Текст книги "Таксист из Forbes 9 (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц)

Глава 9

Выехали мы в воскресенье в начале десятого. Лера везла банку бульона, укутанную в полотенце, пакет «Коровки», кружку в горошек и журнал с кроссвордами – «нормальную кружку, человеческую, а больничные я знаю». По дороге она выспрашивала подробности: какой этаж, что видно из окна, как зовут врача, строгая ли. Я отвечал и отмечал про себя, что дорога до Тулы у меня вторая за три дня, а едется совсем иначе. В пятницу я гнал и торговался со временем. Сегодня мы ехали в гости.

Бабушка ждала нас при параде. Васильковый платок повязан по-праздничному, кровать заправлена, сама на стуле у окна, спина прямая. Лицо ожило, и глядела она в полную силу.

Я позволил себе один короткий взгляд в её матрицу, только проверить. Ледяные иглы ушли. Серая дымка осталась, но истончилась до паутинки, и сквозь неё тёк навстречу нам ясный тёплый янтарь. На языке стало сладко. Дальше я смотрел обычными глазами – на сегодня мне хватало.

– Сто тридцать восемь утром, – доложила она вместо здравствуйте. – Врач сказал, динамика. Слово-то какое. У нас раньше говорили «полегчало».

Лера достала банку, ещё тёплую, и налила бульон в привезённую кружку. Бабушка попробовала и замолчала на две ложки.

– С душой варено, – вынесла она вердикт. – Кто учил?

– Никто. – Лера села рядом. – Сама, по наитию.

– Врёшь, поди. По наитию так не выходит. – Бабушка отпила ещё. – Ладно. Ты мне вот что скажи, дочка. Огурцы солить умеешь?

– Не умею.

– Вот. – Она подняла указательный палец. – А у меня рассол особый, со смородиновым листом, меня свекровь учила. Передать некому было.

– Передавайте, – сказала Лера. – Я запомню.

Дальше они минут двадцать разговаривали про рассол, про хлопок, про Наманган и про то, почему магазинные огурцы «пластмассовые». Перебивали друг друга и взмахивали руками. Я сидел на подоконнике тихо, меня не спрашивали, и лучшего места на это воскресенье у меня не нашлось бы при всём желании.

Из этих двух женщин одна знала обо мне всё, вплоть до дна Индийского океана, и ради второй звала меня Геной. Вторая любила меня, не зная главного. Обе при этом на полном серьёзе спорили о смородиновом листе, и спор этот был лучшим, что я слышал за неделю.

Отдельным пунктом я отметил другое. За весь час бабушка ни разу не запнулась на моём имени. Гена – и точка, без пауз, без косых взглядов, хотя в палате сидел человек, от которого прятали главную тайну этой семьи. Конспиратор из неё вышел покрепче меня. А ведь её никто не учил, даже курса молодого бойца не читали.

Пожаловаться она, впрочем, успела по всем статьям: на капельницу, под которой «лежи час, руку не согни, весь потолок выучила», на кашу, в которой соли жалеют, будто она по талонам, на медбрата-мальчика, которому «уроки делать, а он мне про режим», и заодно на телевизор, где всё время чужой сериал, а управление голосом и она не знает как переключить на другой канал. Я слушал и кивал. Ругается – живёт.

А потом дошло до главного, и голос у неё поменялся.

– Огурцы же там. – Она приподнялась на стуле. – Они ж ждать не будут. Два дня – и перерастут, вымахают с валенок размером, кому такие нужны. И герань. Маркизу то кушать положили, да и мышей он наловит, голодным не останется, а грядки сами за собой не поухаживают. Пропадёт огород, пока я тут потолок изучаю.

– Значит так. – Я дождался, пока она посмотрит на меня. – Мы сейчас от тебя поедем и заедем в Дубки. Всё польём, огурцы соберём, герань напоим. Прямо сегодня.

– Правда, что ль? – Она глянула на Леру, ища подтверждения у серьёзного человека.

– Правда, – сказала Лера. – У нас и планов других нет.

– Крюк ведь…

– Какой там крюк. Полчаса.

Бабушка помолчала для приличия секунды три и перешла на командный тон. Лейка за бочкой. Воду брать из бочки, она дождевая, отстоянная, колодезной холодной не поливать, погубишь всё. Огурцы снимать подряд, какие с палец и больше, сетка на гвозде в сенях. Маркизу горой не сыпать, а то морда в дверь не пролезет.

– В среду приеду один, – сказал я на прощание. – Чего привезти?

– Халат мой домашний, в шифоньере на второй полке. Очки запасные в комоде. И это… – Она замялась. – Соломатиной спасибо скажи от меня. Строгая, а карамельку взяла.

* * *

По грунтовке до Дубков я полз со скоростью пешехода, объезжая колдобины. Подвеска ещё помнила пятницу и имела право на претензии.

Маркиз вылетел из-под крыльца, стоило мне открыть калитку, и закружил у Лериных ног рыжими восьмёрками. В сенях стояли три миски, пустые, вода осталась только в одной.

Лера нашла в сенях свои резиновые сапоги и переобулась и пошла в огород. Я сходил к машине и вернулся в дом с прибором размером с ладонь. Детектор жучков я купил ещё зимой, когда проверял «Шкоду», и с тех пор он жил у меня в багажнике под запаской, тихий и ни разу больше не пригодившийся. Сегодня у него нашлась работа.

Логика была простая, и она мне не нравилась. Марго просидела в этой горнице час. В сени она выходила одна, «водички попить», и бабушка своими глазами видела, как её взгляд ходил по вешалке. Минуты без присмотра у неё были. Приезжала она нюхать, тут спору нет, но люди её выучки одним делом за поездку не ограничиваются: раз уж всё равно сидишь в чужом доме и осталась одна без присмотра, почему не спрятать жучок.

Детектор я включил и подождал, пока он прогреется. Штука размером с пачку сигарет, с антенной-хлыстиком и линейкой из шести светодиодов вдоль корпуса. Работает она грубо, ловит в своём диапазоне любые волны, от закладки до микроволновки, и вся точность зависит от того, насколько медленно ты водишь антенной. Я выкрутил чувствительность до предела и пошёл по горнице от двери, против часовой стрелки.

Начал с розеток. Потом отжал плечом от стены комод, чтобы добраться до плинтуса, и чуть не надорвался: за сорок лет он набился бельём до состояния сейфа. Снял по одной все фотографии в рамках, на которые она так старательно смотрела, и проверил каждую с изнанки, где картонка держится на гнутых гвоздиках. Опустился на колени и повёл антенной под столешницей, прошёл всю нижнюю плоскость и перекладины между ножками. Стул, на котором она сидела, перевернул и ощупал сиденье снизу, каждый шуруп пальцами. Дольше всего провозился на подоконнике: там между горшками и рамой у бабушки живёт целое хозяйство из спичечных коробков и катушек, а в таком хозяйстве спрятать можно что угодно.

Светодиоды не загорались. У телевизора один всё-таки моргнул, коротко, и меня повело так, что я задел плечом сервант, и посуда внутри звякнула. Я простоял над шкалой секунд десять, глядя на погасший огонёк. Потом обошёл телевизор и выдернул из-под него старый удлинитель. Наводка. Сердце после этого ещё минуты три колотилось вдвое чаще положенного и никаких доводов не слушало.

Сени я прошёл тем же порядком: вешалка, полка над умывальником, лавка у входа и щель между лавкой и стеной, куда рука пролезала с трудом.

В какой-то момент я поймал своё отражение в стекле серванта. Взрослый мужик посреди деревенской горницы водит рукой с прибором над головой, будто ловит единственную палку связи. Дима со своего бугра оценил бы, мы бы с ним поняли друг друга без слов. В окно было видно Леру на грядках, спиной ко мне, и заготовленная отговорка про проверку проводки мне так и не понадобилась.

Дом оказался чистый весь, от печки до сеней. Я вытащил из детектора батарейку, убрал его в карман и наконец выдохнул как следует, до самого дна. Приезжала смотреть и слушать, оставлять ничего не стала. Значит, пока верит бабушкиным сухим глазам больше, чем своему «сердце подсказывает». Пусть верит подольше.

Был и второй вывод, потише. Наёмный специалист, которого посылают в такой дом, без закладки не уезжает: ему потом отчитываться железом, слова к отчёту не подошьёшь. Закладки нет. Выходит, либо она ездила сама, никому не докладываясь, либо тех, кто её отправил, интересовала чистая психология: лица, паузы, дрогнет ли у старухи голос на слове «живой». Первый вариант нравился мне больше, только выбирать никто не предлагал.

Дальше я таскал воду. Лейка вмещала десять литров, грядки просили все сорок, и к четвёртой ходке от бочки мышцы напомнили, что вчера я строил вольер. Герань напоили отдельно, из ковшика, по инструкции.

Огурцов набрали полное ведро и ещё пакет сверху.

Мы закрыли дом. Я запер дверь, положил ключ на место под крыльцом и постоял немного. Дом стоял исправный: крыша зелёная, герань полита, кот на довольствии, огород собран. Хозяйку здесь ждали, и ждать, надеюсь, оставалось недолго.

– Салат вечером сделаю, – сказала Лера, пристраивая ведро в ногах у переднего сиденья. – Помидоры только купить и сметану.

Маркиз проводил нас до калитки и занял пост на крыльце – рыжим столбиком, по стойке «смирно». Я выехал на грунтовку и ещё раз посмотрел на него в зеркало.

* * *

Помидоры мы купили на трассе, у пожилой женщины с ведром и весами-безменом. Сметану взяли в магазине у поворота на посёлок, и в седьмом часу мы наконец въехали в свои ворота.

Барон ждал нас с внутренней стороны и провёл церемонию встречи по полному протоколу: обнюхал Леру, обнюхал меня, потом ведро с огурцами и отдельно пакет с помидорами.

Лера реквизировала мой фартук с «Диагностом», завязала его на себе в два оборота и раздала указания.

– Мой давай. – Мне вручили огурцы и кивнули на раковину. – Только по-человечески мой, с хвостиками разберись.

– Я вообще-то тут шеф-повар. Плов для узбекской делегации готовил, между прочим, если помнишь.

– Плов был в прошлой жизни. В этой ты моешь огурцы.

Знала бы она, насколько точно попала. Я засмеялся, открутил воду и занялся хвостиками.

Барон занял пост между холодильником и столом, откуда просматривались оба стратегических направления. Лера резала помидоры и грызла огурец, и хрустел он так, что пёс всякий раз вскидывал голову.

– Вот теперь я понимаю Зинаиду Павловну, – сказала она с набитым ртом. – Про пластмассу. Это же вообще другой продукт. Слушай, а давай огород заведем? Маленький. Грядки две.

– Можем. Только учти, огород – это как сервис. Открыть легко, закрыть невозможно. А вообще тогда лучше тепличку.

Лера всерьез задумалась.

Я домывал огурцы и чувствовал, как из меня выходят трое суток разом – от пятничной трассы до сегодняшней палаты. Плечи опустились на положенное им место, затылок перестал тянуть. Рядом с Бароном стояла белая тишина, в мойке шумела вода, за окном досыхал длинный июльский вечер. Я успел подумать, что таким и должно быть воскресенье, если делать его по уму.

Затишья этого хватило до девятого часа.

Телефон зазвонил, когда Лера домешивала сметану. На экране стояло «Ройтман». Я вытер руки и посмотрел на имя секунды две, прежде чем ответить. Каждый раз, когда Герман Аркадьевич беспокоил меня в выходной, после его звонков я подолгу не мог заснуть.

Я вышел с телефоном на террасу.

– Геннадий, добрый вечер. С воскресеньем поздравлять не буду, я вам его сейчас подпорчу. Хотя нет, вру, начну с новости, которая вам понравится. Наш общий знакомый в пятницу вечером подал заявление.

– Какой именно? У меня их развелось.

– Справедливое замечание. Дроздов. Складывает депутатские полномочия. Заявление уже в горсовете, завтра ему дадут ход. Официальная формулировка – состояние здоровья и необходимость посвятить себя семье.

– Семье, – повторил я. – Которая уехала от него с детьми и чемоданами.

– Формулировку сочинял, видимо, Мещеряков, а он в этом жанре мастер, ему за такие абзацы деньги платят. Правда в подобных бумагах не ночует, вы же понимаете. Суть в другом: мандата больше нет. А мандат, Геннадий, был последней крышей над этим человеком. Депутата трогать хлопотно – статус, согласования, лишний шум. С гражданином Дроздовым разговаривать будут уже без реверансов.

Я стоял на террасе и пробовал новость на вкус. Вкус был правильный. Статья Анны Игоревны с её шестью эпизодами и четырьмя сотнями тысяч просмотров, арест активов, мировое соглашение, теперь мандат – костяшки ложились одна за другой, в том порядке, в каком мы их и расставляли.

– Это закономерный итог, – сказал я. – После публикации и ареста вопрос был только в сроках.

– Я бы тоже так сформулировал. – Ройтман выдержал паузу, и в трубке скрипнуло его кресло. – И открыл бы себе что-нибудь игристое. Открыть мешает вторая новость, ради которой я, собственно, и порчу вам воскресенье. За последние двое суток прокуратура запросила из района старое дело о пожаре. О вашем пожаре, Геннадий. «Гена-Сервис».

Рука сама нашла перила, и я на них оперся. Пожар – это Лёха. Обгоревшая подсобка, закрытый гроб, Оля с Тёмой на руках у кладбищенской ограды и моё обещание, сказанное над плитой вполголоса. Об этом деле я думал так часто, что научился думать о нём коротко.

– Точно подняли? – спросил я, не веря услышанному.

– Точно, мне с канцелярии шепнули. Отказной материал по факту возгорания. Формально там до сих пор значится короткое замыкание. Затребовали всё: материалы проверки, пожарно-техническую экспертизу, отказное постановление, опросные листы. Полный комплект.

– Это как-то связывают с текущими эпизодами?

– В том и дело, что нет. Ни финансовую часть, ни развод никто не тронул. Из всей биографии Олега Константиновича кого-то заинтересовал один-единственный эпизод – ваш пожар. И вот деталь, ради которой я звоню в воскресенье, а не жду понедельника. Запрос пришёл сверху вниз. Область затребовала у района, коротко, со сроком в неделю. Понимаете разницу? Следователь на месте копает год, потом ещё полтора его бумаги ползут по инстанциям с сопроводиловками и напоминаниями, и до области доезжает хорошо если каждая третья. Здесь движение обратное. Из области спустили короткое «предоставить», и районные сейчас, в воскресенье, вместо шашлыков сшивают для кого-то дело. Такие бумаги сами не рождаются, Геннадий. Их заказывают.

– И кто заказал?

– Понятия не имею. Причём заметьте, неделю назад я бы себе такого ответа не позволил: у меня в этой области знакомых больше, чем родственников. Сегодня я успел позвонить двоим. Оба вежливо перевели разговор на рыбалку. – В трубке размеренно постукивало: дужка очков по столешнице, я не раз видел этот его жест в кабинете на Тверской. – Вы мне по этому пожару все, что было предоставили. Кое-что я нашел сам, мы сложили все это в отдельную папку, которую спрятали в сейф. Хотел выложить всё на стол в момент, который выберу сам. А теперь на мою подготовку заехал чужой кран и ворочает плиты, не спросив прораба. Вот эта чужая скорость меня и смущает. Человек, который так торопится, работает по собственному расписанию, и мы с вами в этом расписании пока не значимся.

– Я помню вашу формулу. Про незнакомцев и счёт.

– Рад, что прижилась, дарил от души. Тогда сложите всё, что у нас накопилось. Кто-то одним звонком снял осаду с вашей журналистки. Через пару дней у прокуратуры прорезалась прыть по Дроздову, которой я не заказывал. А сегодня выясняется, что этот же кто-то листает дело о пожаре почти двухлетней давности. Везения такой плотности за десять дней не бывает, а подписи нет ни под одним событием. Незнакомец играет всерьёз, Геннадий, и счёт у него, я полагаю, уже печатается. Отдыхайте, пока дают.

Он отключился, а я остался на террасе с тёплым телефоном в руке.

Сосны стояли тихие, от мангала ещё тянуло вчерашним дымком. Я перебрал фамилии, которые дотягивались до областной прокуратуры, и не скалдывалось. Кого бы я не примерял, никто не подходил целиком. Три случайности за десять дней складывались в одну фамилию, и фамилии этой я не знал. Сыщик из меня вечером воскресенья был, прямо скажем, неважный.

А ещё я поймал себя на чувстве, в котором пришлось разбираться отдельно. Радость по поводу пожара мне полагалась чистая: дело, ради которого я носил в себе кладбищенское обещание, сдвинулось с мёртвой точки. Радость шла, но шла с песком. Этот долг я собирался взыскать сам – своими руками, через Ройтмана, по своему графику, глядя Дроздову в глаза. Теперь его гасил кто-то посторонний, не спросив меня и не представившись. И я ни секунды не верил, что делается это из любви к справедливости.

– Гена! – позвала из кухни Лера. – Всё стынет. Ну, то есть салат не стынет, но ты понял.

Я вернулся в дом. Барон встретил меня в дверях.

– Всё в порядке? – Лера поставила салатницу в центр стола и посмотрела на меня внимательно. – Четверть часа на террасе, лицо министерское.

– Дроздов сложил мандат. Официально – здоровье и семья.

– Ого. – Она села напротив и подняла бровь. – Это же твоя победа, если я правильно считаю. Что-то ты не празднуешь.

– Праздную. – Я взял вилку. – Просто празднуют обычно то, что закончил сам. А тут доигрывают за меня, и я пока не понял кто.

– Захочешь – расскажешь. – Она пододвинула мне миску первой. – Ешь давай. Твоя бабушка спросит, оценил ли ты огурцы, и врать ей я не буду.

Салат из бабушкиных огурцов со сметаной оказался лучшим, что я ел за неделю. Огурцы хрустели на весь первый этаж, воскресенье честно дотягивало последние часы, а я ел и слушал Леру и никак не мог отвязаться от простой мысли. Где-то есть человек, который за десять дней сделал три хода и взялся закрывать мои старые долги. Долги закрывались, это чистая правда. Оставалось выяснить, в какой валюте он выставит мне счёт.

Глава 10

Понедельник в «Диагносте» начался со спора о белом цвете.

Гриша и Саня стояли у свежевыкрашенного борта «Газели» под переносной лампой и не сходились в оттенке. Со стороны это выглядело как консилиум: двое в масках, сдвинутых на лоб, наклоняются к борту, отходят, снова наклоняются.

– Ярче она, – говорил Саня, поворачивая лампу. – На полтона, но ярче. Заказчик постоит рядом с кабиной и увидит.

– Свежая краска всегда ярче. – Гриша даже не наклонялся, он стоял со своим стаканом чая, по-хозяйски. – Неделю отстоится и сядет в цвет. Я это «сядет» за двадцать лет видел раз пятьсот.

– А если не сядет?

– Тогда заполируем переход, делов на час. Но она сядет. Спорим на обед?

Толян в спор не лез, стоял рядом со мной и наблюдал с интересом болельщика.

– Пусть ругаются, – сказал он вполголоса. – Когда маляры ругаются про полтона, это здоровый организм. Плохо, когда им всё равно.

Хуже всех пришлось «Газели» от Палыча. Тот появился со своим фонариком, обошёл машину кругом, потом кряхтя улёгся на чистый картон и посветил под нижнюю кромку борта.

– Тут, – объявил он снизу. – Волосок. Под лаком.

– Палыч, туда клиент в жизни не заглянет, – взмолился Саня. – Туда чтобы посмотреть, надо лечь, как ты.

– А я вот лёг. – Палыч выбрался, отряхнул колени и посмотрел на Саню поверх очков. – И клиент лечь может. Деньги он платил стоя, а претензии имеет право предъявлять из любого положения.

Крыть было нечем. Волосок убрали, кромку переполировали, и Палыч расписался в своём журнале – он завёл себе журнал приёмки и вёл его с таким лицом, будто принимал мосты.

Мишка с Никитой работали на мойке, в паузах Дима забирал их к себе на шиномонтаж – к обеду у него стояла очередь из трёх машин. Никита уже оброс короткими рабочими словами и перестал вздрагивать, когда его окликали.

Серёга был под «Вестой» с гудящим ступичным.

Оля приехала к обеду – с ноутбуком, папкой распечаток и штативом в чехле. По понедельникам она снимала для соцсетей сервиса короткие ролики: у неё был план на месяц вперёд, расписанный лучше, чем мои поставки. Мы сели в конторке разбирать её таблицу – охваты у поста про Никиту всё ещё держались первой строчкой, и Оля хотела продолжение, «только не сладкое, сладкому не верят».

На середине разговора её телефон дзынькнул. Она глянула мельком, потом ещё раз, уже не мельком. И молча повернула экран ко мне.

Городской паблик, срочная плашка. «Депутат горсовета Олег Дроздов объявил о сложении полномочий. Причина – состояние здоровья».

Для меня это новостью не было, я держал лицо честно удивлённым. Оля понесла телефон в боксы, и через минуту новость покатилась по сервису, как монтировка по бетону.

– Додавили! – Серега вылез из под «Весты». – Нет, ну додавили же!

– Дожали, – согласился Толян и вытер руки не спеша, растягивая удовольствие. – Не мы одни давили, по всей видимости. Но и мы толкали.

– Пусть в таксисты идёт, – подал голос Серёга. – Хотя нет. Таксистов жалко.

Дима просто свистнул, длинно и с переливом, как свистят вслед красивому финту.

Фон над двором поднялся золотистый, с оранжевыми сполохами толяновского удовлетворения, у Сереги искры летели, как от болгарки. И в этом общем празднике стояла одна тёмная прорубь. Оля улыбалась вместе со всеми, кивала, даже что-то отвечала Толе. А фонило от неё сапфиром – глубоким, холодным, с той океанской толщей, из которой не доносится звука. На языке у меня стало солоно.

Для двора Дроздов был гадом, которого наконец додавили. Для неё – человеком, из-за которого Тёма растёт без отца.

Она подошла к своей машине и стояла не открывая дверь. Я выждал полминуты и вышел следом.

– Оль.

– Всё нормально, Ген. – Она стояла у уже открытой двери и не оборачивалась. – Правда нормально. Сейчас вернусь.

– Я не тороплю.

Она закрыла дверь, повернулась. Улыбку она уже сняла, и без улыбки лицо у неё было спокойнее.

– Чему они радуются, я понимаю. Он всех давил, теперь его. Справедливо же. – Она посмотрела мимо меня, на ворота бокса. – Только мандат – это бумажка, Ген. Лёшу не бумажка убила. Скажи мне одно, честно. Это куда-то дальше идёт или на бумажке всё и кончится?

– Идёт. – Врать ей я не стал бы даже из милосердия. – Подняли старое дело. О пожаре. Настоящее, то, где «замыкание» написали.

Она молчала долго, секунд десять. Сапфир в её фоне не посветлел, но по нему прошла тонкая серебряная нить, твёрдая, как спица.

– Тогда я подожду радоваться. Сколько нужно подожду. – Она поправила сумку на плече. – Мне ведь не для себя, ты понимаешь. Тёма вырастет и спросит. Про папу спросит и про того, из-за кого. И мне надо, чтобы было что ответить. Не «замялось», не «откупился». Ответ чтобы был.

– Будет ответ, Оль.

– Ну и хорошо. – Она кивнула коротко, по-деловому, как расписалась. – Пошли. У меня по плану Палыч с журналом, я из него звезду сделаю. Фактура – мечта.

Праздник во дворе покатился дальше и к вечеру докатился бы до чая с тортом, если бы Толян не разогнал всех по местам. Я в празднике не участвовал. У меня в кармане с утра лежало сообщение от Ройтмана: «Буду в арбитраже до четырёх. Подъезжайте, есть что показать. Кофе здесь не берите, я предупредил».

* * *

Кофе я, конечно, взял.

Буфет на первом этаже арбитражного суда выдавал его из машины в тонких пластиковых стаканах, обжигающих пальцы, и на вкус это была юридическая волокита в жидком виде. Ройтман посмотрел на мой стакан с сожалением врача, к которому пациент пришёл слишком поздно.

– Я же предупреждал.

– Хотел составить собственное мнение.

– Составили? Вот так же люди приходят ко мне после того, как сами составили договор. – Он положил на столик папку и открыл на закладке. – Смотрите, Геннадий. Это перечень того, что прокуратура вытребовала по пожару. Мне его добыли, не спрашивайте как.

Лист был казённый, со штампом, и читал я его медленно. Первоначальное заключение пожарных с места. Фототаблицы. Материалы по электропроводке – схемы, акты замеров, справка энергосбыта. Объяснения, отобранные почти два года назад. И пятым пунктом, аккуратной строчкой: сведения о лицах, посещавших ИП Петрова Г. Д. в период, предшествовавший возгоранию.

На пятом пункте я перечитал дважды. Лица, посещавшие. За месяц до пожара ко мне в гараж приходил Семён – с кожанкой, с золотой цепью и с предложением Олега Константиновича, от которого я отказался. Об этом визите знали я, сам Семён и те, кому он докладывал.

– Обратите внимание на структуру запроса, – сказал Ройтман, забирая лист. – Это уже не инерция статьи вашей Анны Игоревны. После статьи проверяют то, что в статье написано: финансы, давление, эпизоды с потерпевшими. А здесь человек читал материал дела и указал пальцем в конкретное место. В проводку, которая якобы замкнула. В людей, которые приходили перед пожаром. Так запрашивают, когда версию уже выбрали и собирают под неё обвязку.

– И кто способен так указать?

– Список короткий, я его перебирал всю субботу. – Ройтман загнул палец. – Орлов? Ресурс у него есть, мотива нет: он своё с Дроздова уже получил, активы под арестом ему даже удобны, и он занят «ВентИнвестом» по самые бывшие погоны. Ваша журналистка? Мотив есть, ресурса нет: областная прокуратура по звонку из редакции «Ока-инфо» не шевелится, уж простите. Остаётся контур, который я вслух называть не люблю. Государственный. Там умеют и указывать пальцем, и не подписываться.

Я держал стакан с остывающей волокитой и молчал. В государственном контуре у меня был ровно один знакомый, и этому знакомому я своими руками носил папки. Правда, папки были про другого человека и про другие дела. Связки не хватало – между тем, что я отдал Захарову, и старым пожаром в промзоне не прослеживалось ни одного мостика. Вслух я фамилию не сказал. Туман имеет то преимущество, что в нём не видно, куда ты смотришь.

– Герман Аркадьевич, тогда и у меня к вам просьба. Достаньте копию моего собственного объяснения. Того, двухлетнего.

Ройтман оторвался от папки и посмотрел на меня поверх очков.

– Поясните ход мысли. Обычно человек всё-таки помнит, что рассказывал следователю про свой сгоревший гараж.

– Обычно да. – Стакан я поставил на подоконник, потому что держать его дальше стало невозможно. – Я в те дни Лёху хоронил. Между пожаром и этим объяснением прошло четверо суток, и все четверо я помню кусками. Общий смысл в голове есть. А спрашивать меня будут по буквам, и первое же расхождение мне зачтут.

Правды в этом было ровно половина, и половина честная. Объяснение в районном кабинете подписывал не я. Его подписывал настоящий Геннадий Петров, за полгода до того, как я въехал в эту жизнь, – человек, только что похоронивший друга и потерявший дело. Что он там наговорил и на чём поставил подпись, доставшаяся мне память хранила обрывками, как хранит она телефон бывшей жены и не хранит имя следователя. Идти на новый допрос, не зная собственных показаний, я не собирался.

– Достану, это дело нескольких дней. – Ройтман достал из внутреннего кармана бумажный ежедневник, ту самую вещь, из-за которой я подозреваю его в тайной любви к девяностым, и записал строчку. – И вы правы, что беспокоитесь заранее. Вести вас будут по бумаге той давности, а не по тому, что вы вспомните в кабинете. Люди искренне помнят иначе, чем записано, и объяснять это следователю приходится долго.

Он закрыл ежедневник, но убирать не стал, придержал в руке.

– Теперь встречное поручение. Раз уж мы с вами оба смотрим в один туман, давайте разметим его хотя бы по времени. Узнайте у вашей журналистки, когда именно позвонили её редактору. Не день, а час. Я выясню, когда спустили добро по Дроздову, с той же точностью. Если между двумя этими звонками окажется меньше суток, у нас появится последовательность, а с последовательностью уже можно работать: она сужает круг до людей, у которых была причина делать оба дела подряд. Займёмся календарём, Геннадий. Работа скучная, зато никого не надо просить об одолжении.

Из здания суда я вышел в четвёртом часу и первым делом опустил в машине все стёкла: за день «Киа» нагрелась так, что руль обжигал ладони. Анну я набрал, не трогаясь с парковки, и слушал гудки, подставив локоть сквозняку.

– Геннадий! – обрадовалась она. – Я как раз собиралась вам звонить.

– Это к добру?

– Пока не решила. Говорите первым, у вас голос деловой.

– Мне нужна одна дата. Звонок вашему Вите, после которого он сказал «спи спокойно, вопрос снят». Меня интересует не день даже, а час.

В трубке стало тихо. Анна Игоревна умела слышать не только то, что ей говорят.

– Час, – повторила она. – Геннадий, я вам напомню, что журналистикой занимаюсь много лет. Время звонка спрашивают, когда выстраивают цепочку. Значит, у вас есть второе событие, к которому вы этот звонок примеряете.

– У меня есть догадка и никаких оснований ею с вами делиться, пока она не подтвердилась.

– Отвратительный ответ. – Она помолчала. – Ладно, ищу. Я после того воскресенья завела отдельный файл, назвала «странности», и всё туда сношу. Секунду, тут у меня хронология…

Я слышал, как она щёлкает мышью и вполголоса разговаривает сама с собой. Где-то у неё за спиной работал телевизор и хлопнула дверь.

– Есть. Витя позвонил мне в двадцать два сорок, это точно, у меня номер и длительность в журнале вызовов. Про свой разговор он сказал, что тот был «только что», и я тогда переспросила, потому что удивилась времени. Минут за двадцать до его звонка, значит. Около десяти вечера. Он ещё уточнил, что стоял на балконе, потому что жена с дочкой смотрели финал какого-то шоу и его из комнаты выставили. Записали? А теперь скажите мне, что случилось.

– Пока ничего. Собираю календарь.

– Календарь он собирает. – Анна хмыкнула. – Геннадий. Когда соберёте – я первая.

– Вы первая. Сразу после меня.

Ройтман отписался в восьмом часу, коротко: «По вашему вопросу: понедельник, первая половина дня. Точнее не дают».

* * *

Дома было пусто – Лера застряла в Москве с логистами, обещала приехать к десяти. Барон вышел встречать, проводил меня до террасы и лёг рядом, положив голову на лапы. В ящике уличного стола я достал старый блокнот Леры, выдрал чистый лист, нашёл в том же ящике ручку, попробовал её на уголке – ручка не писала. Пришлось идти в дом за второй. Фонарь над мангалом я всё-таки включил, и минуты через две вокруг него собралась вся мошкара посёлка, так что писал я под живым шевелящимся абажуром.

Посередине листа я вывел одно слово: «КТО?»

Дальше пошли даты, и выяснилось, что помню я их лучше, чем собственный график на неделю. Суббота, статья Анны, четыреста тысяч просмотров к вечеру. Воскресенье, двадцать два двадцать, Витя выходит с телефоном на балкон, и осада с редакции снимается за один разговор. Утро понедельника, где-то до обеда: кому-то в прокуратуре сказали раскручивать Дроздова активно, и дело, пролежавшее под сукном, поехало. Пятница, область требует у района отказной материал по пожару, срок неделя.

Промежуток между вторым и третьим я посчитал дважды, потому что первому разу не поверил. Двенадцать часов. Человек вечером закрыл вопрос с редактором, лёг спать, приехал утром на работу и взялся за следующий пункт. Такую манеру я знал изнутри, у меня в прошлой жизни бывали дни ровно этого фасона: до обеда банк, после обеда реестр, вечером домой с ощущением закрытой недели.

Юрист развалил бы мой листок одним зевком, улик тут не было ни на грош. Зато было чужое расписание, написанное моей собственной рукой на бумаге в клетку. Составлял его человек с ясной головой и коротким списком дел, и четвёртым пунктом в списке стоял пожар, в котором задохнулся Лёха.