Текст книги "Таксист из Forbes 9 (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)

– Основной, – сказала Ирина Львовна. – И самый неудобный из троих. Он не держит вокруг себя людей. Ни свиты, ни постоянной компании, подойти негде и не через кого. Зато если получится – получится сразу всё.

Под ним лежал смуглый мужчина с бокалом, снятый вполоборота, улыбающийся кому-то за кадром.

– Каспарян, партнёр первого. С этим будет проще. Любит красивое и любит, чтобы все видели, как он любит красивое. Через него открываются двери, за которыми стоит первый. Только не считай его дураком, он не дурак.

Третий – немолодой человек в очках, за столом, рядом микрофон и графин.

– Ланской, их юрист. Слушай его – и он твой. – Ирина Львовна забрала листы обратно, не дожидаясь, пока Марго доберётся до мелкого текста под последней фотографией. – Хватит. Ты уже запомнила.

Она и правда запомнила. Возраст, жёны, дети, где бывают по четвергам, чего не переносят в женщинах. Два года её учили снимать страницу с одного взгляда, и снятое держалось потом в голове месяцами, само собой, без всякого усилия.

– А дальше что?

– А дальше ты живёшь. Красиво и в своё удовольствие, это тоже работа, хоть тебе сейчас так и не кажется. И ждёшь, пока мы позвоним.

– Когда позвоните?

– Не знаю. – Ирина Львовна впервые за два года ответила без готовой формулы. – Может, через год. У меня две девочки живут себе восьмой год, и никто их до сих пор не побеспокоил.

* * *

Наверху зашумело, ветер прошёл по соснам. Водитель уже открыл багажник и стоял рядом, глядя в сторону.

Слово «услуга» было лёгким, оно ничего не весило и никуда не тянуло. Три фамилии весили не больше – просто три фамилии из тех сотен, что она вызубрила за второй год, только с фотографиями. Марго дошла до машины, поставила чемоданы и на секунду обернулась: за два года она лишь один раз видела эти ворота снаружи – когда приехала. Из прежней жизни в чемоданах ехала одна фотография – мать с Алёнкой на фоне смородины.

* * *

Солнце легло на верхушки сосен, и тени от удилищ вытянулись через весь берег. Я пошёл к машине за водой и у багажника вспомнил.

Коньяк. Подарочная коробка с бантом так и ездила у меня в багажнике с того вечера – пассажир Евгений оставил, а я собирался отдать Палычу и всё не довозил, коробка засела за огнетушителем и притёрлась там. Я вытащил её и принёс к берегу.

– Это откуда? – уважительно спросил Толян, разглядев этикетку.

– Пассажир подарил. Хороший мужик, контракт в тот день подписал. Я все вёз Палычу, да вот не довёз.

– Судьба, значит, – постановил Толян и полез за стаканчиками. – Палычу мы не скажем. Серёга, ты как?

– Я пас. – Панкратов поднял ладонь. – Мне нельзя, я на таблетках сейчас, курс пью. Неделя ещё.

– На таблетках он. – Толян побурчал, но кивнул. – Ладно, уважаю. Тогда ты у нас водителем будешь.

Костёр сложили из сушняка, уголь так и не понадобился. Лещей Толян почистил со скоростью, за которую в сервисе я доплачивал бы отдельно, натёр солью, уложил на решётку и дальше колдовал над ними, переворачивая по одному ему понятному расписанию. Рыба шипела, роняла капли в угли, кожа на ней бралась золотой коркой. Дым стоял над затоном столбом и никуда не спешил, и мы тоже никуда не спешили. Коньяк у Евгения оказался правильный, мягкий, такой полагается прихлёбывать мелкими глотками и держать во рту, что мы с Толяном добросовестно и делали. Первый тост Толян произносил долго. Вспомнил воскресенье, потом сегодняшнюю зорьку, которая не подвела, и отдельно отметил мудрое руководство, сидящее слева и вовремя сказавшее «поехали». Второй тост уложился в одно слово «ну» и по качеству ничем первому не уступил.

Лещ с костра – это вообще другая еда. К тому, что подают под тем же названием в ресторанах, отношения не имеет никакого. Ели руками, обжигаясь и перекидывая куски с ладони на ладонь, кости выбирали на ощупь прямо на весу. Панкратов, у которого голова одна оставалась ясной, объявил, что вкуснее рыбы не пробовал за всю жизнь, а он в прошлом году с Ленкой был в Сочи в ресторане, где рыбу выбирают прямо из аквариума.

– Аквариум, – фыркнул Толян. – Она у них там месяц плавала и нервничала. Нервная рыба, Серёг, невкусная, это тебе любой скажет.

К темноте разговор пошёл тише и глубже. Толян рассказал, что вот так, у воды, сидел последний раз лет пять назад – до ипотеки ещё, до второго пацана. Обещает себе на каждое лето, что уж в этот раз выберется с ночёвкой, а руки доходят до чего угодно другого: то смена, то у младшего зубы лезут, то тёща зовёт картошку копать.

– И ведь чего мне стоит, – сказал он в костёр. – Час езды. Всего час, Ген.

Помолчал, поворошил угли веткой и добавил, что пацанов надо бы свозить, и не когда-нибудь, а вот этим августом. Старший как раз в том возрасте, когда отца ещё слушают. Года через два у него начнётся своё – телефон, друзья, гулянки, – и папа со своими червями станет ему смешон.

Панкратов на это сказал, что его самого отец таскал на Оку класса до пятого. Поднимал в четыре утра, тряс за плечо и повторял одно и то же: «Серёг, клёв не ждёт». Серёга эти подъёмы ненавидел, отбрыкивался, а однажды залез в шкаф и просидел там, пока отец не хлопнул дверью и не уехал один.

– Он сейчас в Луховицах, у него ноги, – сказал Панкратов. – На реку не ходит уже. И знаешь, я бы его теперь сам будил. В четыре, за плечо, всё как положено. Только он не поедет.

Над затоном высыпали звёзды. В городе их штук двадцать на всё небо, а тут они лежали слоями, чем дольше смотришь, тем глубже. У дальнего берега плеснуло так, что круги пошли до середины воды, и мы все трое одновременно повернули головы на звук.

– Во-от он, – сказал Толян с большим чувством. – Сидел там весь вечер и посмеивался над нами.

Я подкладывал ветки, слушал и чувствовал, как внутри отпускает – медленно, с покалыванием, будто отсидел ногу и наконец встал. Фоны у обоих стояли янтарные и ровные, только читать их сегодня было незачем, всё и так писалось на лицах при свете углей. У костра сидели два человека, которых прежний я – тот, с Пречистенки, с терминалом и картой заводов на стене, – не подпустил бы к себе и на километр. Дурак был прежний я, при всех своих миллиардах.

– Знаете, что самое дорогое? – сказал я, когда пауза дозрела. – Чтобы было кому позвонить и сказать: поехали на рыбалку. Вот прямо сегодня, бросай всё. И чтобы поехали. Остальное наживается.

Толян посмотрел на меня, потом в огонь. Разлил остатки по стаканчикам, себе и мне.

– За это пить будем стоя, – сказал он. – Ладно, сидя. Но закусывай, шеф, закусывай, лещ вон готов.

* * *

Собирались уже в темноте, подсвечивая телефонами. Костёр залили из затона в три захода, Толян лично разворошил угли и проверил ладонью – старая гаражная выучка, огонь он уважал и боялся. Улов разделили по пакетам, снасти он же сложил как попало, решил, что потом переберёт.

За руль сел Панкратов, единственный трезвый и оттого очень важный – отодвинул кресло под себя, поправил зеркала с чувством и объявил, что принимает борт. Толян загрузился назад, к пакетам с лещами, минут пять рассказывал, какой из сегодняшних был на самом деле самый крупный, потом затянул вполголоса что-то из «Любэ», не попал в припев и уснул на середине фразы, привалившись к стеклу. Грунтовка кончилась, пошёл асфальт, редкие встречные фары проплывали и гасли.

Я смотрел в окно на чёрные поля и ни о чём не думал. Совсем ни о чём – состояние, которого я не мог добиться месяцами, со всеми своими способностями, оказалось, продаётся в комплекте с червями и складным стулом. С Бароном оно другое. На этой мысли меня и начало клонить, я ещё успел заметить, что клюю носом в такт стыкам асфальта, как поплавок.

Толяна выгрузили у его подъезда – в окнах горело, он подхватил свои пакеты, обнял нас обоих по очереди, пообещал Панкратову лично поставить его заброс и пошёл к двери, уже на ходу репетируя рассказ для жены. Потом Панкратов довёз меня до посёлка, до самых ворот.

– Приехали, Гена, – сказал он, ставя на ручник. – Сдаю груз.

Я выбрался, забрал свой пакет с рыбой и полез в телефон. Пальцы слушались через раз, приложение такси убегало от них по экрану, но с третьей попытки я его поймал и вбил адрес.

– Так, – сказал я. – Машина будет через семь минут. До Серпухова, всё оплачено. Ты меня доставил – я тебя довезу, это закон.

– Логистика у вас, Геннадий Дмитриевич, поставлена. – Панкратов пожал мне руку и удержал её на секунду дольше. – Спасибо, Ген. Я сегодня какой-то другой домой еду. Ленка не узнает.

– Скажешь, подменили.

* * *

Домой я вошёл в первом часу. В прихожей горел мягкий свет, и Лера стояла в проёме кухни, в халате, со стаканом воды в руке – ждала, значит, не ложилась.

– Смотрите-ка, – сказала она с улыбкой. – Рыбак вернулся. И даже с рыбой. А я днём Володе говорила, что вернётесь вы в лучшем случае с шашлыком из магазина. Машину мою, кстати, пригнали. Теперь рассказывай – как отдохнул.

– Всё очень хорошо, – честно сказал я. – Вечер удался по всем показателям. Ты вот посмотри. – Я поднял пакет с лещами торжественно, как верительную грамоту. – Это тебе. Их почистить надо, но я завтра сам, всё сам, ты не трогай даже. Там один – Толян говорит, на пару кило, но Толян врёт, там лишь на полтора.

– Убедительно. – Она забрала пакет и понесла в холодильник, а Барон, возникший из темноты, пошёл за пакетом, как приклеенный, и сел у холодильника с видом, что он тут теперь живёт.

Разувался я долго и с приключениями – один кроссовок улетел под тумбу, я за ним полез и чуть не остался там жить. Лера молча подняла второй, поставила пару ровно, как стояла вся остальная обувь, и повела меня наверх, придерживая под локоть на каждой ступеньке. В спальне сунула мне стакан с водой, дождалась, пока выпью до дна, и легла рядом.

Я обнял её. От её волос пахло домом, а от меня, подозреваю, костром, рыбой и коньяком, но она не отодвинулась.

– Лер, ты ж понимаешь… ты же меня изменила, – сказал я ей в макушку, тихо, уже с закрытыми глазами. – Правда. Я до тебя как будто на автомате жил. Ездил, дышал, всё делал, эти заводы, холдинг… а внутри автопилот… А помнишь, у камина сидели, кино смотрели… там ещё эта девушка такая темненькая была и мужик ее призраком был… и я тогда спросил, ну, про переселение душ, помнишь… а ты стала говорить, что бред и быть так не может… я ведь не просто так спросил, я тогда хотел…

На этом месте день меня догнал. Последнее, что я помнил, – её ладонь у меня на затылке.

Утром в среду солнце стояло уже высоко, а на тумбочке ждали таблетка и стакан воды – Лера умела предвидеть. Сама она сидела на краю кровати с кружкой кофе, одетая, причёсанная и подозрительно неторопливая для буднего утра.

– Доброе утро, рыбак, – сказала она, глядя на меня поверх кружки с лёгкой улыбкой. – Как голова – нормально?

Я кивнул.

– Это хорошо. А теперь расскажи мне пожалуйста, что ты вчера пытался объяснить про переселение душ? Я ничего не поняла…

Глава 17

Подобраться к холдингу она пыталась почти год, и этот год показался ей длиннее двух в соснах.

Первым из трёх на её пути возник Каспарян, и возник сам. Галерейщик, чьи выставки холдинг спонсировал, привёл её на открытие, и там, между бокалом и картиной, Артур Каспарян оглядел её с ног до головы, представился и через десять минут уже знал, что она из Риги, разбирается в никеле и не ужинает с женатыми. Последнее его развеселило. Он взялся ухаживать основательно, по-восточному, с цветами в гостиницу и с приглашениями, от которых полагалось терять голову. Марго головы не теряла. Она держала его на том расстоянии, которому учили два года: улыбка, интерес, ни одного обещания. Артур эту игру оценил, ему давно никто не отказывал так красиво, и он стал таскать её на мероприятия холдинга – как украшение стола, как доказательство своего вкуса. Именно это ей и было нужно.

Там же, на этих мероприятиях, она поверхностно познакомилась с Ланским. Юрист говорил в основном о себе, о выигранных делах и о том, как его недооценивают, а Марго слушала по-настоящему, как учили, и он запомнил её как умную девочку Артура. Дальше этого не пошло, и она не настаивала. Держать в поле зрения – да, приближаться – незачем.

Зато у неё впервые за два года появилось то, чего не выдавали в соснах: свободные выходные и деньги в кошельке. Конверта хватило бы на полгода московской жизни, если жить по списку Ирины Львовны. Марго нарушила список в первый же месяц – взяла билет на поезд и поехала домой.

Дверь открыла Алёнка. Посмотрела на женщину в светлом пальто снизу вверх, долго и без улыбки, и позвала бабушку – так зовут, когда на пороге чужой. Марго стояла и слышала, как у неё стучит в ушах. Потом дочь всё-таки узнала, по голосу, и спросила, почему мама теперь так выглядит. Марго ответила правдой в том виде, в каком её можно было произнести: работает в Москве, работа такая, что приезжать чаще не выходит, и по-другому у них теперь никак. Алёнка кивнула, как кивают взрослые, и ушла к себе. Через час вернулась и села рядом на диван, будто ничего и не было. В шесть лет прощают быстро, и Марго отметила это про себя так же трезво, как отмечала слабые места у мужчин на приёмах.

Дальше она действовала так, как учили действовать с чужими: составила список и пошла по нему. Матери привезла врача из областного центра – настоящего, с кафедры, за деньги, – и тот за несколько часов перечеркнул половину прежних назначений, выписал схему и велел выбросить разделочную доску с половинками таблеток. Через месяц мать перестала держаться за стенку в коридоре. Алёнке купила компьютер лучше, чем у любого в классе, и оплатила онлайн-школу с живыми учителями и английским три раза в неделю – ту, куда отдают детей люди из окружения холдинга, про который она учила два года, а еще спросила у Ланского как бы между делом. Соседкам мать объясняла: дочка хорошо устроилась в Москве, переводчицей.

Ездила она с тех пор раз в месяц, на выходные, электричками, с пересадками – чтобы не оставлять лишних следов в аэропорту. Привозила подарки, деньги и сидела с Алёнкой над английским, слушала материнские новости про двор и про то, кто из соседей что сказал. И каждый раз ловила себя на одном и том же: с матерью она говорит голосом Ирины Львовны – ровным, тёплым, с правильными паузами, – и выключить этот голос не получается даже здесь, на клеёнке в ромбик. Мать этого не слышала. Мать говорила соседкам, что дочка стала такая спокойная, такая взрослая, прямо не узнать. Марго это устраивало.

А Викторова она увидела на третьем месяце. Он пришёл на приём в честь какой-то сделки минут на двадцать, поговорил с двумя людьми у окна, кивнул Артуру и уехал. Марго стояла в десяти шагах и смотрела, как он держится: не заполнял пауз, не улыбался без причины, слушал собеседника так, будто в зале больше никого нет. Что-то в этом было такое, отчего у неё под ложечкой стало тесно и тепло. Она поймала себя на мысли, что он ей нравится, – просто нравится, вне списка, вне листов Ирины Львовны, – и мысль эту от себя не прогнала. С той минуты цель у неё стала одна.

Только цель постоянно была в разъездах. Норильск, Цюрих, Сингапур, снова Норильск – она следила за его маршрутами по обмолвкам Артура и по деловым новостям и месяцами не могла оказаться с ним в одном зале. Артур это заметил. Он вообще замечал всё, что касалось его вещей, а Марго он к тому времени числил своей вещью, пусть и недоступной.

– Что ты на него так смотришь? – спросил он однажды. – Он холодный, как его никель. Ладно. Хочешь – познакомлю.

Банкет в честь Викторова холдинг давал в декабре, по случаю сделки года, и Макс был её лицом. Артур подвёл Марго к нему между второй и третьей переменой, представил как «Маргариту, которая понимает в котировках лучше твоего вице-президента», и Макс вежливо кивнул, сказал два слова и отошёл к людям, с которыми у него были дела. Марго осталась стоять с ощущением, что два года подготовки в ней громко звякнули впустую. Она попробовала ещё раз, позже, – заговорила о том, о чём читала в его последнем отчёте, – и получила три фразы и взгляд поверх головы. Ирина Львовна такому не учила. Ирина Львовна вообще, кажется, не предусматривала, что можно быть таким закрытым.

Как получилось дальше, она потом не могла восстановить. Тосты кончились, зал рассыпался на группы, и Марго отошла к окну – просто отдохнуть от лиц. Через минуту рядом оказался он, с бокалом шампанского, тоже сбежавший. Они постояли молча. Ей ужасно хотелось что-нибудь сказать, и она сказала честно: что банкеты в честь человека – работа для всех, кроме этого человека, ему одному можно просто стоять и смотреть в окно. Он покосился на неё и впервые улыбнулся. Не ей – окну. И тут подошёл Артур с бутылкой.

– Макс, ты чего в Куршевель один летишь? – спросил он, подливая обоим. – На тебя смотреть больно, какой уже год один катаешься.

Макс посмотрел на Марго. Посмотрел долго, той паузой, которую она потом узнавала за версту.

– А полетели на горнолыжный курорт? – сказал он ей. – Кататься умеете?

– Нет.

– Значит, научитесь. И мне не будет скучно.

Она согласилась раньше, чем успела подумать, и с той ночи была его спутницей.

В Куршевеле она падала раз двадцать в день, хохотала, лёжа в снегу, и по учебнику это было провалом, а Макс стоял над ней и смотрел так, как смотрел на окно в банкетном зале. Сначала он просто интересовался ею, как интересовался всем необычным. Потом увлёкся. Она поняла это по паузам: рядом с ним заготовки не работали вовсе, приходилось отвечать по-настоящему, и это оказалось самым странным опытом её взрослой жизни. Один раз он спросил про детство. Она выдала Ригу – двор, отца-военного, институт, – гладко, без швов, спасибо дому с соснами. Макс выслушал, покивал и заговорил о другом, а у неё до вечера держалось ощущение, что шов он заметил и просто решил не дёргать нитку. С ним она впервые чувствовала себя живой, до того живой, что по ночам становилось страшно.

Через год она уже считала себя его женщиной, и он, кажется, считал также – насколько это вообще читалось в человеке, у которого лицо стоило миллионы и потому ничего не выражало бесплатно. Он возил её в деревню к бабушке. В деревне Марго играла городскую до карикатуры: фотографировалась с соседской козой, вытянув губы, морщила нос на уличный туалет, ходила по двору на каблуках, как по битому стеклу. Роль была защитной. Зинаида Павловна смотрела на людей так, что рижская биография начала бы трещать по швам, и проще было выглядеть глупой фифой, которую в этом доме никто и не станет разглядывать всерьёз. Макс над ней посмеивался, бабушка поджимала губы, и всех это устраивало.

За домом там росла смородина, старая, разлапистая, – точно такая же, как на фотографии, которую она возила с собой в чемодане. Марго зашла за угол дома, встала возле кустов и не смогла сдвинуться. Стояла и смотрела на чёрные ягоды, пока в глазах не поплыло. К столу она не вернулась. Дошла до машины, сказала Максу через окно, что с неё на сегодня хватит деревенской экзотики и она посидит в кондиционере, подняла стекло – и там, за тонированным стеклом, ревела так, что пришлось зажимать рот ладонью. Макс вышел минут через двадцать, с банками, которые бабушка всё-таки всучила. Марго успела ровно на то, чтобы промокнуть лицо салфеткой и надеть тёмные очки. Он сел за руль, взглянул на неё сбоку, ничего не спросил и тронулся. Всю дорогу до Москвы она делала вид, что спит, и не знала, кого из них двоих в этом обманула.

Поездки домой при Максе сошли на нет. Сначала раз в три месяца, потом на праздники, потом остались одни переводы: у женщины при Викторове свободных выходных не бывало, а Макс не должен был знать про город с консервным заводом. Она сама так решила и сама себе это объяснила – легенду надо беречь, ради легенды всё и затевалось. У неё была мать за сотни километров, уверенная, что дочь переводит контракты в солидной фирме. И была Алёнка, которая по субботам рассказывала в трубку про школу и убегала, не договорив, – для неё мамой давно пахла бабушка, а женский голос в телефоне был просто голосом, который присылает подарки. Компьютер, купленный когда-то на деньги из конверта, Алёнка к тому времени сменила на новый, тоже купленный на перевод от далекой мамы.

Деньги домой уходили каждый месяц, тридцатого числа. Макс не был жадным, но она целенаправленно никогда не просила у него денег. Он давал сам. Столько, сколько было нужно. Она баловала себя дорогими украшениями, чтоб соответвовать статусу, но и деньги откладывала тоже.

К третьему году она поверила, что прошлое умерло своей смертью. Документов Нади не существовало на свете, дом за соснами молчал, и мысль о звонке оттуда приходила теперь редко, ночная и совсем нестрашная, вроде детской истории про чёрную руку. Спать она стала иначе, на его плече, и шаги домработницы в коридоре её больше не поднимали. С кухни с клеёнкой в ромбик прошло шесть лет, и впервые за все шесть она перестала пережидать собственную жизнь и начала в ней жить.

* * *

Артур всё это время оставался рядом – партнёр, почти брат, Макс крестил его дочку и таскал ей на дни рождения нелепых медведей выше самой именинницы. При встречах Артур целовал Марго руку, говорил комплименты ровным приятным голосом, и только она одна слышала в этом голосе давнее «не ужинаю с женатыми», которое он ей так и не простил.

Узнал он случайно, и виновата в этом была Вика.

На чьём-то юбилее в загородном клубе под Истрой среди гостей оказалась пара, которую Марго не ждала: Вика под руку с мужем, невысоким лысеющим человеком, – как выяснилось позже, поставщиком оборудования для заводов холдинга Викторова. Они с Викой увидели друг друга через зал одновременно. Секунда, не больше: у Вики расширились глаза, у Марго дрогнул бокал, и обе тут же отвернулись, как учили, – незнакомые женщины, случайно встретившиеся взглядами. Вика за весь вечер к ней не подошла и правильно сделала. Только Артур стоял в тот момент в двух шагах, и обе секунды достались ему целиком.

Через месяц, на другом вечере, когда Макс отошёл с телефоном в холл, Артур подошёл с бокалом, встал рядом вполоборота, лицом к залу, и заговорил негромко, не поворачивая головы:

– Красивое имя – Маргарита. А Надя тебе шло больше.

Пол под ней не качнулся, ничего такого. Просто зал с оркестром уехал куда-то далеко, а рядом остался один голос, называющий её город, улицу, номер дома, девичью фамилию матери и номер школы, в которой учится Алёнка, с буквой класса. Он выговаривал это неторопливо, со вкусом, как читают меню.

– Откуда? – спросила она, когда голос закончился.

– Твоя подружка с мужем-поставщиком. Ты бы видела своё лицо. – Артур снял с подноса второй бокал и вложил ей в руку, заботливо, у неё же пальцы не гнулись. – Дальше мои люди справились за неделю, у тебя рижский двор описан красиво, но такого двора попросту нет. Не бойся, Максу я ничего не скажу. Зачем мне портить брату жизнь.

– Что тебе нужно?

– Ничего особенного. – Он улыбнулся залу. – Ты меня когда-то отшила, помнишь? Я не злопамятный. Но я хочу знать, что происходит в моём доме. Иногда буду спрашивать о пустяках. Куда летит, с кем ужинал. И трубку бери, когда я звоню. А там посмотрим.

Пустяки и правда были пустяками – сначала. Даты перелётов, фамилии за ужином, настроение после Цюриха, слова, сказанные о юристе Ланском. Она отвечала коротко и ненавидела себя ровно сутки после каждого ответа, потом переставала – жить с ненавистью без выходных не выходило.

Один раз она почти решилась рассказать Максу всё сама. Неделю репетировала в ванной, шёпотом, под шум воды. Каждая версия начиналась с имени, потому что начинаться ей было больше не с чего, а имя тянуло за собой дом с соснами, дом тянул Вику, Вика – кухню с клеёнкой, и в конце этой цепочки всегда стояла Алёнка у школьных ворот. И ещё она слишком хорошо представляла его лицо в ту минуту. Без гнева. Макс не повышал голоса на людей, он их просто стирал – из телефона, из расписания, из жизни, одним движением, как смахивают крошку со стола. Она видела, как это делается, не один раз. Репетиции она прекратила и стала жить дальше, положив это рядом с остальным, – класть рядом с собой тяжёлое её тоже научили за два года в соснах.

Через полгода вопросы подорожали. Артура стало интересовать, что Макс думает о перераспределении долей, и она попробовала отказаться. Артур выслушал отказ с интересом, будто дегустировал, и назначил ей встречу днём, в машине на набережной.

Там, на заднем сиденье, лежала папка. Копия её настоящего паспорта. Мать у подъезда, снятая с другой стороны улицы, с сумкой-тележкой. Алёнка с ранцем, у школьных ворот, смеётся кому-то за кадром. Фотографии были свежие, листья на деревьях стояли этого года. Она разглядывала их дольше, чем требовалось, потому что пальцы не хотели переворачивать последнюю.

– Давай по-взрослому, один раз, – сказал Артур, глядя не на неё, на реку. – Макс тебя не защитит. Узнай он правду – и твоей жизни конец, причём в тот же вечер. Ты для него станешь подсадной уткой, проектом, понимаешь? Твоих переводов родным не станет тоже. А там у тебя мать на лекарствах и дочь в третьем классе. Подумай, от кого им придёт следующий перевод. И придёт ли.

Она молчала. Река за стеклом шла серая, в нефтяных разводах. По набережной бежал человек в наушниках, обыкновенный, вечерний, и ей до судороги захотелось стать им – кем угодно из тех, кому можно просто бежать вдоль реки.

– Я ничего страшного от тебя не хочу, Надежда, – сказал Артур почти ласково. – Живи, летай с ним, носи его подарки. Просто помни, кто вас познакомил, и бери трубку. Поводок короткий, но он тебе не мешает. Пока ты не дёргаешься.

Она взяла трубку в тот вечер, и на следующий, и брала каждый раз после этого разговора. Дёргаться она перестала, и Артур, по-своему, сдержал слово: Макс так и не узнал. Ни про Ригу, ни про сосны, ни про то, чьи вопросы она носила в себе за каждым ужином.

* * *

Кофе на краю стола остыл целиком, она так и не сделала ни глотка.

Дворник за окном добрался до конца участка и укатил тележку, и Пречистенка зазвучала своим обычным дневным звуком, моторами и каблуками по плитке.

Телефон в кармане халата дрогнул. Мать писала каждое утро в одно и то же время, коротко, с запятыми на своих местах: «Надюша, у нас всё хорошо. Алёнка грамоту получила по чтению. Почему-то летом только передали. Кушай там». Марго перечитала два раза и убрала телефон, не ответив. Ответит вечером, когда голос внутри выровняется и на письмо хватит той женщины, у которой всё устроено.

Слова «убийца» она ждала девять месяцев подряд. Лёжа без сна, в самолётах на снижении, в очередях паспортного контроля, в лифтах, где деваться некуда, – ждала, что оно однажды придёт и раздавит её, как раздавило бы любую героиню книжек, которые она в детстве читала под одеялом. Слово так и не пришло. Приходило другое, тише и хуже, и приходило всё чаще. Каждый раз, когда она говорила «да» – Вике на кухне, Ирине Львовне у калитки, Артуру в машине на набережной и потом, в последний раз, о котором она не думала даже сейчас, – она говорила себе одно и то же: это ради матери. И мать она правда спасла. Мать жива, ходит своими ногами до магазина, таблетки пьёт целыми, в купленном новом доме. Просто цена оказалась совсем не той, что ей называли и что она называла себе, соглашаясь. Отдать пришлось единственное будущее, в котором она была живой: снег Куршевеля, паузы, и окно банкетного зала, которому он улыбнулся в первый раз.

Она отдала его своими руками и узнала об этом только тогда, когда наверху уже всё было кончено.

Арчи считал, что должен ей деньги. Пусть считает. Он начнёт платить, и платить будет долго – по её счёту в этой истории набежали такие проценты, каких его юристы ещё не видели.

Чашку она вымыла, вытерла и убрала в шкаф, щербинкой внутрь. Ручку в кабинете поставила в подставку, как стояла, пером вниз. В этой квартире у каждой вещи было своё место. У неё здесь места больше не было, но это она знала и до кофе.

* * *

Вопрос висел над кроватью, а я лежал под ним и смотрел на Леру. В голове после вчерашнего коньяка каждая мысль двигалась с задержкой, как машина на холодном масле, и первой добралась до меня самая бесполезная: я не помню, что именно нёс ночью. Кино, камин, переселение душ – дальше провал. Лера ждала. Ждала спокойно, с кружкой, и по одному этому было ясно, что отшутиться не выйдет: за ночь она подготовилась к этому разговору куда лучше, чем я. Барон был рядом, интерфейс у меня стоял выключенный, и читать её лицо приходилось глазами, как всем нормальным людям. Каждая секунда молчания сама по себе была ответом, и секунды шли.

Спас меня телефон. Её, на тумбочке – завибрировал и пополз к краю. Лера скосила глаза на экран, и лицо у неё поменялось, как меняется погода за окном поезда: только что стояло солнце, и вот уже серо и мелкий дождь по стеклу.

– Что там? – спросил я.

– Мама. – Она сказала это обречённо, как говорят «налоговая», поставила кружку на тумбочку и поднялась.

Трубку она взяла уже в дверях, спиной ко мне, и вышла в коридор, не оглянувшись. Оттуда донёсся её голос – ровный, подавленный, каким она не говорила ни с поставщиками, ни со мной, ни с кем при мне вообще:

– Да, мама. Здравствуй.