Текст книги "Таксист из Forbes 9 (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 15 страниц)

Глава 6

Я думал, что займусь Ракитиным завтра, на свежую голову и по пунктам. Этой мысли хватило часа на полтора.

Лера уснула рано – Наманган весь день дёргал её по отгрузке, и к десяти она выключилась на середине фразы про фуры. Я полежал рядом, послушал, как выравнивается её дыхание, и понял, что сам не засну. В голове тикало. Это тиканье я помнил по прошлой жизни: мозг нашёл задачу и будет грызть её даже во сне.

На кухне было темно. Ноутбук лежал на подоконнике и делал вид, что он тут ни при чём.

– Завтра, значит, – сказал я ему шёпотом, чтобы не будить дом, и открыл крышку. Разговор с отцом я задвинул на дальнюю полку, та полка потерпит до выходных.

Барон прошлёпал следом, покрутился и улёгся мне на ступню.

Биографии у Ракитина нет – это я выяснил за пять минут скроллинга по интернету. Ни соцсетей, ни интервью, ни фотографий с конференций, ни даже упоминаний в новостях. Человека будто стёрли ластиком. Только профессию ластиком не стирают: где человек работал, там остаются номера дел. Всё опубликовано и лежит в открытом доступе, бери и читай. Никаких людей, никаких звонков знакомым – этот урок я усвоил крепко.

Я забил фамилию в поиск по картотеке и начал выписывать в столбик.

Через час столбик занял два листа, а картина сложилась до того ровная, что я присвистнул и разбудил Барона. Там, где всплывал представитель Ракитин, дела не заканчивались. Они шли до упора: первая инстанция, апелляция, кассация, возврат на новое рассмотрение – и по второму кругу. Встречные иски. Экспертизы, отводы экспертов, повторные экспертизы, снова отводы. За двенадцать лет ни одного мирового соглашения, я дважды перепроверил. Люди мирятся, когда обеим сторонам воевать дороже. С ним мириться было бессмысленно – он в этой войне ничего не тратил.

Два дела я перечитал целиком. Первое – спор с транспортной конторой из Твери на шестьсот сорок тысяч рублей. Смешные деньги для страховой группы, на представителей ушло заведомо больше. Дело крутилось три года и семь месяцев и закончилось тем, что контора однажды перестала являться в заседания, без заявлений и без представителя. Второе – отказ в выплате по сгоревшему цеху под Рязанью. Владелец бился четыре года, дошёл до второй кассации и отозвал иск сам, без объяснений. Я представил себе этого владельца на исходе четвёртого года и объяснений не потребовал.

Логика вырисовывалась простая. Быстрая победа ему без надобности, быстрое поражение тем более. Он садится напротив и ждёт, когда у противника кончатся деньги или нервы. Он пересиживает. Такой стиль стоит копейки, если за спиной страховая группа с юротделом, и разоряет вчистую, если ты один. Шестьсот сорок тысяч против трёх с лишним лет процесса – это уже давно было делом принципа, а принцип читался ясно: никогда ничего не отдавать по-хорошему. Этот человек в суде добывает усталость противника. Всё остальное – упаковка.

Я откинулся на стуле и поймал себя на странном. Мне было интересно. Чайник остыл, июльская ночь за окном дожёвывала остатки заката, Барон грел ступню, а я улыбался над списком чужих процессов, как над хорошей шахматной задачей. Появился противник, которого хочется разобрать до винтика. Такого со мной давно не случалось – с прошлой жизни, если честно. Там я за это удовольствие платил другим людям, целому департаменту. Теперь сам ковыряюсь в картотеке на кухне, в трусах и с остывшим чаем. Карьерный рост налицо.

Осуждать себя за азарт я не стал, с чего бы. Только поставил холодную поправку, как ставят галочку напротив пункта о штрафах. Пока Ракитин копает дело Викторова – это шахматы. Доска и часы, ходы записываются. В день, когда он докопается до таксиста Гены Петрова, шахматы кончатся за одну секунду, и начнётся вытирание меня об асфальт – со всей его мягкой вежливостью и с улыбкой доброго доктора.

Что я стану делать в этот день, я пока не знал. И решил не знать дальше: до такой мысли надо либо дорасти, либо её доспать. Я закрыл ноутбук, снял со ступни Барона, как тёплую гирю, и пошёл в спальню. Лера во сне что-то сказала про растаможку. Я пообещал ей растаможить всё, что потребуется.

* * *

С утра в четверг я сбежал от умных мыслей к штабелю за ангаром. После ночи с картотекой хотелось солнца и чтобы руки были заняты делом, в котором нет ни одной инстанции.

Доски привезли ещё на прошлой неделе, под обшивку вольера – сороковка на настил и на щиты. Каркас Толян сварил давно, секциями, чтобы собирать по месту на болтах. Оставалось выбрать, что пойдёт в дело.

Я стянул брезент и начал перебирать. Две первых ушли влево: одна винтом, у другой сучок в кулак, выпадет после зимы. Третью повёл глазом от торца до торца и положил вправо, себе. Свежий срез пах смолой, а вот сыростью тянуло изнутри доски, не с земли, и это мне не понравилось. Руки Гены понимали в дереве больше меня, я им попросту не мешал.

Толян подошёл, когда я добивал штабель. Прогулялся вдоль отобранного ряда, постучал костяшкой, у одной доски поковырял ногтем сучок.

– Эту убери. Треснет через год.

– Она в щит пойдёт, там нагрузки никакой.

– Ну смотри. Через год сам придёшь переделывать, а виноватым выйду я.

Доску я убрал. С Толяном можно спорить о карбюраторах, о дереве нельзя.

– Секции к пятнице докручу, – сказал он. – В кузов войдут лёжа.

Кузов нашёлся через десять минут. У ангара стоял Крылов и ругался в телефон на поставщиков профлиста. Ворота после переделки закрывались как надо, зазор ушёл, настроение у прораба было сносное. Я дождался, пока он договорит.

– Семёныч, «Газель» твоя в субботу с утра живая?

– Живая, куда денется. – Он сощурился из-под кепки. – Надолго?

– Часа на три. Заправлю.

– Бери, ключи в пятницу после работы Толяну отдам, страховка в бардачке.

Вот за это я люблю здешнюю жизнь. Никаких договоров аренды на восьми листах с приложениями. Подошёл и спросил – вся бюрократия.

* * *

Домой я двинулся в седьмом часу, и на выезде из Серпухова телефон мигнул заказом. Посёлок Сосновые Дачи, двадцать две минуты, почти по пути. Я взял: крюк выходил маленький.

Они ждали у кофейни на углу, парень и девушка, лет по двадцать обоим. У него рюкзак с ноутбуком, у неё чехол со штативом и сумка, из которой торчала кольцевая лампа. Сели назад, поздоровались вразнобой, он назвал адрес по памяти, с номером участка.

Интерфейс включился раньше, чем я тронулся. От неё шла частая мелкая дрожь, будто воздух в салоне зарябил, и на языке у меня проступил вкус жести. Так фонит паника, которая давно вышла на поверхность и которую человек носит на себе, как мокрую куртку. От него тянуло другим – плотной серой плитой, мазутом без единого просвета. Это было тише её дрожи и заметно хуже. Такой цвет я видел у мужиков, которые всё про себя уже решили и теперь молча считают в уме.

– Выложилось? – спросил он у неё вполголоса.

– Да, только что, вместо двенадцати дня. – Она смотрела в телефон, и экран подрагивал у неё в руке. – Охваты мёртвые, уже видно. Я в прошлом месяце один день пропустила – три недели из ямы выгребала. А тут четвёртый день через пень-колоду.

– Может, обойдётся.

– Дим, интеграция оплачена вперёд. Сроки в договоре прописаны. Обойдётся или нет, решает их менеджер, а он мне утром написал: «Почему в сторис тишина?» Через кофейню и написал, между прочим. Дома я бы этого даже не увидела.

Он промолчал и отвернулся к окну. Плита в нём даже не шевельнулась – этот разговор он в голове прокрутил уже раз двести.

– Далеко живёте от кофейни, – сказал я, приоткрывая дверь в разговор. – Каждый день так катаетесь?

– Четвёртый день подряд, – отозвался парень. – У нас в посёлке связи нет. Совсем. Мобильный интернет глушат в ноль. Месяц назад начал пропадать кусками, теперь вот совсем нету. Позвонить и то через раз.

– Мы год назад туда переехали, – добавила девушка. – Метры дешёвые, тишина опять же. – Она издала короткий звук, отдалённо похожий на смех. – Про тишину сбылось.

– А работа у вас у обоих через сеть, как я понимаю.

– У меня техподдержка, вторая линия, – сказал он. – Работа удалённая, отсутствие на смене считается прогулом, там всё автоматом фиксируется. Сегодня отсидел смену вон за тем столиком у окна, восемь часов на одном капучино. Официантка со мной здоровается, как с роднёй. А у Насти блог, у неё вообще каждый день кормит.

– Кормит, пока выкладываешь без пропусков, – поправила она. – Каждый пропущенный день бьёт по охватам. Алгоритму без разницы, что в поселке сеть глушат. Пропала из ленты – всё, будто и не было тебя. Рекламодатель охваты видит и делает выводы.

Я слушал и заодно считал их экономику, старая часть меня щёлкает цифры сама, разрешения не спрашивает. Два дохода на удалёнке, посёлок без связи, ипотека и никакой подушки под всем этим. Складывалось скверно.

– Платёж-то по ипотеке когда? – спросил я.

– Двенадцатого списывают, – сказал Дима. – Банку без разницы, есть у нас там связь или нет. Списание по расписанию, штраф тоже не опоздает. Единственное, что у нас теперь работает без сбоев.

– А заказчику сообщить, что у вас форс-мажор?

– Так для этого связь нужна. – Он усмехнулся в стекло. – Дурацкая петля получается. В чат смены я пишу из кофейни, а тикеты копятся круглосуточно, никто их за меня не разгребает. К утру система поставит пометку о недоступности. Дальше просто: рейтинг вниз, и когда наверху решат кого-нибудь подвинуть, подвинут меня. Разбираться там не станут, отдадут задачи тому, кто на линии.

– Ага, ты расскажи про бугор, – вдруг сказала Настя. – Расскажи, пусть человек оценит масштаб.

– Да чего рассказывать. – Он всё же повернулся от окна. – За посёлком бугор есть, горка такая, поле начинается. Если заехать на неё и встать мордой к городу, ловит 3G. Одна палка. Иногда две, если ветер правильный, я уже в приметы верить начал. Я туда ночью мотаюсь отчёты заливать. Ноутбук на капоте, телефон раздаёт, и ты водишь рукой над головой, ищешь точку, где палка появляется. Вчера файл четыре раза подряд обрывался на восьмидесяти процентах. Четыре раза, понимаете? Восемьдесят процентов – и по новой. Стоишь в темноте посреди поля, комары жрут, рука кверху затекла.

– Я его в час ночи с фонариком искать ходила, – сказала Настя. – Стоит на горке, рукой в небо тычет. Я сначала перепугалась, потом стояла и ржала. А потом мы вместе стояли и уже никто не смеялся.

Картинка встала передо мной как живая: взрослый человек с профессией и с ипотекой стоит ночью в поле, задрав руку с телефоном, будто удочку закинул и ждёт поклёвки. Двадцать первый век, оптоволоконный, блин. Меня качнуло от смеха к злости, и на злости я и остался.

Настя тем временем снова набрала номер. Послушала длинную тишину, потом опустила телефон на колени и накрыла его ладонью.

– Мама опять недоступна, – произнесла она куда-то в спинку моего кресла. – Третий день.

Дрожь от неё пошла волнами, и жесть на языке стала такой густой, что мне захотелось сплюнуть в окно. Я глянул в зеркало. Она сидела прямая, как на экзамене, и крутила ремешок сумки.

– Родители тоже в вашем посёлке?

– В другом районе, мама, за Окой. У нее связь легла ещё раньше нашего, оператор другой, а история та же. Она с давлением, ей одной подолгу оставаться нельзя. Третий день не слышу её голос, понимаете? Умом-то я понимаю, что там просто севшая батарейка и всё нормально. А ночью лежу и вижу, как она на кухне за тонометром потянулась – и всё. И никто не узнает до выходных. Я раньше субботы туда физически не вырвусь, интеграции горят, нам без этих денег никак. Выбираю между мамой и ипотекой, весело же.

Голос у неё на «весело же» разъехался, и она замолчала, прикусив губу. Дима нашарил её руку и сжал. Плита его на секунду пошла трещиной у самого края.

Вот тут и была настоящая середина всей их беды. Деньги в этой панике почти не участвовали. В сердцевине лежало одно: мама может лежать на полу в кухне, а ты это узнаешь через три дня. Всё остальное – охваты, тикеты, штрафы, списания – крутилось вокруг, как мошкара вокруг лампы.

– Можно я влезу с советом? – спросил я. – Я в этой машине наслушался всякого и кое-что про вашу беду знаю.

– Да хоть с ногами, – Настя вытерла глаз запястьем. – Хуже уже некуда.

– Ошибаетесь, есть куда, но мы туда не пойдём. Смотрите. Сеть глушится. Всё, что летит по воздуху, можно задавить помехой. А кабель задавить нечем – по меди и по оптике сигнал идёт внутри провода, ему до вашей вышки дела нет. Поэтому первое: завтра из этой же кофейни обзваниваете провайдеров, любых, и задаёте один вопрос – до какого столба у них доведена линия. Если оптика заведена хотя бы на въезд в посёлок, дотянуть до дома – вопрос техусловий и денег. Разовых денег, замечу.

– Мы спрашивали как-то, нам сказали – частный сектор, невыгодно тянуть на один дом, – Дима подался вперёд между сидений.

– На один дом невыгодно, верно. А вы сейчас в посёлке в одинаковой яме сидите все до единого. Соберите соседей, десять заявок, двадцать. Коллективная заявка меняет экономику провайдеру, они на такое идут. Скиньтесь на подключение вскладчину. Прикиньте, сколько стоит один ваш пропущенный рабочий месяц на двоих, и сравните с разовым взносом. У вас чат посёлка есть?

– Есть, – сказала Настя и тут же осеклась. – Был. Он в мессенджере, а мессенджер…

– Ага, – кивнул я. – Чат посёлка про отсутствие связи лежит там, где нет связи. Повесьте объявление на доску у шлагбаума, бумажное, с телефоном и своим адресом. Бумага, между прочим, не разряжается и не глушится. Второе: стационарный телефон, обычный городской, по медной паре. Над ним с появлением смартфонов все смеялись, а он работает, когда весь эфир лёг. Узнайте, есть ли в посёлке линия, ставьте аппарат.

– У бабушки такой был, с диском, – Дима хмыкнул откуда-то из своих подсчётов.

– С диском необязательно, возьмите с кнопками, вы всё-таки айтишник. И третье, оно главное. Маме вашей, Настя, городской аппарат нужен раньше, чем вам. Аппарат на тумбочку и правило на бумажке крупными буквами: пропала связь – идём к соседке и звоним дочери от неё. Ваш номер у соседки на бумаге, рядом с её аппаратом. У мамы соседи-то есть нормальные?

– Тётя Валя снизу, – сказала Настя, и вдруг вся подобралась. – У тёти Вали городской есть! Настоящий, с советских времён, она им хвасталась… Дима, у меня же её номер был! Мама диктовала в ковид, я ей продукты заказывала, я его в заметки…

Она вцепилась в телефон. Мы шли по трассе, сигнал тут стоял полный, все палки до одной. Пальцы у неё прыгали по экрану, она рылась в заметках, шевеля губами, потом охнула и ткнула в вызов. Громкую связь она включила, по-моему, неосознанно – просто чтобы держать телефон обеими руками.

Пошли длинные гудки, и на четвёртом в салоне грянуло:

– Алло-о!

Голос у тёти Вали был такой, что можно обходиться без телефона вовсе, докрикивать бы через Оку напрямую.

– Валентина Сергеевна, это Настя, Тамарина дочка! Сверху! Вы маму… вы маму мою видели⁈

– Настёна! – обрадовалась трубка. – Да что ж не видела, вчера весь вечер у меня просидела, следователя этого досматривали, где он жену подозревает! Живая твоя мама, здоровая, чего ей сделается! Связи тут нет уже какой день сотовой!

Дальше трубка минуты две рассказывала про давление, которое «сто тридцать, как у космонавтки», про какие-то цветы и про то, что Настя должна приехать, потому что пироги сами себя не съедят. Настя слушала, кивала трубке, как живому человеку, и по лицу у неё текло. Она даже не вытирала.

Отключившись, она заплакала уже в голос, сразу, без разгона, уткнувшись Диме в плечо. Он гладил её по затылку и глядел поверх её головы куда-то в темнеющее поле. Дрожь вокруг неё распадалась на глазах, и сквозь остаточную жесть проступила чистая густая лазурь.

– Извините, – выдавила она через минуту, шмыгая. – Три дня. Я себе всё уже нарисовала. Как она там лежит одна, а я сторис про идеальную жизнь за городом выкладываю.

– Ну все же хорошо, – сказал я.

Она кивнула и слегка улыбнулась.

– Можно последнее занудство? – спросил я, когда она отдышалась. – Потом отстану. У вас на сколько запаса, если завтра оба дохода встанут? Только честно.

Пауза висела секунды три.

– Недели на три, – сказал Дима. – Если без мяса.

– Вот. Вы сейчас оба висите на одном проводе. Один канал связи на двоих, по одному заказчику на каждого, запаса три недели, резервного плана ноль. Любой чих эту трубу перекрывает, что вы сейчас и проживаете на собственной шкуре. Я без морали говорю, имейте в виду. Я сам когда-то держал всё в одном месте и в один день остался без всего разом. Со мной обошлось дороже, чем обойдётся с вами.

– Это как – без всего? – Дима глянул на меня в зеркале.

– Долгая история. Скажем так: доработался. – Я перестроился к повороту на посёлок. – Поэтому запишите себе вторым пунктом после оптики: второй канал и второй заказчик. Заначка – отдельный пункт, третий. Настя, у вас материал уже снятый лежит? Смонтированный?

– Лежит, – вздохнула она. – Неделя контента готовая. Выложить не могу.

– Значит, когда появится провод, у вас будет фора на первую неделю. Заказчику своему напишите сегодня из дома… – я осёкся. – Ладно, завтра из кофейни. Письменно и с датами: посёлок без связи с такого-то числа, подключаем проводную линию, срок такой-то. Люди прощают проблему, когда видят план и сроки. А молчание они додумывают сами, всегда в худшую для вас сторону.

Дима вытащил из рюкзака блокнот – бумажный, что характерно, – и записывал. Плита в нём к этому моменту раскисла до серого тумана с прорехами, и сквозь прорехи кое-где протыкалась лазурь, такая же как у Насти после звонка соседке её мамы. Он опять считал в уме, я почти слышал щелчки, только теперь счёт шёл в другую сторону, от плана к сроку.

Посёлок вынырнул из-за леса: свежие крыши, фонари через один, будка у шлагбаума и рядом с ней пустая доска объявлений. Тишина тут и правда была знатная, спорить глупо. Я остановился, и пока они собирали штатив и лампу, достал из бардачка визитку сервиса и написал на обороте номер.

– Держите. Автосервис «Диагност», Серпухов, спросить Анатолия. Если прижмёт совсем и до провода не дотянете – там всегда нужны руки. Мойка или подсобка, хоть на день, хоть на неделю. Деньги живые, расчёт в пятницу, и рейтинг там никто никому не выставляет.

Дима повертел визитку, прочёл обе стороны и убрал в нагрудный карман, застегнув клапан.

– Спасибо. Правда спасибо, вы нам поездку как консультацию провели.

– Консультация входит в тариф, – сказал я. – Дотянете. Молодые еще.

Они выбрались, Настя ещё раз обернулась и помахала мне лампой, как жезлом. Я смотрел, как они идут к шлагбауму, она уже что-то говорила, размахивая свободной рукой, он кивал и придерживал ей сумку. Жалости во мне не было ни грамма, я специально проверил. Сидела во мне простая честная зависть. Им по двадцать лет. У них есть руки и головы, и они есть друг у друга. Терять им пока нечего, всё их имущество – ипотечная коробка и кольцевая лампа. А я в их возрасте уже вовсю умел терять по-крупному и тренировался в этом каждый день, пока не дотренировался до утопленника.

За ужином я рассказал Лере про парня с телефоном-удочкой на бугре, и она смеялась, а потом велела узнать, что у нас самих с резервным каналом.

Глава 7

Пятница началась со стука каблуков по лестнице.

Лера спускалась через ступеньку, на ходу поправляя застёжку серёжки, и по звуку я понял: завтракать она будет стоя, а кофе поедет с ней в термокружке. Обувь её я давно различаю на слух, и сегодня шла самая боевая пара.

– Доброе утро, – сообщила она кухне в целом. – У меня отгрузка горит. Фура пришла на склад в шесть, а документы на неё приедут к десяти. Объясни мне, как бумаги могут ехать дольше фуры.

– Дольше всего едет то, что лежит ближе. Закон природы. Бутерброд в руку дать?

– Дать. И кофе перелей, умоляю.

Я перелил кофе в термокружку, собрал бутерброд с сыром и подал ей то и другое, как подают инструменты хирургу. Барон лежал под столом и следил за перемещением сыра с глубоким личным интересом. Рядом с ним на кухне стояла белая тишина, и Лерино утро я видел обычными глазами, без подсветки: собранная, злая на логистику, красивая.

– Ключи не видел? – Она охлопала себя по карманам.

– Во вчерашнем жакете. В сером.

– Что бы я без тебя делала. – Ключи действительно нашлись в сером жакете, она куснула бутерброд и посмотрела на меня поверх него. – Так. Завтра у тебя стройка века, я помню. А воскресенье моё. Наше. Ты обещал, у меня записано.

– Воскресенье забронировано.

– Смотри мне. Если твой Толян позвонит в воскресенье про какой-нибудь лонжерон…

– Толян в воскресенье рыбачит. Он будет абонент не абонент.

Она засмеялась, чмокнула меня в щёку, мазнув помадой, стёрла помаду большим пальцем и уехала. Ворота выпустили её машину и доехали до упора. Барон проводил её вдоль забора до поворота и вернулся с докладом: уехала штатно, преследования нет.

Дом затих.

Я налил вторую кружку и постоял у окна. Шло обыкновенное июльское утро, в саду возились птицы, на столе остывали крошки от бутерброда.

Толяну я позвонил в девятом часу, по-деловому.

– Докладываю, – сказал он вместо приветствия. – Секции докручены все, стоят за боксом, укрытые. «Газель» забираю у Крылова сегодня после смены, ключи со страховкой отдаёт лично. Завтра в восемь я у твоих ворот.

– Пацаны?

– Мишка с Никитой предупреждены, явка обязательная, двойной оклад Галина Петровна провела. Слушай, а Барон вообще в курсе, что ему жилплощадь строят? Ордер смотровой выдали?

– Он вчера сходил на место и всё обнюхал. Считай, подписал акт приёмки котлована.

Посмеялись, договорились на восемь. Я устроился с ноутбуком на террасе – по опциону с Орловым висели бумаги, которые я обещал отцу разобрать до выходных, – и день выходил расписанным до самого вечера, плотно и приятно.

Расписания хватило на полтора часа.

* * *

Бабушка позвонила в начале одиннадцатого.

Телефон у неё особенный, с одним контактом, и звонит он редко – она бережёт его, как парадный сервиз. Я увидел на экране «Бабушка» и снял трубку с лёгким сердцем, ожидая разговора про клубнику и Маркиза.

– Гена. – Голос я узнал со второго слова, и легче от этого не стало. Слова она выговаривала по одному, старательно, будто несла полный стакан и глядела под ноги. – Приедь ко мне.

– Ба, что случилось?

– Приедь. Я тебя жду.

– Ты здорова? Хоть это скажи.

– Жива я, жива. Остальное не по телефону. – Пауза, и совсем тихо: – Ты только не гони. Дорога дальняя.

И положила трубку.

Я посидел секунду с телефоном в руке. «Не по телефону» – это были мои слова. Я сам ей их вбивал: никаких имён в трубку, никаких подробностей, что серьёзное – только глаза в глаза. Она тогда отмахивалась: до чего дожили, родному внуку слова не скажи. А сегодня исполнила инструкцию до запятой.

Значит, беда пришла по моей части.

Дальше помню кусками. Ноутбук остался на террасе раскрытым – опцион мог подождать сколько угодно. Ключи, кроссовки, Тимуру через забор: пригляди за псом, вернусь поздно. Барон сунулся со мной к калитке, и я впервые сказал ему «нельзя» таким голосом, что он сел.

Трасса взяла меня в работу и немного привела в чувство. Руки делали своё: разгон, обгон, притормозить, пропустить, снова разгон. По симферопольке стадами шли фуры. Под Серпуховом меня прижал к отбойнику самосвал, я ушёл от него по обочине и даже посигналить забыл – некогда.

Голова тем временем перебирала варианты, без спроса и без всякой пользы. Упала. Сердце. Давление, скорая, соседи. Печку исключаем, июль. Маркиз? Случись что с котом – она бы плакала, а голос был сухой и собранный. Крыша. Забор. Люда со своим сватовством – нет, про Люду она сказала бы прямо, ещё и с удовольствием.

Ни один вариант не объяснял главного. Она соблюла протокол. Человек, у которого всю жизнь беда означала охнуть в трубку и выложить всё разом, с именами, сказал мне четыре слова и отключился.

Страх не успеть сидел под ложечкой всю дорогу, холодный и знакомый. Я его уже возил в себе однажды, в другой жизни. Чем тогда кончилось, вспоминать я не стал – не за рулём.

Сто с лишним километров я сделал за час с небольшим, а грунтовку до деревни прошёл, не сбавляя, расплачиваясь подвеской за каждую колдобину. Прости, «Киа». Потом отработаем.

* * *

Калитка была не заперта.

Бабушка открыла дверь раньше, чем я дошёл до крыльца, – слышала машину. Открыла сама, стояла на ногах, держась рукой за косяк, и меня отпустило на четверть: ходит. На остальные три четверти отпускать было рано. Лицо у неё сделалось серое, как несвежая штукатурка, платок сидел криво – а она у меня и к почтальону выходит при полном параде. Губы шевелились раньше слов, будто она про себя договаривала что-то давно начатое.

– Приехал, – сказала она. – Быстро ты. Гнал?

– По холодку ехал, как велено. Ба, что?

– В дом иди. Не через порог же разговаривать.

В горнице я первым делом увидел стол. На нём стояли две чашки. Её, с васильками, – полная почти до краёв, чай в ней остыл до полной черноты. И гостевая, из серванта, из парадных. Та была выпита наполовину, и на кайме остался бледно-розовый след помады.

Гости у бабушки бывают какие угодно, только не такие, что красятся к девяти утра.

Маркиз обнаружился на шкафу. Рыжий, взъерошенный, он сидел между коробок и смотрел на меня сверху круглыми жёлтыми глазами. Обычно этот кот выходит мне навстречу раньше бабушки и ввинчивается в ноги штопором. Сейчас он даже ухом не повёл. Дом сегодня кого-то принимал, и гость коту не понравился настолько, что он до сих пор держал оборону на высоте.

Я, дурак, ещё и горницу просканировал по стенам – надежда на эмоциональное эхо. Пусто, разумеется. Шлейф живёт полчаса, час от силы, а тут прошло больше двух. Аналитик прибыл к шапочному разбору и развёл руками.

Бабушка прошла к столу и села на свой стул – по частям, придерживаясь за столешницу. Я сел напротив и отодвинул гостевую чашку подальше от себя.

– Кто приезжал, ба?

Она подняла на меня глаза, и я прочитал её в упор, как следует. Основой лежала вязкая мутная серость – так фонит вымотанный до дна человек. Сквозь серость шли частые дрожащие иглы ледяной сини, и на языке у меня стало холодно от привкуса мокрого железа. В самом низу, под всем этим, теплился янтарь – она была рада мне, что я приехал, – и к янтарю подмешивалась старая горькая лекарственная нота, которую я знаю у одиноких стариков. Держало её одно упрямство, и упрямства этого оставалось немного. Я подвинул к ней сахарницу, чтобы занять руки хоть чем-нибудь.

– Фифа твоя приезжала, – сказала бабушка. – Бывшая. Утром, часов около девяти. Я на крыльце стояла, половик вытряхивала. Слышу, машина по нашей улице идёт, и по звуку понятно, что не почта и не Петрович на тракторе. У нас в такое время машин не бывает, откуда им взяться. Разве что Манька со своей палкой до магазина проковыляет и назад. Выглянула за калитку – стоит здоровенная чёрная машина и блестит так, что глазам больно. И вылезает из неё она. На каблуках. У нас же третьего дня дождь прошёл, грязь до щиколотки, а она в этих своих шпильках, ты подумай.

– Кто она, ба?

Спрашивал я зря. Ответ у меня сложился ещё на здоровенной чёрной машине, «моей фифе» и вопрос я задал только затем, чтобы ошибиться. Под ложечкой опять стянуло холодом, который я вёз с собой от самого дома.

– Да эта. Которую ты привозил тогда, летом. – Бабушка пожевала губами, вытаскивая имя, и вытащила. – Маргаритой назвалась. Рита. Она ещё у Маниных с козой фотографировалась, в белом платье. Коза ей подол жевать взялась, а она визжала так, что у меня чуть стёкла не полопались. Забыл, что ли?

Память Макса Викторова выдала мне то лето сама, без запроса. Белое платье, босоножки, угробленные в первые же полчаса, поднятый к небу телефон и восторги про настоящую русскую деревню, которых хватило минут на сорок. Потом она села в машину и дальше отбывала эту поездку как командировку – по часам, до вечернего выезда.

– Помню я её, ба. Ты рассказывай.

– Пустила я её в дом, Максимушка. – Она сказала это шёпотом, хотя дверь в сени была закрыта, а до ближайшего живого уха отсюда метров пятьдесят по прямой. – А что мне было делать? Стоит у калитки, глаза скорбные: Зинаида Павловна, вы меня помните? Помню, отвечаю. Заходите. Я ж не знала ещё, зачем она. Я, дура старая, в первую секунду подумала: вдруг с весточкой.

От кого весточка, она не сказала. Мы оба знали от кого. Весточка сидела напротив неё и остывала быстрее чая.

– Налила ей, усадила. Она вот сюда села, где ты сейчас. – Я удержался и не встал. – И начала. Про Максима. Мы, говорит, любили друг друга. Мы пожениться собирались, он мне почти сделал предложение. Я, говорит, до сих пор поверить не могу, просыпаюсь по ночам и не верю. Плакала. – Бабушка поджала губы. – Складно так плакала. Платочек беленький к глазам прикладывала. Только я, Гена, всю жизнь прожила и сухие глаза от мокрых отличу в любом театре. Голос мокрый, а глаза сухие. И вот ещё. Она пять раз сказала «любили». Я считала. Кто вправду любил, тот один раз скажет, и то не сразу, у того это слово в горле застревает. А у неё летело, как по написанному.

Я слушал, и мне делалось смешно и стыдно разом. Я с этой женщиной прожил три года. У меня теперь интерфейс, теги, вкусы на языке, целый бортовой компьютер. А бабушка разобрала её за один чай – по платочку и по счётчику на слово «любили». Три года, Максим Петрович. Три года – и пустой пони-баллон.

– Что она спрашивала? Она же не поплакать ехала в такую даль.

– Это уж точно. Поплакала и пошла кругами. Осторожненько. Не появлялся ли. Не звонил ли. Может, письмо было, открыточка, хоть через чужих людей. Может, деньги кто передавал. Ей, мол, сердце подсказывает, что он живой. Понимаешь? Сердце ей подсказывает.

– А ты?

– А я ей сказала: схоронила я внука. – Бабушка выпрямилась на стуле. – Без могилки схоронила, море не отдало. В церкви поминаю. И заплакала. Мне для этого и притворяться не надо – я как про море вслух, так у меня само…

Она осеклась и посмотрела в свою чашку.

– Поверила она тебе?

– А кто её знает. Она слушала, кивала, а сама всё мимо меня глядела. По углам, по стенам, на фотографии твои на комоде. В сени пошла «водички попить», а у самой глаза по вешалке. Чего она на вешалке искала, Ген?

– Куртку мужскую, – сказал я. – Сапоги. Бритву в умывальнике.

– Во-от. – Бабушка подняла палец. – Я это уже потом сообразила, когда она уехала. А сапоги твои резиновые я в чулан прибрала, от греха. И кружку твою со стола. Сама, никто не учил.

– Ты у меня главнее любой службы безопасности, бабуль.

– Дожили до похвал. – Она хотела усмехнуться, и у неё не вышло. – Ты слушай, я ж главного не сказала.

Она помолчала, собираясь с духом, и иглы в её фоне пошли гуще.

– Под конец она про суд заговорила. Идёт, говорит, суд. Максима будут признавать умершим – по закону, официально. Как признают, откроется наследство. А наследница у него одна. Вы, говорит, Зинаида Павловна. И тут она ко мне близко-близко так пересела, за руку взяла – рука холодная, как из погреба, – и говорит: к вам теперь пойдут люди. Сначала вежливые, с бумагами, будут просить отказ подписать. Вы, говорит, сразу ничего не подписывайте, вы сперва со мной посоветуйтесь. А потом могут прийти и невежливые. Наследство большое, а вы женщина одинокая, немолодая. Бывает, говорит, что наследники до наследства и не доживают. Я за вас переживаю. Вы мне почти родня.