Текст книги "Таксист из Forbes 9 (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)

Глава 18

Стакан с тумбочки я допил сидя, уже спустив ноги на пол. Вода за утро нагрелась и пошла тяжело, но пошла. Дверь в коридор Лера прикрыла за собой не до конца, и оттуда доносился её голос – по слову в минуту, не чаще. «Да». «Поняла». «Хорошо, мама». Между словами стояли длинные паузы, в которые говорил кто-то другой. Я постоял, послушал и пошёл в душ. Подслушивать чужую маму на трезвую голову – дело сомнительное, а с моей сегодняшней и вовсе не стоило браться.

Под водой я простоял долго, пока голова не стала походить на голову. Вопрос про переселение душ никуда не делся, он просто вышел на перекур вместе с Лерой. Несколько минут назад я лежал под ним и понимал, что отшутиться не выйдет, и вот мироздание подкинуло мне звонок вместо ответа. Спасибо, конечно. Только за такие подарки потом обычно приходит счёт, и это я знал не хуже мироздания.

Вниз я спустился с мокрой головой, в чистой одежде. Лера стояла у кухонного окна спиной ко мне, с телефоном у уха, и не говорила ничего. Слушала. Плечи у неё стояли поднятыми, как на морозе, хотя в кухне было лето. Барон уже лежал под столом, поднял голову на мои шаги, читать Леру приходилось глазами – по спине, по тому, как она переставила ноги, по свободной руке, которой она держалась за край подоконника.

Я включил кофемашину и достал чашку, стараясь не звенеть. На столе стоял её стакан с водой, недопитый, и я, не думая, допил его сам – горло после вчерашнего просило воды в любом виде и из любой посуды. Потом спохватился, налил ей свежей из кувшина и поставил на прежнее место. Кофемашина зашумела, Лера на шум обернулась, посмотрела на меня и снова повернулась к окну. Лицо у неё было бледное, губы сжаты в нитку. Так она не выглядела даже в тот вечер, когда Барон разодрал коробку с выкрасами.

– Хорошо, мама, – сказала она наконец. – Да. Встречу.

Она положила трубку на подоконник экраном вниз, постояла ещё секунду и только потом села за стол. Я поставил перед ней кофе, взял свой и сел напротив.

– Мама приезжает, – сказала Лера. – В пятницу вечером, на выходные.

– Это же хорошо.

– Хорошо. – Она взяла стакан, увидела, что он полный до краёв, и посмотрела на меня. – Ты его допил?

– Виноват. Налил новой.

– Ладно. – Она поставила стакан ровно на прежний мокрый кружок. – Она не плохая, Ген. Просто у неё всё должно быть правильно. Как она считает правильным. И спорить с ней нельзя, у неё сразу давление. Она одна всю жизнь тянула, ей было некогда… ну, церемониться. Поколение такое.

Я кивнул и слушал. Слушал честно, как учили в другой жизни на других переговорах – не перебивать, не оценивать, дать человеку дойти до конца своими ногами. Лера объясняла мне мать, как объясняют механику про старую машину: да, стучит, да, глохнет на холодную, но она ездит, и вообще она нас всех вывезла.

– Она вчера в восемь звонила, я не взяла, была в душе. Сегодня в семь. Потом снова. – Лера повернула чашку на блюдце ручкой к себе. – Ты сейчас подумаешь, что я жалуюсь. Я не жалуюсь.

– Я слушаю. Это разное.

Она посмотрела на меня и убрала руку с чашки.

– Ладно. Хватит про маму. Какие у тебя планы на сегодня?

Переход она сделала так резко, что я почти услышал щелчок. Ну и ладно. Захочет – вернётся, а тянуть человека за язык я в это утро не собирался. Себя бы дотянуть до обеда.

– В Тулу надо, к Зинаиде Павловне. Соломатина говорила, что можно в среду после двух. И привезти байковый халат с запасными очками, мы же их забрали, так в машине и катаются. Но сначала Дубки заскочить – полить, огурцы снять, Маркиза проверить, – потом больница. – Я потёр лоб. – Только до обеда я за руль не сяду. Коньяк оказался коварный. Я в последний раз столько пил… не помню когда. Давно.

Это была правда в обеих моих биографиях сразу. Макс пил редко и дорого, Гена – по случаю и что налили, но столько ни один из них не пил очень давно.

Лера подумала пару секунд, глядя куда-то мне за плечо.

– Мне нужно полчаса. Закрою рабочее – и поедем. Я за рулём.

– У тебя же…

– В два у меня ничего, я вчера перенесла на четверг. Полчаса, Ген. Кофе допей.

Следующие полчаса я пил кофе, кормил Барона и слушал, как Лера работает. Работала она, не вставая из-за стола, с телефоном у уха и ноутбуком на коленях. Кому-то на складе объяснила, что «до пятницы» и «в пятницу» – разные сроки, и разница эта стоит денег, причём не её денег. Маше продиктовала три письма, не заглядывая ни в какие бумаги. Человеку по имени Ринат сказала, что если сертификаты не лягут ей на стол к понедельнику, разговор пойдёт другой, и голос у неё сел на полтона ниже – такой я слышал у неё раза два, оба раза не в свой адрес, к счастью. Бледность сошла на второй минуте. Работа ей шла на пользу, как некоторым идёт бег по утрам. Я сидел, гладил Барона и думал, что мне бы так уметь переключаться. Я-то свои мысли обычно таскаю за собой, пока они не сотрутся.

* * *

Барона мы оставили дома, не закрыв дверь. Тимур пообещал заглянуть в обед. Барон сел и смотрел нам вслед, пока машина не свернула за поворот. Интерфейс у меня включился сразу за воротами, как только двор остался позади, – и первое, что я увидел, было серое. Ровное, как мокрый асфальт после дождя, а под ним, на глубине, лежала синева. Старая, застиранная. Такую я читал раньше у пассажиров, когда разговор сворачивал на детство.

Лера вела аккуратно. Держалась правого ряда, фуры не обгоняла, никого не костерила. Симферополька за Чеховом пошла свободная, окна мы открыли, и в машину било тёплым асфальтом и полем. Первые километров десять ехали молча. Я смотрел на неё сбоку – на скулу, на прядь, которую она то и дело заводила за ухо, – и не лез. Пусть сама.

– Надо подумать, куда девать Барона, – сказала она, не отрывая глаз от дороги.

– В смысле – девать?

– На выходные. Мама животных терпеть не может. Она в дом, где собака, не войдёт. Будет стоять на пороге, пока не уберут.

Я повернулся к ней всем корпусом. Про Барона мы столько всего прошли – и коробку с тканями, и первую ссору, и вольер, который Толян варил два вечера, – что «куда девать» из её рта звучало чужим словом. Как будто кто-то его ей подсунул.

– Барон днём в вольере побудет. Мама во двор выходить собирается?

– Ты не понимаешь. – Лера пропустила парня на «Приоре», которому явно было куда торопиться, и вернулась в свой ряд. – Она про Барона ничего не скажет. Вообще ни слова. Она войдёт, увидит миску в прихожей – и вот так посмотрит.

Она на секунду подняла брови и чуть склонила голову набок. Лицо у неё стало вежливым и бесконечно терпеливым, будто ей показали что-то, о чём воспитанные люди молчат. Держала она это лицо недолго, но по спине у меня прошло холодком.

– И всё, – сказала Лера, снова становясь собой. – Дальше я три дня буду сама себе объяснять, что миска стоит где надо.

– А если сказать вслух? Мам, это наша собака, она тут живёт.

– Скажу. – Лера подумала. – Она ответит: «Конечно, солнышко, как хочешь». И вздохнёт. И весь вечер будет очень хорошая.

Я промолчал. Про «очень хорошую» я понял с первого раза, тут пояснений не требовалось.

– У нас дома никогда не было животных, – сказала она чуть погодя. – И знаешь, что интересно? Мне ни разу не запретили. Ни разу за всё детство, я тебе точно говорю. Я просила хомяка лет с шести. Мама говорила: конечно, заведём. Вот научишься сама вставать по будильнику – и заведём. Я научилась вставать. Тогда оказалось, что сначала надо разобраться с почерком. Я разобралась с почерком. Тогда – с фикусом, который я, по её мнению, залила. И так до самой школы, пока я не поняла, что этот список бесконечный, у него просто нет последнего пункта.

– А кошка?

– Кошка была один раз, три дня. – Лера смотрела на дорогу. – Я принесла котёнка со двора, спрятала под кроватью в коробке из-под сапог. Он ночью пищать начал. Мама утром его нашла, взяла на руки, погладила и сказала, что я молодец, что пожалела живое существо. Правда сказала, без всякого яда. А потом отнесла его тёте Нине на первый этаж – у той свой дом и веранда, у неё коту действительно было лучше, чем у нас в двушке с коврами. И вечером я ей за это спасибо сказала.

– Спасибо?

– Спасибо. – Она усмехнулась, коротко, одним углом рта. – Мне было восемь. Я стояла в коридоре и говорила спасибо за то, что моего котёнка унесли, и я не притворялась. Я правда была благодарна. Вот это, Ген, самое… – Она не нашла слова и не стала искать. – Не за что зацепиться, понимаешь? Она была права. Она всегда была права. Коврам конец, аллергия, лишние расходы, кто за ним убирать будет. Всё правда до последнего слова.

В сером у неё пошла рябь. Лимонная, узкая. Жжёной резиной по языку она не мазнула, только царапнула – так рябит у человека, который повторяет чужую правоту, потому что своей ему не выдали.

– А потом я перестала хотеть вслух, – сказала Лера. – Это лет в десять как-то само вышло. Есть вещи, которые лучше не называть при ней, потому что она найдёт причину. Причина всегда разумная. Я даже помню, как я это делала: хочешь чего-нибудь – сначала объясни себе, почему оно тебе не нужно. Заранее. Чтобы не расстраиваться, когда объяснят.

Впереди полз зерновоз с открытым верхом, с него сыпалось по зёрнышку. Лера пристроилась в хвост и обгонять не стала.

– Она хороший человек, – сказала она в лобовое стекло. – Ты пойми правильно, я не жалуюсь. Она меня одна растила после смерти отца. Она мне на выпускной платье шила ночами, потому что купить было не на что. Такие вещи не забывают.

– Не забывают, – согласился я.

– Просто у неё за это как бы… – Лера пошевелила пальцами на руле, подбирая. – Ей за это причитается. Всю жизнь. Не деньгами, деньги не в счет, как само собой. А вот чтобы всё было по её. Где стоит стол, каким цветом покрашен коридор, что я ем. Это как проценты по кредиту, который я не брала, но платить надо, потому что я её дочь.

– Ты в семнадцать уехала.

– С чемоданом, ты знаешь. – Она кивнула. – Я тогда думала, что от города уезжаю, чтобы начать новую жизнь… – Она помолчала. – А сейчас она звонит, и я в первые секунды ловлю ее настроение. Я взрослая женщина, у меня склады, охрана и Володя с рацией. Телефон загорается – и я снова девочка, которая что-то опять сделала не так и пока не знает что.

Аналитик у меня внутри к этому месту уже всё разложил по полочкам, с терминами и стрелочками, и был собой очень доволен. Толку от него было как от зонта в метро. Лера всю эту механику знала на собственной шкуре, ей не диагноз был нужен. Лекция бы её только оттолкнула, потому что лекция – это ещё один голос, объясняющий ей, как правильно. Я в прошлой жизни просидел за столами много лет и вынес оттуда одну работающую вещь: человек держится только за тот вывод, до которого дошёл сам. Чужой он выплюнет, даже если чужой правильный.

Я решил, что вопросов хватит трёх.

– Лер, можно спросить? Дом, в который она едет, – чей?

– Наш. – Она даже удивилась. – Что за вопрос?

– А живёт в нём кто?

– Мы. – Пауза. – Мы с тобой. И Барон.

– Угу. А кто решает, где будет пёс в выходные?

Она не ответила сразу. Мигнула зерновозу левым, обошла его и заговорила только на своей полосе:

– Она в гости едет. Гостю положено, чтобы удобно. Так принято.

– Принято. А если бы к нам ехала Тамара Андреевна – ты бы Барона куда девала?

– Тамара Андреевна с ним бы сама гуляла. И сказала бы, что мы его мало гоняем, и что у него шерсть тусклая от нашей кормёжки.

– Вот.

– Это другое. Мама – это мама. Ей тяжело, у неё возраст, у неё давление, ей надо, чтобы… – Она остановилась на середине.

Руки у неё лежали на руле правильно, на десяти и двух, и она посмотрела на эти руки так, будто они были не её.

– Слушай. Я сейчас её голосом говорю.

– Ага, точно не своим, – сказал я.

– «Ей надо, чтобы». Она так всю жизнь: мне надо, чтобы ты. Мне надо, чтобы ты приехала. Мне надо, чтобы ты не спорила. – Лера коротко выдохнула через нос. – Господи. Мне не семнадцать.

Серое у неё начало расходиться, как облачность над полем, и в разрывах пошла синева. Радости в этом не было никакой. Радости вообще не бывает, когда человек первый раз смотрит на свою колею со стороны и видит, что колею эту накатал кто-то другой, а он в неё просто попал колесом много лет назад и с тех пор едет. Про колею я ей ничего не сказал. Своими словами она это сформулировала лучше, чем я бы своими.

– Я же не про собаку, – сказала она чуть погодя. – Барон-то переживёт, он к Тимуру пойдёт и будет счастлив, они друг друга обожают. Я про то, что я это решила утром. Она про Барона ещё вообще ничего не сказала. Она про Барона не знает даже, я ей не говорила. А я уже сижу и придумываю, куда его девать. Сама. За неё. Она ещё в самолет не села.

– Понимаю.

– И так со всем. – Лера сбросила скорость перед камерой и снова разогналась. – Она приедет, и у меня в доме будет по её, причём я всё сделаю своими руками. Переставлю стулья, уберу подушки, которые «пёстрые», переоденусь во что-нибудь спокойное. Себя переставлю. – Она помолчала. – Знаешь, что я в прошлый раз на Остоженке сделала? Акварели со стен сняла. Свои. Она про них один раз сказала «мило, но нужно подправить кое-где». Пара слов, Ген. Она не ругала. Она даже похвалила, в общем-то.

– И ты их убрала.

– Я их не сразу убрала. Я сначала неделю на них смотрела и думала, что вот тут у меня перспектива поехала, а тут вода грязная. – Лера тронула прядь и завела за ухо. – А потом сняла.

Дорога шла прямая, поля по обе стороны стояли жёлтые, к уборке.

– У папы карта висела, – сказала она вдруг. – Я тебе рассказывала, с флажками. Она в большой комнате висела над диваном, я на ней читать училась. После сорока дней мама её сняла. Не выбросила, свернула и куда-то убрала. Она правильно сделала, я тогда рыдала на неё каждый вечер, а мама сказала – нечего душу травить. Она о моих нервах думала, у неё дочка на глазах таяла.

Она сказала это ровно, будто зачитывала пункт договора.

– Я до сих пор не знаю, где карта. И спросить не могу. – Лера пожала одним плечом. – Двадцать лет прошло. Я взрослая женщина, у меня грузовики через границу ходят, а спросить про карту не могу.

Я подождал, пока она вернётся оттуда. Смотрел вперёд, руки на коленях, и сказал ровно то, что собирался, без всякого нажима, потому что нажим она услышала бы как ещё один голос, который знает, как ей жить.

– Родителей нужно любить и уважать. Это правда, и это правильно, и я тут ничего другого не скажу. Только это не то же самое, что отдать им право жить твою жизнь.

Больше я ничего добавлять не стал. Добавлять было нечего, а испортить хорошую мысль лишним словом я умею, есть у меня такой талант.

В машине стало тихо. Лера вела, я смотрел в боковое окно, где ветер гнал волну по пшенице, и не поворачивался, чтобы не мешать. По интерфейсу было видно, как серое у неё сходит слоями, будто его снимают шпателем, а следом поднимается зелёное, болотное и вязкое. Вина. И включилась она не на поступок – Лера ничего не сделала, она за рулём сидела и молчала, – а на одну только мысль, что дом всё-таки её. Я это отметил и убрал подальше, потому что говорить об этом было рано.

Потом в глубине проступила серебряная нить. Такую я видел у Елены Дроздовой в кабинете Ройтмана, в тот вечер, когда она перестала бояться. Нить была тонкая, с волос. Я на неё лишний раз старался не смотреть, чтобы не сглазить.

* * *

Поворот на Дубки Лера нашла сама, без подсказки, и я это отметил про себя. Грунтовка прошла мимо трёх жилых домов и десяти нежилых, и у бабушкиного сруба под зелёной крышей Лера остановилась так, чтобы машина не давила тень на грядки. Тоже сама.

Маркиз сидел на крыльце и смотрел в противоположную от машины сторону. На хлопок дверей он не повернулся. Когда мы подошли к калитке – не повернулся тоже, только хвост дёрнулся один раз, для протокола.

– Обиделся, – сказала Лера.

– Изображает. Смотри, ухо.

Ухо и правда стояло на нас, как антенна на ближайшую вышку. Я открыл калитку, и Маркиз слез с крыльца, прошёл мимо моих ног, не глядя, задел рыжим боком, будто случайно, и пошёл вдоль дома к сараю. У угла остановился, оглянулся – идёте или нет? – и пошёл дальше.

– Он нас куда-то ведёт, – сказала Лера.

– Ведёт. Пойдём, а то хуже будет. Он злопамятный.

Глава 19

За сараем, на дощатом настиле у двери, лежали мышиные хвостики. Четыре штуки. Рядком, на одинаковом расстоянии друг от друга, хвостиками в одну сторону. Маркиз сел рядом с этой выкладкой, подобрал под себя лапы и посмотрел на меня.

Я смеялся так, что с крыши сарая снялись воробьи. Лера сперва отшатнулась, потом присмотрелась и тоже засмеялась, зажав рот ладонью, и сквозь ладонь спросила:

– Это что вообще?

– Это отчёт о проделанной работе. – Я присел перед котом на корточки. – Хозяйка уехала, а работу кто-то должен принять. Вот он и выложил. Четыре мыши за четыре дня – Маркиз, ты кормилец и добытчик.

Маркиз мявкнул один раз, коротко, и пошёл к своим мискам, всё так же не оборачиваясь. Миски были пустые, воды тоже не было. Я насыпал корма, сполоснул блюдца и налил воды. Потом сфотографировал кота у мисок, потом кота, который развернулся и пошёл на меня с намерением выяснить, что это за щёлканье.

Дальше пошло хозяйство. Лера взяла лейку и пошла по цветам под окнами, а в доме – по герани на подоконниках, бабушка про герань спрашивала в каждом звонке и, кажется, беспокоилась о ней больше, чем о собственных анализах. Я включил насос, размотал шланг и пустил воду на грядки. Земля стояла сухая, серая, вода в неё уходила с шипением и первые секунды не впитывалась, катилась по корке.

Огурцы с воскресенья без хозяйки вымахали в кабачки. Жёлтые, толстые, с кожей как у дыни, они лежали под листьями и ждали, когда ими кто-нибудь заинтересуется. Такие годятся только на семена и в компост. Я снимал их и носил за сарай, на бабушкину компостную кучу, обложенную старым шифером, и на третьем рейсе понял, что ботва у огурцов колючая, руки от неё зудят, а бабушка в огурцы ходит в перчатках, потому что опыт. Лера ползла вдоль грядки в другую сторону и снимала мелкие – с пупырышками, хрустящие, в пакет она их укладывала, как яйца.

– Вот это то, о чём я тебе говорила, – сказала она вдруг, не поднимая головы от листьев.

– Что – то?

– В машине. – Она выпрямилась, отвела с лица волосы тыльной стороной ладони, потому что пальцы были в земле. – Ты мимоходом сделал то, до чего я сама не могла додуматься. Спокойно. Тремя вопросами. И ни разу не сказал, что мне делать. Не бывает таких таксистов, Ген. И автомехаников не бывает. Которые вот так, между делом, провели сеанс психотерапии и пошли спокойно огурцы собирать.

Я ждал продолжения. Продолжения не было. Она смотрела на меня секунды три, щурясь от солнца, потом махнула рукой и наклонилась к грядке, снова полезла под листья. Вопрос повисел над огородом и ушёл туда же, куда ушёл утренний, – в общий список. Список этот у неё, судя по всему, рос, и она его вела аккуратно, как ведомость.

Я пожал плечами. Что тут скажешь. Про автомехаников она права, а вот про таксистов – как знать. Я за эти месяцы наслушался в салоне такого, что иной психолог позавидовал бы моей практике. Только вслух это звучало бы как отмазка. Я снял ещё один жёлтый «кабачок» и понёс за сарай.

Пакетов понадобилось три. Третий Лера набила так, что ручки не сходились, и я перевязал его найденной в сарае верёвкой.

– Ещё пару раз так приехать – и можно на трассу выходить, – сказал я. – Ведро – триста, банка – по договорённости, торг у машины.

– С тебя маркетинг, с меня засолка. – Лера отряхнула колени. – Зинаида Павловна мне рецепт не досказала, со смородиновым листом. На середине оборвала.

– Доскажет. Ей теперь есть чем заняться в палате.

Лера обошла дом, проверила окна и щеколду на задней двери, я закрыл сени. Маркиз к тому времени переместился на крыльцо и сидел теперь мордой к нам. Обида, надо понимать, была снята – работа принята, отчёт подписан.

***.

В Тулу приехали в начале третьего. Палата смотрела окном в парк, и бабушка сидела на кровати, свесив ноги в тапочках, в васильковом платке, – не лежала, сидела, и уже одно это стоило дороже любых анализов. Увидела нас в дверях, и лицо у неё пошло золотистым по всему интерфейсу, тёплым, без единой примеси.

– Ну наконец-то. – Она протянула руки обоим сразу. – Как там Маркиз?

Про себя – ни слова. Про давление, капельницы, про то, как спала, – ничего. Первым делом кот. Я достал телефон и показал ей Маркиза, рассказывая про его добычу.

Бабушка смотрела на экран долго, поднося его к глазам, потом откинулась на подушку и засмеялась. Смеялась тихо, придерживая себя ладонью под грудью, и сама себя одёрнула – врачи не велят, – но остановиться сразу не смогла.

– Кормилец, – сказала она, отсмеявшись. – Он всегда так складывает у порога хвостики. Отчитывается, что не зря ел. А рожа-то у него, глянь, обиженная какая. Не простил, что уехала.

– Уже простил. Провожал мордой к нам.

– Ну, значит, простил. – Она отдала телефон и повернулась к Лере. – А цветы?

– Полили, – сказала Лера. – И под окнами, и герань в доме, всю. Огурцы сняли, три пакета мелких, крупные в компост, простите, они уже жёлтые были. Дом закрыли, окна проверили, задняя дверь на щеколде. Маркизу кушать положили, миски полные.

Она отчитывалась по пунктам, как отчитывалась бы поставщику, и бабушка кивала на каждом пункте. Тревожная нитка, которую я читал у неё с пятницы, – тонкая, стального цвета, натянутая где-то под золотом, – распустилась на глазах, и вместо неё пошла лазурь, прохладная и ровная.

– Переросли? – спросила бабушка.

– Половина.

– Ох. Ну, что ж теперь. – Она вздохнула, повозилась на кровати и сразу перешла на другое, ворчливое. – Засиделась я тут, Гена. Я себя уже лучше врачей чувствую, честное слово. Медбрат вчера давление мерил, молодой совсем, у самого руки дрожат, я ему говорю: ты сам давай ложись, я тебе померю. Каша утром – клейстер. Обои голубые, как в детском саду. Домой хочу.

Дверь открылась, и вошла Соломатина – в очках, с планшетом под мышкой, и фон у неё стоял спокойный, без той стянутости, которую я читал в пятницу, когда она смотрела на кардиограмму и молчала дольше, чем мне хотелось бы.

– Домой она хочет, – сказала Соломатина, поздоровавшись с нами кивком. – Зинаида Павловна, вы это говорите всем, кто заходит, включая уборщицу. Уборщица не выписывает.

– А вы выписываете.

– Я выписываю. – Соломатина открыла планшет, посмотрела, закрыла. – Динамика стабильная. Анализы уже хорошие, лучше, чем я ждала на этой неделе. Ещё дня четыре посмотрим – снимем капельницы, снизим дозировки, поглядим, как держит на таблетках. И в понедельник, ну, во вторник – домой. Если не будете бегать по коридору и ругать кашу.

– Четыре дня!

– Огурцы у вас собраны. – Соломатина показала подбородком на Леру. – Молодые люди отчитались, я слышала из коридора. Кот накормлен. Куда вам торопиться.

– Герань, – сказала бабушка упрямо.

– Герань полита. Зинаида Павловна, четыре дня. Халат привезли? Хорошо. Очки? Прекрасно. Больше вам тут ничего не нужно, кроме терпения.

Она сказала мне на выходе, что звонить будут по-прежнему дважды в день, что кризис миновал и дальше вопрос только в подборе доз, и ушла в соседнюю палату. Бабушка проводила её взглядом и повернулась к Лере с тем же выражением, с каким Толян смотрит на клиента, которому можно объяснить про амортизаторы по-настоящему.

– Так вот про лист. Смородиновый бери с верхних веток, где солнце. Нижний вялый, от него банка мутнеет. Не мой его, ополосни. И хрена корешок, маленький, с палец, больше не клади, а то забьёт всё.

Лера достала телефон и записывала. Бабушка диктовала, поправляла, возвращалась назад – «нет, соль сначала распусти в воде, я тебе неправильно сказала», – и над кроватью у них стояло одно общее золото на двоих, которое мне читать было незачем. Я стоял у окна и смотрел на парк.

Один раз бабушка посмотрела на меня поверх Лериной головы. Вопрос в этом взгляде был старый, ещё с сеней в Дубках, и слов ему не требовалось. Я едва заметно качнул головой. Она вздохнула, коротко, и вернулась к смородиновому листу.

Уходили мы в шестом часу. Бабушка сунула Лере в карман две карамельки, «на дорогу», и велела передать Маркизу, что хвостики она видела и работу принимает.

**.

Обратно за руль сел я. Голова к этому времени стала совсем моей, и коньяк остался только в памяти, где ему и место.

Лера сняла босоножки, подобрала ноги на сиденье и откинулась на подголовник. Первые полчаса мы ехали молча, и тишина эта была другая, чем утром на кухне – та стояла между нами стеной, а эта просто лежала в машине, как третий пассажир, которому ничего от нас не нужно. Интерфейс показывал у Леры ровную лазурь и в глубине – серебряную нить, ставшую за день чуть толще. Смотреть на неё я себе по-прежнему не разрешал.

– Давай сегодня устроим нормальный ужин, – сказал я. – Не на бегу и не над раковиной. Камин затопим. Телефоны в вазу, как тогда.

Она повернула голову, не поднимая её с подголовника.

– Похмелиться решил?

– Исключительно в лечебных целях. – Я улыбнулся.

Лера фыркнула в кулак, попыталась это дело придержать, но не смогла и засмеялась.

– Дурак, – сказала она, промакивая уголок глаза мизинцем, чтобы не размазать. – Ладно. Ужин. Но огурцы солю я. Ты в засолку не лезешь.

– Даже не собирался.

– Собирался. У тебя такой взгляд был, когда бабушка про хрен говорила. Ты уже что-то придумал.

– Я по маркетингу, – сказал я с достоинством. – И по логистике.

– Логистика у тебя вон, на заднем сиденье. Три пакета.

Мы проехали Чехов, я свернул к месту, где продавали лисички. Купил небольшое ведерко. Лера вопросительно подняла бровь.

– Мы же договорились об ужине? Предлагаю жареную картошку с лисичками – быстро и вкусно.

Лера улыбнулась и утвердительно кивнула.

Потом проехали заправку, потом длинный кусок дороги, где справа шли сосны, а слева тянулось поле с копнами. Она молчала и смотрела вперёд, и я видел, как в её лазури что-то ворочается – медленно, тяжело, как разворачивается фура на узком дворе.

– Барона я никуда не отдам, – сказала она наконец.

Я не сразу сообразил, о чём речь. Огурцы, засолка, Соломатина – а она за эти километры, оказывается, ехала совсем в другую сторону.

– В пятницу, – пояснила она. – Он останется дома. Днём уж на улице побудет, а вечером в доме, как всегда. Если маме будет невмоготу – Ты или Тимур его на час уведёт погулять к реке. Дальше пусть привыкает.

Голос у неё был обычный, рабочий. Так она говорила про отгрузку, которая уйдёт в срок независимо от того, что думает по этому поводу склад.

– Хорошо, – сказал я.

– Ты не спросишь, не передумаю ли я к четвергу?

– Не спрошу.

– Почему?

– Потому что ты уже решила. А передумаешь – так тоже твоё право, дом твой, собака наша. – Я перестроился и пропустил вперёд «Газель», у которой правая задняя фара мигала красным по моему интерфейсу вместе с тегом про ступицу, и мысленно пожелал водителю доехать. – Я к тому, что решение принимаешь ты. А не я и не твоя мама. Всё остальное – детали.

Она посмотрела на меня сбоку, долго, и ничего не сказала. Серебряная нить у неё внутри за этот взгляд стала заметно толще.

– Она будет говорить, – сказала Лера. – Не про собаку. Про собаку она вообще ни слова не скажет, она умеет молчать так, что хочется извиниться и застрелиться. Про всё сразу. Про дом, про то, как я выгляжу, про то, что мне тридцать семь и я живу с человеком, который… – Она остановилась.

– Который таксует, – договорил я. – Ничего. Меня уже проверяли на прочность женщины постарше, и я, как видишь, живой.

– Тамара Андреевна тебя любит.

– Тамара Андреевна меня три часа допрашивала про Мартина Идена. Я тогда чуть не сгорел.

– Ты выкрутился.

– Я выкрутился на честном слове и на одной аудиокниге.

Она хмыкнула и снова замолчала, уже без тяжести. К посёлку мы подъехали, когда солнце ушло за деревья и от ворот через дорогу лежала длинная тень.

Барон услышал машину раньше, чем я свернул, и к тому моменту, как открылись ворота, он выскочил на встречу, весь целиком – уши, хвост, лапы, – одно сплошное собачье приветствие. Интерфейс погас, как выключенный из розетки.

Пакеты с огурцами я выгрузил на крыльцо. Барон обнюхал их по очереди, все три, и посмотрел на меня так, что я засмеялся: точь-в-точь как Маркиз у своих хвостиков. Отчёт он принял, но остался при мнении, что могли бы привезти и что-нибудь поинтереснее.

Ведёрко с лисичками я поставил на стол первым делом, ещё в куртке. Лера заглянула внутрь, тронула пальцем рыжую шляпку и посмотрела на меня так, будто я принёс домой котёнка.

– Это же чистить надо.

– Это чистить не надо, это лисички. Их червяк не берёт, отряхнул от хвои, сполоснул и жарь. Переодеваться потом, сначала ужин, я с утра ничего не ел, ты тоже, между прочим.

Готовили вместе. Она чистила картошку, я перебирал грибы над раковиной, снимал прилипшие иголки и листву. Пахло от них лесом и чуть-чуть абрикосом, как и положено правильным лисичкам, и я поймал себя на том, что нюхаю каждую третью. Сковородку я раскалил сухой, без масла, высыпал грибы и дал им пошипеть, пока вода из них не ушла вся, до последней капли. Лера следила за этим с подозрением.

– А масло?

– Потом. Сейчас они плачут, пусть выплачутся. Нальёшь масло сразу – будут вариться в собственном соку, получится серая каша. А так – обжарятся.

– Откуда ты всё это знаешь?

– Бабушка, – сказал я, и это даже было правдой, только бабушка была не та, о которой она подумала.

Когда сковородка перестала шипеть и грибы стали сухие и упругие, я бросил кусок масла, потом лук, и кухня разом наполнилась таким запахом, что Лера перестала резать и просто стояла с ножом. Картошку я пустил на второй сковороде отдельно, крупной соломкой, на сильном огне и не трогая – она должна прихватиться корочкой, а если её каждую минуту ворошить, выйдет пюре с румяными пятнами. Соединил всё в последний момент, посолил, перчил уже в тарелках. Сметану Лера достала сама, не спрашивая.

Ели за кухонным столом, в чём пришли, она – подобрав под себя ногу, я – навалившись на локти. Разговаривать не хотелось, хотелось есть. Лера съела свою порцию, помолчала и подвинула тарелку ко мне, и я молча доложил ей ещё, и себе заодно.

– Всё, – сказала она, откидываясь. – Больше не могу. Могу, но не буду. Это было лучше любого ресторана, и ты об этом знаешь, поэтому даже не хвастайся.

– Я молчу.

– Ты молчишь так, что слышно.

Пока она относила тарелки, я достал из холодильника сыр – у нас там всегда лежали два-три куска, которые покупали «на когда-нибудь», и это «когда-нибудь» обычно не наступало. Нарезал тонко, разложил на доске, добавил горсть винограда из вазы. Из шкафа под лестницей выбрал бутылку белого, сухого, – к лисичкам красное тяжеловато, а это шло как раз. Штопор нашёлся в третьем ящике, пробка вышла с правильным коротким звуком. Разлил по двум бокалам, немного, на треть, как наливают, когда впереди целый вечер и спешить некуда.