Пограничник терпел. Даже не вздрагивал, когда талые струйки текли за ворот.

– Идти можешь?

Ястреб кивнул, облизнул прокушенную до крови ладонь.

– Савва! Смотришь справа, – распорядился Лэти. – Тумаш – слева. Соланж, замыкаешь.

Он взял друга под локоть, помогая сделать первые шаги.

Соланж повиновалась беспрекословно. Она чуяла, как пограничники не глазами – глаза мало пригодны в такой темноте – нутром ощупывают пространство вокруг себя в поисках возможной опасности. Шли медленно.

– Вернемся? – спросил Лэти.

– Впе-ред!

Что ж. Иначе нельзя было. Ни слепота, ни боль не могли Ястреба остановить.

По счастью, идти оставалось недолго.

Ночь Имболга опиралась на прогнувшиеся черные ели. Ветер завивал и смешивал лохмотья туч, скрипел стволами, стенал в печных трубах. С разбойничьим посвистом выметал изрытую конскими подковами и рассеченную следами полозьев поляну. Гулял под столбами, возносящими к небу просторный терем; дергал мох, заткнутый между бревнами для тепла, драл солому стрехи и звякал стеклом часто переплетенных окошек. Терем казался мертвым: двери затворены, не шел дым из труб, в окошках не было света.

– Вот… – голос Соланж пресекся.

Глаз выхватил на ступенях крутого заледенелого крыльца редкие пятна – небрежно просыпанные черные цветы.

Скрипнуло под крыльцом. Обожженная невозможной надеждой, Соланж заглянула туда. В просвистанной ветром темноте у корней терема, у одного из столбов, напоминающих огромные куриные ноги, сидела нищенка. Как ребенок, играла с кучкою пыли: пересыпала из руки в руку, с тихим смешком просеивала между пальцами… Выкапывала и засыпала ямки в пыли, что-то знаменила и тут же стирала рисунок. Соланж удивленно созерцала ее наряд: латаная безрукавка на голое тело, гашти на поджатых от холода ногах, как будто – ведьма прищурилась, не доверяя себе – сделанные из перьев. Закрученный браслетом вокруг запястья сухой обломанный стебель. Длинные спутанные волосы, укрывающие плечи и лицо.

– Опоздал, – голос оказался глухой, бродяжка рывком прижала к груди руки, точно ей болело. – Увезли вашу касатку.

– Куда?!

– Свет велик…

– Ты кто?!

Крик спугнул видение. Оно расплылось, погружая ведьму во тьму.

Соланж несильно били по щекам. Потом подняли и удерживали на весу, пока она не смогла стоять самостоятельно.

– Она…там?!

Голос Ястреба резанул.

– Нет. Мара.

Ведьма коротко передала видение, все же сказала про означавшие кровь государыни цветы. Ястреб сидел на нижней ступеньке крыльца. Молчал, не отводя от глаз снежка, зажатого в кулаке. Талый снег слезами катился по лицу.

Они обыскали терем. И огонь небесный не спалил их за кощунство. Терем был пуст и мертв. Следы полозьев и верховых, по которым отряд пришел сюда, уводили в сторону Кромы, но могли свернуть в любом месте и в любую сторону. Соланж думала, что мир и вправду велик, и немало воды утечет, пока они отыщут государыню, если та еще жива.

– На мельницу, – распорядился Лэти.

Почти на выходе из священных рощ, на урвище, пылала наклоненная береза. Огонь лениво облизывал ее ствол, прислоненный к столбу из дикого камня. Огонь слизал с камня мох, открыв пронзительно белую сердцевину. Из-под арки между столбом и деревом змеями кивали огненные языки. Ручейками сбегал в низину талый снег, скворчала затлевшая трава. Рыжее пламя казалось бы радостью в зимней ночи, если бы Соланж не знала, что горит святилище Темной Луны, изменяющей дороги. И ведьма заплакала, понимая, кто была та, с кем она заговорила. Догадаться бы прежде! А теперь вопросы не заданы, и ответы сгорают, скручиваются вместе с ветками, снегом оплывают в огне.

15.

Безумный город скалился выбитыми окнами и вывороченными дверьми. Шаги отзывались в них гулким эхом. Ястреб шел по улице между Саввой и Лэти, чувствуя ледяную твердость булыжника сквозь прохудившиеся сапоги. Город, знакомый до щербинки, до кошачьей шерстинки или синичьей трели, вложенный в картину-ключ, трогающий мягким снегом лицо. Ястреб шел по своей Кроме так твердо и уверенно, что никто бы и не подумал, что он ослеп.

За ночь пограничники успели сделать многое. Успели перевести в Крому с волшебной мельницы ведьм-учениц и переправить дальше, на Ястребиную заставу. Туда же через картину-ключ ушли уцелевшие семьи: бургомистра Хагена и стражников. На заставах было пока спокойно, там не случилось безумия, захлестнувшего Крому. И Черта молчит, не движется, не выплескивает из себя пришельцев и странные вещи. Лэти принес привет от кудрявого бородача Андрея, побратима Саввы. Андрей не пошел с Ястребом, потому как отлеживался после поединка с чужовищем. История вышла по-своему смешная. Когда Андрей месяц назад, не долечившись, вынужден был бежать из Кромы через картину-ключ, то выпал как раз посреди толпы напуганных и взволнованных ратаев. Разбираться в заполошных криках пришлось долго. Не сразу и понять удалось, что из Черты выбралось и быстро-быстро поползло под горку воняющее земляным маслом что-то. Вместо ног у него были колеса, замкнутые железной суставчатой полосой; туша овальная, а из туши косо торчал то ли длинный нос, то ли водосточная труба с нашлепкой на конце. Чужовище катилось, никому зла не делало, но все равно все встречные-поперечные порскали в стороны и бежали прятаться. Докатив до селения, тварь проткнула носищем овин и застряла, уткнувшись в бревенчатую стену. Андрею пришлось, собрав свое мужество, идти с сельчанами, тыкать в чужовище вилами, услыхать железный звук, а потом, обхватив руками болящую голову, долго и напрасно втолковывать, что это механизм. Ну, вроде, ветряк, поставленный на колеса. Мужество пограничника оценили, а в ветряк не поверили. Пока через село, размахивая руками, с криками не пробежали пятеро меленьких незнакомцев в черных одеждах и черных ушанках на голове. Ахая и лопоча не по-нашему, они откинули на чудище крышку – как в бочке с огурцами, сиганули внутрь, и тварюга с ревом, дымом и лязгом убралась задом туда, откуда пришла. Испуганный народ и скотину пришлось вытаскивать из таких щелей, что Андрей, добравшись до заставы, слег снова. Каким же страшным должен казаться им мир за Чертой, где, Лэти говорил, даже воздух другой. Он смердит земляным маслом и выхлопами повозок, и там с непривычки почти невозможно дышать. Лэти с Саввой сумели выжить за Чертой и вернуться. Пограничников нарочно учат гибкости разума, умению не теряться перед новым и невероятным. Среди людей ходят слухи, что они даже знают день и час собственной смерти. Это вранье, положим. То, что идет из-за Черты, настолько чуждо Берегу, что заранее невозможно угадать, смертоносно оно или нет… Стражников Кромы тоже кое-чему учили, и они вчера и сегодня помогали Ястребу с друзьями, делали, что могли. Но обстоятельства изменились слишком резко, власти города оказались не готовы. Ведьмы столь же гибки, как пограничники, но, похоже, утратили силу. А пыльные порождения пока еще прячутся в тень от прямого взгляда, но давление их ощущается все сильнее. Как будто паучьи лапки шуршат в голове, уговаривают забыться. Поддаться, ничего не предпринимать. И с этим вкрадчивым голосом справляться все труднее. Заледеневшая Крома была очень тихой. Как будто горожане почивали после затянувшегося до утра пира. На самом деле это было больное тягостное похмелье после крови, затаившиеся дома, обугленные стропила, вознесенные к небу, не погребенные мертвецы. К ратуше бургомистр Хаген даже не насмелился подойти.

Нужна передышка, думал Ястреб. Нужно избавиться от давящей тоски, чувства поражения, и рассудить, как и где искать Берегиню. Берег жив, а значит, она жива тоже, пусть ранена или больна. Зелья Соланж позволяют Ястребу терпеть боль в ослепших глазах, это уже хорошо. Куда лучше, чем горячка, вызванная Ивкиным ядом, когда Крадок, беспомощный, отлеживался у Бокрина, куда его отволок на себе хмурый, но надежный Тумаш. А время выходило. Точилось по капле. Теперь его нет совсем. А он все отстает – на шаг, на два… Если бы не отравленное стекло, он бы забрал Берегиню из Кромы еще месяц назад… Если бы Савва не был осужден, и вовремя донес ему слово от Старой Луны… если бы… Он тогда перемогся и встал. Две недели они с Лэти, Тумашем и Саввой пробирались в столицу, голодали и холодали, падали от усталости, искали обходные пути, старались не вступать в открытый бой с бродягами и волками… выпили полную чашу тоски, ненависти, неожиданных ударов в спину… Словно весь этот мир ни с того, ни с сего сошел с ума. Сидя ночами у костра, они мечтали, как отыщут Берегиню, как все исправят и вернут, чтобы можно было, как прежде, безбоязненно повернуться к любому спиной… Нельзя же это – когда на их теплом Берегу творится такое, хуже Черты. И опоздали на день! Ястребиные перья сгорели. Он знает. Ястреб ощущал пустоту, невозможность поговорить с птицами, взглянуть на мир их глазами. Это было так же больно, как ослепнуть. А теперь и вовсе не вернуть. Не на время забрала Ивка оберег. Впрочем, к слепоте он был почти готов. Когда еще только возникали заставы, каждый пограничник должен был провести в лесу месяц с завязанными глазами. Учиться чувствовать мир темной памятью мышц, ощущением пространства, наощупь, на звук и эхо, на запах, на дрожание, переданное от земли…

Но не ослеп же он из-за сгоревших перьев! Такое чувство, будто слезы выжгли ему глаза. "Ей было больно… она звала… должен же кто-то был услышать…"

Ястреб пробовал убедить себя, что все еще можно исправить. Но, выйдя из дому, чтобы, якобы, сопроводить Соланж до аптеки, он знал, что прощается с Кромой. Надолго.

Осиновые поленья, горящие в печи, почти не давали тепла. Казалось бы, шагни за порог заставы – и вот она, смолистая жаркая сосна; дающая долгое тепло, до остатка сгорающая береза… Вот только выйти за палисад было чревато: вокруг застав происходило то же, что и месяц назад вокруг Кромы и, как стало теперь известно, многих северных городов. Деревеньки же просто сметались оголодавшими бродягами. Так в Ишкольде зимой волки, забравшись в хлевы, до основания вырезают стада. Так в Шемахе и Исанге метет саранча, оставляя выеденные поля и скорбные, голые ветки на деревьях.

Не только дрова приходили к концу. Обычно селения делились едой с пограничниками, но в этот раз посланный за припасами отряд был встречен кольями и выстрелами из луков. Командир попробовал вступить в переговоры и едва ушел, подобрав двоих ранеными и двоих убитыми. Еды на Ястребиной, насчитывавшей теперь намного больше народа, оставалось на трое суток. На соседних заставах, как известили птицы, происходило то же самое.

– Ну вот, и до нас докатилось…

Ястреб, опираясь локтем на стол, сжав зубы, терпел. Соланж обстоятельно смазывала ему глаза. Щедро зачерпывала мазь из миски, шлепала на лицо, подбирала стекавшее. На его слова передернулась, точно поправляя душегрею.

– Я пробовала. И одна, и с другими, – сказала нехотя. – Сплетения или рвутся, точно гнилые нитки. Или… кажется, что ты можешь сделать все. Но – представь, это как с башни бросаешь камень. Он должен лететь вниз. А сейчас… заранее не известно. Он может полететь вверх, или вбок, или вообще не полететь, а вместо этого рухнет башня.

Он горько рассмеялся. Вытер полотенцем глаза. Дернулся на звук заскрипевшей двери.

– Там… выйди… – позвал Савва.

Осаждавшие дров не жалели. Костры пылали в опасной близости от насыпи, в которую был вкопан окружавший заставу палисад. Снег под жаром таял и, громко журча, сбегал вниз, превращая землю в раскисшее, чвякающее под ногами болото. Шуршала прошлогодняя трава. Заставу оточили с трех сторон – кроме той, что выходила к Черте. К ней сошлись и бездомные беженцы, и жители окрестных селений, науськанные пыльными, готовые кого и что угодно обвинить в бедах этой зимы. Врагов, пусть необученных и плохо вооруженных, но страшных в своей ненависти, приходилось примерно по два десятка на каждого из шестидесяти пограничников.

– Выходите! Отдавайте ведьм!

Кто-то выкрикнул хулу. Смердящее войско внизу отозвалось гоготом.

– Эй, вы!

Толпа затихла, должно быть, говорить собирался один. Ястреб вдруг ощутил такое же давление на голову, как в Кроме, в присутствии Пыльных стражей. Изнутри по черепу побежали шершавые лапки.

– Хватит! Выходите! Признайте силу!

– Чью?

Внизу засмеялись и всхлипнули, точно насмешнику зажали рот. И лишенный выражения голос произнес отчетливо:

– Луна разбита. У вас два пути: поклониться нам – или умереть.

– Да пошел ты! – сказали у Ястреба над ухом.

И тут свистнул ветер.

Ястребу рассказали потом, что бродяга, оглашавший волю Пыльных, стал и примером уготованной непокорным судьбы. Он корчился, извивался, но не мог убежать. И крикнуть тоже не мог, точно невидимая рука зажимала бедняге рот. А пыль, налетевшая вместе с ветром, как «шкурка», сдирала плоть с костей. На какую-то минуту все застыли. А потом тренькнула тетива. Это Лэти точным выстрелом прервал затянувшиеся страдания. То, что осталось от человека, упало в липкую грязь под частоколом, утонув в ней смеющимся белым черепом. Говорят, руки дергались еще, скребли землю. Потом вестник затих.

– Напрасно, – прямо в головах произнес все тот же голос. – Впрочем… я даю вам два дня… думайте.

Бродяги опять засмеялись, медленно возвращаясь, но смех их был вымучен. Жар костров и вонючей плоти раздувало ветром. Сбивая дыхание, летела пыль.

– Щедрые!.. Двух дней не пожалели!

Командир Ястребиной заставы Хаук витиевато и беспомощно выругался. Ястреб в который раз за этот вечер отжал в миске с холодной водой полотенце и обмыл горящие глаза. Застонал, не сдержавшись. Собравшиеся на совет пограничники притворились глухими.

– Ведьм отдайте, значит, поклонитесь, отрекитесь и катитесь с миром.

Русокудрый Андрей зашипел, как огонь, в который выплеснуло варево. Тронул шрам на затылке под волосами:

– Ща! Разбежались…

– А везде то же самое, – печально сообщил патлатый Савва. – И еда кончается. А детей и женщин с нами вон сколько.

– Никого отдавать не будем.

– Выйти в мечи?

– Прорвемся.

– Кого и сложат, – вступил курносый Вихраст, явившийся со своими людьми через картину-ключ из Кромы день назад, когда там вовсе стало трудно дышать. – А кто и прорвется. Если разом со всех застав ударить. Пограничник – он же за одного возьмет десятерых.

Кто-то хмыкнул.

– Оно-то можно, – Хаук подышал на ладони. – Но эти… бродяги… они тоже люди Берега. Как мы против них?

– А как они против нас?

– Нет.

– Крому назад забрать, и выщемить эту пыльную дрянь! Тогда заколдованные опомнятся.

– Да как?

– Пусть ведьмы скажут! – глаза присутствующих обратились к призванному на совет ковену Кромы, дополненному носительницами дара из Ишкольда, Ромоя и из мелких окрестных селений. Всеми, кто спасался на Ястребиной. Соланж оторвалась от остывающей печки, возле которой напрасно пыталась согреть замотанную в шерстяные платки тощую спину. Растерянно развела руками. Повторила то, что уже говорила Ястребу: что присутствие Пыльных стражей ломает или искажает ведовство.

Хаук ожесточенно поскреб заросшее курчавым волосом темя:

– Значит, вы нам сейчас не помощницы.

– Так мы не мужики, что ли? – вскипел Вихраст. – Стыдно за женскими спинами прятаться.

– Стыд будет, если мы им погибнуть дадим, – Ястреб вздернул подбородок. – И тем, за стенами, тоже.

– А что ты надумал?

– Уйти за Черту.

Тихо заплакала Соланж.

Есть птицы, которые летают ночью. На других заставах должны были узнать о решении, принятом Ястребиной, обсудить его, взвесить и решить тоже.

Следующей ночью, в самый темный ее час, вслед за проводниками пограничники и те, кто отважился пойти с ними, ушли в Черту. Их было около семисот, примерно две трети пограничной стражи Берега.

16.

Тихо звякнули металл и стекло. Этот звук теперь обозначал для Ястреба наступление утра, когда медсестра входила в палату, чтобы сделать уколы, а также несколько сегментов суток: до полуночи. Потом наступало мучительное забытье.

– Татьяна Арсеньевна вам импортные витамины выписала, очень хорошие, – оживленный голосок медсестрички Ирочки слегка вздрагивал – так было всегда, когда она с Ястребом заговаривала: одновременно виновато и оживленно-радостно. Сперва оживление было фальшивым, но за полторы недели все больше превращалось в настоящее. От Ирочки пахло свежестью и сладкой, тяжеловатой для юной девушки косметикой, а еще крахмалом от халатика и лекарствами. Ирочка прерывисто, почти испуганно вздохнула, невзначай коснувшись Ястреба коленкой. Стала закатывать ему рукав. Кожа у Ирочки была теплая и очень нежная, коготки слегка царапали. Плечо мужчины жестко обхватил жгут; еще раз дзынькнуло, резко пахнуло спиртом.

– Кулачком поработайте, – сказала Ирочка робко. Ее пальчики прошлись по сгибу локтя. – Кололи-кололи, совсем вен нет. Ой…

Игла больно оцарапала, потом вена, наконец, нашлась. Боль была примерно такой же, как от жгута. Ястреб тихо зашипел. Теперь, когда он ослеп, прикосновения казались острее, а звуки и запахи стали ярче и резче. Он без труда определял: так пахнет сухая краска, гнилое дерево, штукатурка, лекарства. А вот аромат сухой травы, занесенный в процедурную внезапным сквозняком. Шуршат крахмальный халат и тапочки, шумно дышит Иринка. А этот наждак по ушам – фальцет старика Афанасьевича из-за двери. Все полторы недели, проведенные Ястребом в этой больнице, старик был хронически недоволен: супом в столовой, медсестрами и больными.

– Дык опять без очереди позвали! – надсаживался Афанасьевич. – Как старого – не зовут. А этого: ишь ты поди ж ты… Никакого уважения.

Ирочка выдернула иглу, зажала сгиб локтя проспиртованной ваткой, сняла жгут и согнула руку Ястреба в локте:

– Подержите так пока.

И тут же распахнула двери:

– И не стыдно вам? Старый человек.

– То и старый! – завопил Афанасьевич, уцепившись за возможность поскандалить. – Спину ломит на сквозняке сидеть. Я первый занял. Вертихвостка!

– Серега! – перебил старика бас дяди Сени, Ястребова соседа по палате. – Тебя там в предбаннике кличут!

Ястреба здесь называли Серегой. Он поднялся, ласково помахал Ирочке свободной рукой.

Если не заглядывать в глаза, догадаться, что Ястреб слеп, было невозможно: он двигался по больничному коридору куда более ловко, чем иной зрячий. Не умея чувствовать пространство всем телом, без опоры на зрение, нельзя сделаться воином. Вот и пригодилась наука. С пограничником здоровались. Он на ходу кивал в ответ.

Старая больничка состояла из нескольких одноэтажных зданий, соединенных крытыми переходами и причудливо разбросанных по территории. Кто не знал – вызывал больных в приемный покой, кто знал – к своему выходу, имеющемуся у каждого домика. Эти выходы запирались только на ночь и выходные, и было очень удобно встречаться в коридорчиках при них, лишенных бдительной охраны медперсонала. К такому коридорчику и шел сейчас Ястреб, и подкатывало под горло сердце: эти полторы недели, проведенные в неизвестном мире, в одиночку, стоили ему дорого.

"Предбанник", как его звали все больные глазного отделения, представлял собой обшитую досками клетушку с двумя дверьми: дощатой внутренней и обитой войлоком наружной с лохматой от ржавчины железной щеколдой. Сбоку от внутренней двери стоял у стены массивный, насмерть запертый сундук, на котором славно умещались и больные, и навещавшие, поскольку общаться на улице становилось холодновато, особенно утром и вечером, потому что наступил сентябрь. Наружная дверь вела на щелястое деревянное крыльцо, спускавшееся к протоптанной среди сорняков дорожке, рассекавшей больничный дворик, огороженный деревянным забором. Внутренняя – в коридор, в который выходили облезающие двери палат.

Чувство пространства не обмануло Ястреба, ему не нужно было считать шаги, он оттянул двери и окунулся в запахи досок и сухой травы, к которым неожиданно примешался запах огня (а еще… да, кожи от куртки – она еще характерно скрипнула, когда неизвестный шевельнулся – … пота… недоверия).

– Кто вы? – Ястреб, уже узнавая, опустился на сундук, сильно сжал ладонями край. В горле застыл комок. Пришедший тоже волновался: это было понятно по его дыханию и колотящемуся сердцу.

Повисла тишина. Наконец гость поерзал, отирая стену, и голосом Лэти произнес:

– Хоть ты… помнишь государыню?

Внутри сорвался каскад, стена образов, как воды – сквозь лопнувшую запруду. Мачтовые сосны, сквозь них багровый закат, поросшая полынью пустошь, дорога… в ее излучине бревенчатый домик, окруженный тыном из заостренных кольев – одна из первых застав, Ястребиная. Стайка смешливых девчонок – тогдашний ковен Кромы – в ярких платьях, с метлами подмышкой. Черта еще не успела проглотить Норевег, пали только Стеклянный город и Ательзем… у них еще были силы смеяться. Еще не собраны пограничники, не поставлены заставы вдоль края Черты – в двух днях конского бега от нее: бревенчатые домики, которые в любой миг можно разобрать вместе с частоколом и отодвинуть к югу (все же в палатках зимою холодно). Нет договора с птицами, не появились проводники, способные даже внутри Черты, где гаснут любые сплетения, чуять Берег. Истерия, неверие в Берегиню – и, наоборот, лютое, до кровавых жертв поклонение; суматошное бегство – и попытки остановить Черту ведовством, качание тяжелой тусклой волны. Отчаянье. Надежда. Участь мужчин – встать между миром и бедой, заслонить, защитить.

…Качание сосновых лап, лютая, выедающая душу тоска заката, полынные запахи, теплая пыль под ногами и сорвавшийся, несмотря на вечер, на зарев – птичий пересвист, гомон, смех. Смеются птицы и травы, и цветы распускаются в траве и даже на песке – как звезды в ночном небе. Тогда он, не ставший еще щитом, гордостью, защитником Берега, даже Ястребом не ставший, увидел ее вблизи. Берегиню. Государыню. Разве можно ее забыть?!

– Что… она? Нашли?!

Лэти вдруг порывисто обнял товарища, прижимаясь щекою к его небритой щеке. По лицу скользнуло мокрое.

– Жива.

Внутри лопнуло что-то, что сжимало горло все эти бесконечные, прохладные дни. Ястребу показалось, у него остановится от счастья сердце.

– Она жива – иначе Берега бы просто не было. Пыльные это тоже понимают. Но уже год мы не можем ее найти.

– Год? – переспросил Ястреб. Удивление появится потом – сейчас было пусто внутри. Он попытался сглотнуть. – Ладно, мы вышли из зимы в осень. Но я считал каждый день. Может, кроме первых двух. Здесь минуло полторы недели.

– Не понимаю, – сказал Лэти. – Нет, не то, что время течет по-разному, – заторопился он. – Не понимаю: если так мало времени прошло, почему же никто ничего не помнит?

Лэти громко подышал, скрипнул застежкой куртки.

– У нас все утряслось более-менее. Никто больше не требует отречься. Пролитой крови и для Пыльных оказалось слишком много. Они предпочитают покой. Про Берегиню просто молчат. И присутствие пограничников в селении даже считается удачей, особенно, около Черты. Если не вопить, что ты пограничник, во весь голос. Да и Пыльных стражей там почти нет. Мы сочли, что осевших по эту сторону можно вернуть. Я знаю очень многих: не по имени, так хотя бы в лицо; я хожу здесь уже неделю. Отыскиваю – а меня не узнают. Пусть бы не доверяли – действительно не помнят. Ни Черту, ни Берег. И одни кидаются чуть ли не с кулаками, думая, что я издеваюсь, а другие напрягают память и страшно мучаются от этого – и никто, ни один не признал… только ты.

Руки Ястреба стиснулись сильнее, жесткое ребро сундука впилось в ладони.

– Ты можешь меня провести? Назад, на…

Внутренняя дверь отворилась, стукнув об угол сундука. Пахнуло лекарствами и корицей, стало слышно бурное дыхание. И резкий женский голос почти выкрикнул:

– Кто вы такой? Что вы здесь делаете? У вас соображение есть?!

Ястреб разогнул левую руку, голой до локтя кожей ощутив покалывание холодного воздуха. Тут же теплые женские пальцы нащупали его запястье. Зашевелились губы.

– Ну вот. Пульс частит. И давление повысилось, скорее всего. Вы что, – метала громы и молнии докторша на голову Лэти, – не понимаете, что его волновать нельзя? Через справочную состояние узнают. И список для передач там есть. У него операция завтра! А вы… – она потянула Ястреба за руку, как ребенка. – Тоже хороши! Здесь сквозняк!

Она звонко топнула туфелькой на Лэти:

– И чтоб я вас здесь больше не видела! Марья Трифоновна! – прокатился по коридору ее резкий голос. Тут же, как из-под земли, нарисовалась громко пыхтящая нянечка. – Уберите этого! И двери запереть!

– Но как же…

– Я сказала!..

Ястреб казался себе большим ярким фургончиком бродячих жонглеров, влекущимся за самоуверенным пони и подскакивающим на ухабах. Татьяна Арсеньевна завела его в ординаторскую и хлопнула дверью. Усадила Ястреба на всхлипнувший стул. Стукнула дверцей шкафа, зашуршала. Громко встряхнув, вложила в руки пациенту холодную стеклянную трубку градусника. Сама стала что-то писать, сильно нажимая на стержень. Ястреб представлял стило: из неживого, странно пахнущего материала с торчащим острым стерженьком – успел покатать в пальцах при случае.

– Давайте! Ну вот, я же говорила… Если температура останется повышенной – операцию придется отложить. Рубашку подымите.

По груди и спине неторопливо погуляла холодная кругляшка стетоскопа.

– Все мужчины глупые или только отдельно взятые? – убивалась врачиха. Ястреб держал в уме ее образ: молодой, красивой и очень несчастной женщины, смутно прозревающей свой ведьмовской талант. А она споро затянула у него на плече манжету тонометра и запыхтела грушей, прижимая стетоскоп к сгибу его локтя, низко наклоняясь, так что волосы пушисто щекотали Ястребу кожу. – Сто двадцать на восемьдесят.

Собрала аппарат. Прошлась, звякнула мензурками. Ястреб втянул ноздрями резкий запах.

– Пейте. Это бром с пустырником. Я тоже.

Она сдвинула мензурки, залпом глотнула и тяжело задышала. Засмеялась слегка виновато.

– Простите меня. Кто он… кого я прогнала?

– Мой брат.

– А-а… – она зашуршала халатом, словно комкая. – Он вел себя… неадекватно. Вам нельзя волноваться. Я подумала. Он мог воспользоваться. Вашей амнезией. Прикинуться… А…

Ястреб удивился ее многословию и слегка оттаял.

– Я распоряжусь его пустить завтра. Честно. Пойдем к Ирине Степановне.

Вся ее робость и волнение в процедурной мгновенно улетучились.

– Я выписала Сергею Владимировичу снотворное и успокоительное на ночь. Вот, отметьте. И еще клизму.

– Да, Татьяна Арсеньевна, – отвечала Ирочка робко.