Текст книги "Таксист из Forbes 9 (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)

Глава 15

К Лериному офису на Полянке я подъехал в начале двенадцатого. Утро ушло на зубрёжку: к одинадцати я рассказывал собственное объяснение с любого места, хоть с середины абзаца, и от бумаги меня начало подташнивать. Повод сменить картинку нашёлся уважительный – Лерина машина ночь простояла с сухим баком, и мы с Лерой собирались за ней поехать вместе.

Лера спустилась через пять минут после моего сообщения – с ключами от машины и со стаканчиком кофе для меня. Села на пассажирское, предупредила, что у неё в два очередная пленёрка, и только успела спросить, как доехал, – телефон в держателе ожил. Толян. Я ткнул в громкую.

– Ген! – Голос у него звенел, я такой слышал у него раза два за всё время. – Ты сидишь? Сядь. Съездил же я в воскресенье на рыбалку. Ты бы видел этих лещей! Там один – я думал, он мне удочку сломает, честное слово, лопата, а не рыба!

– Поздравляю, хорошо отдохнул.

– Да погоди ты поздравлять. – Толян шумно набрал воздуха, готовясь к главному. – Я это к чему говорю. Ген, ты когда последний раз на рыбалке был? Вот. Вот именно, что не помнишь. Ты у нас всё носишься – то юристы, то бумажки, то ангар этот. А жизнь-то мимо идёт, шеф, я тебе как старший товарищ говорю. Поехали сегодня, а? Прямо сейчас, я всё брошу. К шести встанем, вечерняя зорька наша будет.

Я уже набрал воздуха ответить как положено взрослому человеку. Посмотрел на часы в приборке – начало двенадцатого – и не сказал ничего.

Голова у меня кипела не первую неделю. Собственные показания двухлетней давности, страховщик Ракитин с его проверкой, суд по Викторову, сбежавший Дроздов, бабушка, Лера – всё варилось внутри без выходных и обеденных перерывов, и я уже перестал замечать, что оно варится. А когда я последний раз делал что-нибудь просто так, без цели и просчитанного результата, вспомнить не получилось вовсе.

А тут затон под Лужками, вечерняя зорька, и Толян в трубке звенит пацаном, которого отпустили с уроков.

Лера слушала всё это, держа стаканчик у губ, и над стаканчиком у неё смеялись глаза.

– Езжай, – одними губами сказала она. Я посмотрел на нее, кивнул и ответил Толяну:

– Ладно, – сказал я. – Поехали.

В трубке на секунду стало тихо.

– В смысле – поехали? Прямо сегодня поехали⁈ – Толян, похоже, до последнего не верил и держал наготове ещё пару доводов, которые теперь оказались лишними. – Всё! Всё, я собираюсь! Удочки у меня есть, на тебя тоже возьму, у меня батин фидер лежит!

Он бросил вызов первым, а я посмотрел на Леру.

– Тебе надо, у тебя лицо последнюю неделю как у бухгалтера в отчётный период. Машину я Володю с кем-нибудь пошлю пригнать, справятся без тебя. Только русалок там не наловите, рыбаки.

– Русалки в Оке не водятся. Вода не та.

– Вот и посмотрю.

Я поцеловал её, она уже набирала Володю. Вышла, махнула мне стаканчиком и пошла к подъезду офиса, на ходу говоря в трубку. Я тронулся и в зеркало успел увидеть, как от стоянки к ней подходит её охранник – кивает, слушает. Система работала без меня. Я поймал себя на том, что улыбаюсь, как школьник, удравший с контрольной, и ничего с этим делать не стал.

* * *

Панкратова я набрал, выруливая на Садовое, по громкой.

– Серёг. Ты где сейчас?

– На диване я. – Голос был расслабленный до неприличия. – Я в отпуске, Ген. Имею законное право лежать.

– Отпуск когда кончается?

– В понедельник на смену. А что такое? Ты со своими вопросами как военкомат, у меня аж спина напряглась.

– Собирайся. Едем на рыбалку, сейчас. Толян с сервиса клянётся, что под Лужками лещи – во какие. Я тебе сейчас руками показываю и руки в оба окна машины выглядывают… а, ты же не видишь. Короче, большие.

В трубке помолчали.

– Ген, у меня спиннинга нет. У меня вообще снастей нет, я последний раз рыбачил при Лужкове. И машину Ленка забрала, они с тёщей на грядках воюют, я безлошадный.

– Спиннинга нет – купим. Безлошадный – заберём. Через час у гипермаркета на выезде, того, что с синей крышей. Форма одежды любая.

– Любая – это хорошо, – оживился Панкратов, – потому что я после дачи, на мне спецовка, в которой я забор красил.

– Значит, рыба тебя примет за своего.

Он ещё посопел для приличия, сказал, что если Ленка спросит, то это я его украл, или как минимум заставил, и согласился. По голосу было слышно, что согласился он ещё на слове «рыбалка», а сопел из вежливости.

* * *

На парковке у гипермаркета мы собрались с разницей в десять минут. Панкратов приехал на такси, в линялой спецовке с белой полосой краски через плечо, и выглядел в ней честнее нас всех. Толяна привёз наш Серёга – посигналил мне и уже готов был развернулся обратно.

– Так, – сказал я суровым голосом, выходя из машины. – Граждане механики. Вы на кого сервис оставили?

– Палыч присмотрит! – ответили они с Серёгой хором, через открытое окно, не сговариваясь, и Толян добавил: – Он, когда узнал, куда я собрался, знаешь что сказал? «Наконец-то». И журнал свой достал – записал, что я отсутствую по уважительной причине. Серёга уже назад едет, всё, там людей полно.

Серёга уехал, я познакомил оставшихся:

– Толян, наш главный по железу. А это Серёга Панкратов, мой школьный друг.

– Ещё один Серёга? – Толян пожал руку и прищурился. – У нас в сервисе свой есть. Ладно, будешь Серёга-городской. Ты по рыбе вообще как?

– Я по камерам, – честно сказал Панкратов. – Наблюдение, фиксация. Рыбу видел в основном на мониторе.

– Понятно всё с тобой, – вздохнул Толян с удовольствием. – Пошли, в магазин.

Рыболовный отдел в гипермаркете занимал полтора ряда, и Толян зашёл туда хозяином – плечи развернулись, походка поменялась, руки сами потянулись щупать. Мы с Панкратовым пристроились сзади и старались не отсвечивать.

– Так, городской. – Толян снял с крючка удилище и протянул Панкратову. – Что это у меня в руках?

– Спиннинг, – уверенно сказал Панкратов.

– Фидер это. – Толян повернулся к продавцу, парню лет двадцати пяти. – Слышал, да? Спиннинг. На леща. Со спиннингом он собрался на леща.

Продавец издал звук, каким давят смех при исполнении служебных обязанностей, и сделал вид, что поправляет коробки с блёснами.

– А чем они отличаются? – не сдался Панкратов.

– Всем, – отрезал Толян. – Как «Жигули» от эвакуатора. Оба машины, а задачи разные. Так, нам два фидера вот этих, катушки к ним попроще, кормушек десяток, крючки, леску… – Он пошёл сыпать словами, из которых я понимал через одно, а Панкратов, судя по лицу, через три. Продавец носился вдоль ряда и складывал.

На прикормке Толян завис отдельно. Взял один пакет, понюхал через дырочку, поморщился, взял второй, понюхал, одобрил и сунул Панкратову под нос:

– Чувствуешь? Анис. Лещ за анис родину продаст.

– Пахнет микстурой от кашля, – сообщил Панкратов.

– Вот. А ты говоришь – камеры. В рыбалке главное что? Нюх и уважение. Рыба к тебе с уважением, и ты к ней с уважением. А со спиннингом на леща не ходят.

Наживка стояла тут же, в углу отдела, в холодильнике. Червей Толян отобрал две банки, поворачивая их к свету и придирчиво разглядывая содержимое, потом добавил опарыша.

Продавец, пробивая всё это на кассе отдела, поинтересовался, куда собираемся. Услышал про Лужки, покивал уважительно: место, говорит, рабочее, у него там дед всю пенсию отстоял и последние годы даже стул свой в кустах прятал, чтобы не таскать туда-обратно.

Дальше пошло хозяйство. Складные стулья, решётка на костёр, соль с хлебом, пять литров воды, пакет угля на случай сырых дров. Тележку катил Панкратов – руки у него, по определению Толяна, всё равно ничем не были заняты.

У выхода из отдела Толян притормозил, оглядел меня сверху донизу и молча свернул к одежде.

– Шеф, ты в этой рубашке кого ловить собрался? Инвесторов?

Рубашка на мне и правда была офисная, светлая, я же приехал прямо от Леры. Пришлось переодеваться заново: шорты, резиновые сланцы, кепка. С футболкой вышло хуже. В моём размере на вешалке нашлось три штуки, и на всех трёх что-то было написано. Я выбрал с рисунком карпа на груди и надписью «Клюёт только у меня».

– Вот теперь ты рыбак, – заключил Толян, вытирая глаза. – Ты в ней ещё в сервис приди, умоляю. Серега оценит.

Панкратов снял мою обновку на телефон вместе с ценником – для Ленки, иначе не поверит.

* * *

Выехали в третьем часу. Симферополька после развязки пошла свободная, город стягивался за спиной – сначала кончились высотки, потом склады с логотипами, потом баннеры, и осталась одна дорога между полей. За Чеховом воздух в открытые окна пошёл другой, с сеном и нагретым асфальтом пополам.

Толян с заднего сиденья травил байки. Про тестя, который зимой провалился под лёд у самого берега, по колено, но кричал так, что с соседнего пруда прибежали двое с верёвкой. Про то, как они с братом в детстве прикормили карася манкой с ванилином и потом всё лето пахли кондитерской, и дворовые пчёлы их путали с клумбой. Про напарника по первому сервису, который клялся, что сом утащил у него термос, и много лет держится этой версии, хотя все знают, что термос он забыл на автобусной остановке. Панкратов в ответ выдал служебное:

– У нас в смене прошлой осенью лося по камерам вели. Вышел где-то в Бутово на трассу и пошёл на юг, по обочине, культурно. Мы его с камеры на камеру передавали, весь этаж прилип к мониторам, болели, как за «Спартак». До Подольска дошёл, ушёл в лесополосу.

Я смеялся и ловил себя на странном ощущении. В машине сидели два взрослых мужика с ипотеками, сменами и своими тараканами, а фонили оба чистым золотом, без единой примеси, как дети перед Новым годом. И моя собственная голова, которая последнее время гоняла по кругу Ракитина, показания и пропавшего Дроздова, молчала без всякого Барона. Просто молчала, потому что ей дали другое занятие: следить за поворотом на Лужки.

Поворот нашёлся за деревней, грунтовка нырнула в лес, попетляла между сосен и выкатила нас к затону. Старица лежала тихая, в тёмной воде стояли облака, у дальнего берега желтели кувшинки. Пахло тиной и нагретой травой, и Толян, выйдя из машины, потянулся так, что хрустнуло.

– Вот, – сказал он. – Вот это я понимаю. А ты – «дела, дела».

* * *

Первый час не клевало вообще.

Мы расставились по берегу метрах в десяти друг от друга. Толян сперва замесил прикормку в ведёрке – плескал воду по чуть-чуть, мял, пробовал комок на сжатие и объяснял Панкратову, что лещ любит накрытый стол, поэтому кормим щедро и всё время в одну точку, а кто разбрасывает по всему затону, тот кормит чужую рыбу. Кормушки полетели в воду с солидными плюхами. Заброс у Толяна выходил красивый, с щелчком, по которому сразу видно человека, выросшего на реке. У меня получилось со второго раза – руки Гены помнили это дело лучше, чем голова Макса, кисть сама доворачивала в нужный момент, и я даже не удивился. Доставшаяся память вообще любила всплывать в самые мирные моменты.

Панкратову заброс не давался дольше всех. Первая кормушка у него ушла в камыши справа, вторая шлёпнулась в двух метрах от берега, и Толян комментировал каждую попытку в жанре военной приёмки, пока третья не легла куда надо.

Клёва не было. Вода темнела, стрекозы садились на кончики удилищ и улетали непуганными, и Толян начал ёрзать.

– Толь, – сказал я задумчиво, глядя на неподвижную воду, – а признайся честно. Ты лещей в «Ленте» купил и в садок подложил? А сам ты просто с работы слинял, ещё и шефа прихватил для алиби.

– Да чтоб мне! – задохнулся Толян. – Да я!.. Да я тебе сейчас фотки покажу!

– Показания свидетеля в виде фотоматериалов суд оценивает критически, – вставил Панкратов казённым голосом. – Фото могу быть взяты на просторах интернета.

– Вы оба сейчас в затоне окажетесь, – пообещал Толян, и тут его удилище дёрнуло.

Дальше началось то, ради чего всё и затевалось. Толян подсёк, заорал «есть!», удилище выгнулось дугой, и минуты две он выводил, сдавая и подматывая, костеря рыбу сквозь зубы ласковыми словами. «Подсак! – орал он. – Подсак быстрее, ёлки, куда ты его несёшь, под руку давай!» Подсак нёс Панкратов, нёс не той стороной, и вдвоём они чуть не упустили – но не упустили. На траве заворочался лещ, широкий, бронзовый, с ладонь Толяна размером, и Толян поднял его двумя руками, как кубок.

– Ну⁈ – Он светился так, что можно было прикуривать. – Купил я его, да? В «Ленте»⁈

После первого прорвало. Взял у меня – я подсёк раньше, чем понял, что подсекаю, тело сработало само, и лещ у меня вышел поменьше Толянова, о чём Толян сообщил берегу дважды. Потом снова у Толяна. Потом у Панкратова случилась первая в его новой рыбацкой жизни поклёвка, он от волнения крутанул катушку не туда, и леска у него собралась в бороду размером с кулак.

– Да ёлки ж твои зеленые, – простонал Толян, глядя на это. – У тебя же камеры. Отмотай по записи, где ты налажал.

– Не глумись, я учусь.

– Учится он. Дай сюда, снайпер.

Толян распутывал ему бороду минут десять, ворча, но ворчал он с удовольствием, для порядка. А еще через десять минут Панкратов вытащил своего первого – подлещика на ладонь, серебряного, отчаянно бьющегося, – и носился с ним по берегу так, что мы с Толяном переглянулись и решили ничего не говорить про размер. Человек ловил первую рыбу за много лет, размер тут был дело десятое.

Солнце сползало к лесу, клёв к вечеру раскочегарился всерьёз. Пошла полоса, когда не успеваешь сесть: перезаброс, поклёвка, вываживание, «зараза, сошёл!», снова перезаброс. Я поймал себя на том, что ору вместе со всеми, машу подсаком, спорю о весе и что мне глубоко плевать, как это выглядит со стороны. Со стороны, впрочем, смотрели одни кувшинки. Часам к восьми у каждого в садке ворочалось прилично – я не считал, но когда мы вытянули садки на траву для фото, Толян прикинул на глаз и объявил, что по два десятка на брата есть, а у него лично с гаком. Фотографировались на таймер, телефон стоял на капоте: трое мужиков с удочками, у среднего на футболке карп и надпись «Клюёт только у меня», и все трое смеются, потому что за секунду до кадра Панкратов спросил, куда девать червей, оставшихся без работы.

Мат за вечер тоже случился, честный и беззлобный – когда у Толяна сошла «самая крупная за день, ты видел, видел⁈», он высказался в сторону затона коротко и ёмко, но затон стерпел.

* * *

В квартире на Пречистенке по утрам было слышно, как дворник скребёт тротуар. Марго успела забыть этот звук за полгода, а он никуда не делся – поднимался с улицы через приоткрытую фрамугу, с паузами на переставить урну. При Максе она его ненавидела, он будил её в шесть. Теперь она стояла босиком посреди кухни и слушала, как слушают старую плёнку с голосом, которого больше нет.

Ночевала она в гостиной, на диване. В спальню вчера зашла один раз, постояла на пороге и прикрыла дверь – кровать была застелена по-гостиничному, уголком, так стелила приходящая домработница, и от этого казённого уголка делалось хуже, чем от любого беспорядка. Беспорядок оставляют живые.

Кофемашину она не тронула, хотя та стояла на прежнем месте и наверняка помнила все его настройки. Вместо этого достала с верхней полки турку – Макс держал её для гостей с юга и сам ни разу не ставил на огонь, – насыпала кофе на глаз, залила водой и осталась ждать у плиты. Газ грел медленно, торопить было некуда и незачем. Халат на ней был его, тёмно-синий, махровый, до пола, с подвёрнутыми в два оборота рукавами. Она нашла его на прежнем крючке в ванной и, прежде чем надеть, поднесла к лицу. Стиральный порошок и пыль. Полгода – достаточный срок, чтобы из ткани ушёл человек.

Пена поднялась, она сняла турку и налила кофе в его любимую чашку – белую, со сколом глазури на ободке. Из этой чашки он пил при любых гостях, менять её запрещал и на удивлённые взгляды отвечал, что это примета: из неё, дескать, подписано всё лучшее. Наливая, она поймала себя на том, что сварила на двоих по объёму, и постояла над туркой, пережидая.

В прихожей с чашкой в руках она задержалась у зеркала. Из зеркала смотрела женщина в чужом халате, с чужим именем и с лицом, которое семь лет считалось её главным активом. Актив пока работал, время его щадило. Смотреть на него сегодня не хотелось.

Дверь кабинета открылась без звука. Здесь ничего не переставляли: стол, два погасших монитора терминала, на стене карта со значками заводов и портов, у окна кресло с высокой спинкой. В подставке стояла его ручка, перьевой «Паркер» с тёмно-синими чернилами. Макс подписывал ею всё важное и возил с собой в самолёты, а здесь жил её близнец, запасной. Живого в этом кабинете всегда было одно – сам хозяин. Ни цветов, ни фотографий он тут не держал, говорил, что кабинет для работы, а для сантиментов есть остальная жизнь. Она тогда смеялась: остальной жизни у него было часа полтора в сутки.

Марго поставила чашку на край стола. Взяла ручку, покатала в пальцах, вернула на место. Положила ладонь на спинку кресла – кожа за полгода стала просто кожей, холодной и ничьей. Провела пальцами по клавиатуре, и на подушечках остался серый налёт.

Если бы она тогда отказалась. Одно слово, семь лет назад, на кухне с клеёнкой в ромбик, – и вся эта жизнь прошла бы стороной: дом с соснами, пара зенненхундов, Макс, эта квартира с картой на стене.

Мать, возможно, дождалась бы квоты, люди дожидаются. А возможно, и нет. Вот на этом «возможно» всё у неё семь лет и держалось, им она себя лечила, им затыкала дыры, и оно же теперь сидело в груди ржавым гвоздём: три года рядом с Максом были настоящими, что бы ни думали люди вокруг него. Настоящими у неё получились только они. И финал у настоящего вышел такой, что вспоминать его она себе запрещала как могла.

Клавиши под пальцами стояли ледяные. От этого холода мысль поехала назад, через все годы сразу, в город, где зимой промерзали углы.

Глава 16

Семь лет назад её звали Надей.

В городе имелись консервный завод и вокзал, с которого уезжали. Ещё была платная лаборатория, единственная, работавшая по вторникам, и очередь в неё занимали с семи. Надя вставала в половине шестого. Печь топить, кашу Алёнке, садик к восьми, к девяти на кассу в продуктовый у рынка. Вечерами она шила на дому – подгоняла чужие юбки, перелицовывала воротники, брала недорого, потому что дорого в их городе не брал никто. К ночи пальцы у неё пахли металлом от денег и не разгибались до конца.

Алёнке было четыре. От её отца остались фамилия и открытка с вахты, присланная на позапрошлый Новый год. Алёнка любила ходить с матерью в магазин и играть в цены: показывала пальцем и спрашивала, это нам дорого или это нам можно. Игру она придумала сама, и Надя каждый раз старалась, чтобы лицо ничего не выдало.

Мать держалась до той весны. Тридцать лет она проработала учительницей начальных классов. Весной она упала в огороде между грядок, и врач в коридоре областной больницы, глядя мимо Нади, объяснил про сердце, про операцию и квоту. Очередь по квоте шла полтора года. Платно вопрос решался за три месяца и за такие деньги, что Надя переспросила, а врач повторил сумму, понизив голос, – видимо, по опыту знал, что от этой цифры люди делаются громкими.

После выписки мать резала таблетки пополам. Резала красиво, по-учительски ровно, на разделочной доске, и говорила, что так велел врач. Надя один раз пересчитала упаковки, сопоставила с календарём и всё поняла. Таблетки стоили как её недельная выручка, а нужны были каждый день, без каникул.

Вика свалилась в июне, без предупреждения. Одноклассница, уехавшая в Москву три года назад, – тогда она занимала у Нади на билет и плакала на вокзале, размазывая тушь по щекам. Теперь у подъезда стояло дорогое авто со столичными номерами, а сама Вика была в пальто не по погоде, лёгком и дорогом даже на вид, с новыми зубами и очень спокойными глазами. Раньше глаза у неё бегали, как у всех в их дворе, – привычка людей, которые вечно ждут откуда-нибудь подвоха.

Сидели на кухне, за столом с клеёнкой в ромбик. Алёнка рисовала принцессу, у принцессы было четыре руки, чтобы всех обнимать, и она уже спросила у гостьи, не из телевизора ли та, потому что пахнет как из телевизора. Вика засмеялась и достала из сумки шоколадку в фольге, толстую, с целым орехом внутри. Надя видела такие на верхней полке в своём магазине и ни разу не пробивала на кассе. Про Москву Вика рассказывала много и ничего конкретного: район хороший, работа интересная, люди приличные. Смотрела при этом на Надины руки – та, слушая, машинально подшивала подол чужой юбки и сама этого не замечала. Потом бабушка увела Алёнку к телевизору, и Вика отставила чашку.

– Есть люди, – сказала она тихо. – Они помогают начать другую жизнь. Не просто так, просто так вообще ничего не бывает. Но это настоящий шанс, Надь. Ты на меня посмотри.

– Я смотрю. – Надя воткнула иголку в катушку. – Это то, о чём я думаю?

– Это школа. Пару лет тебя учат, дают другие документы и отпускают. Дальше сама. Никто никого никуда не продаёт, я бы к тебе с таким не пришла. – Вика помолчала, перевела взгляд на разделочную доску у плиты, где лежали половинки таблеток, и снова на Надю. – Ты красивая. Ты всегда была красивая, просто здесь это никому не нужно. А там из этого делают судьбу. Да и училась ты в школе лучше всех, не то что я.

– А ты? Ты кем стала?

– Я замужем. – Вика повернула на пальце кольцо, простое, без камня. – По-настоящему замужем, Надь. Муж знает про меня ровно то, что положено, и счастлив. И я счастлива, представь себе. Первый раз сюда приехала с того момента, как мы прощались с тобой на вокзале и смотрю сейчас на наш вокзал и понимаю, что успела выскочить.

Надя отказалась. Спокойно, без обиды, даже с какой-то гордостью, которой сама потом стыдилась. Разговор свернули на одноклассников, кто где, кто спился, кого посадили, кто-то уже за оградкой и Вика уехала, оставив на подоконнике бумажку с номером, будто забыла. Бумажка перекочевала в пустой кошелёк Нади и пролежала там три недели, между чеками из аптеки.

В июле матери стало плохо ночью. Надя проснулась от звука, которого раньше не слышала, – мать не стонала, она дышала с присвистом, часто и мелко, и от этого дыхания в тёмной квартире стало тесно. Скорая ехала сорок минут. Фельдшер был молодой и испуганный, руки у него были совсем мальчишеские, давление не сбивалось, и в соседних домах одно за другим зажигались окна – в их дворе умели просыпаться от чужой беды. Надя стояла в коридоре, прижимая к себе сонную Алёнку, тяжёлую и горячую, и слушала через дверь, как мать просит фельдшера не колоть дорогое – ей, мол, уже всё равно, а девочкам жить. Вот это «всё равно», сказанное учительским, привычным к диктовкам голосом, Надя запомнила на всю жизнь. Мать говорила так, будто диктовала классу предложение для разбора, и класс должен был записать без ошибок.

Под утро матери полегчало, фельдшер уехал, Алёнка уснула поперёк кровати. Надя сидела на табуретке в кухне и смотрела, как за окном сереет. Думала она не словами. Думала суммой операции, ценой упаковки таблеток и материнским дыханием с присвистом, которое теперь навсегда поселилось у неё в ушах.

Утром, отведя дочь в садик, она вернулась, нашла между свёрнутыми чеками бумажку, оставленную Викой, и набрала номер. Ответил женский голос, деловой и негромкий, без единого лишнего слова. Спросили возраст, рост, образование и семейное положение. Спросили, есть ли дети, и, услышав про Алёнку, не удивились и не замолчали, просто записали. Попросили прислать две фотографии, при дневном свете и без макияжа. Надя фотографировалась у окна, на фоне ковра с оленями, и чувствовала себя так, будто сдаёт анализы. В сущности, так оно и было.

Жадность тут была ни при чём. Ей потом много раз хотелось, чтобы это была жадность, – с жадностью проще жить, она хотя бы твоя собственная. Но в то утро внутри неё сидела арифметика: сумма операции, пустой кошелёк, цена разрезанных пополам таблеток и возраст матери. Арифметика не сходилась ни в одну сторону, кроме этой.

* * *

Дом стоял за высоким глухим забором в сорока минутах от Москвы, среди сосен, и снаружи выглядел санаторием для небедных. Внутри он и был санаторием, только отдыхать там не полагалось.

Привезли её на такси, в котором водитель за всю дорогу не сказал ни слова. У ворот телефон забрали в прозрачный пакет, наклеили номер и объяснили, что вернут не скоро. В первый вечер её сфотографировали на пропуск, выдали постельное и показали комнату: две кровати, два шкафа, окно в сосны. Соседка уже сидела на своей кровати и смотрела в стену. Надя тогда не знала ещё, что дальше имени они друг о друге не узнают ничего, и что это тоже войдёт в программу.

Подъём объявляли в семь, отбой в одиннадцать, и между ними день был расписан плотнее, чем у неё когда-то на двух работах. Английский шёл утром и вечером, а в середине помещалось всё остальное: осанка и столовые приборы, история искусства в объёме светской беседы, психология состоятельных мужчин и отдельным предметом, самым строгим, – умение молчать о себе. Наставница, которую велели звать Ириной Львовной, повторяла на каждом занятии одно и то же: биография – это чемодан, с ним не пускают туда, куда вы собрались. Девочек в потоке было шесть, знакомиться между собой разрешалось не дальше имён, хотя имена всё равно были уже не свои.

Соседку по комнате звали Дианой – во всяком случае, так значилось на её новых документах. Откуда она, Надя не знала и спрашивать не имела права, но по ночам Диана иногда плакала в подушку, тихо и умело, почти без звука. Надя лежала на своей кровати, смотрела в потолок и делала вид, что спит. Утром обе делали вид, что ночи не было. Это тоже был учебный предмет, просто не значившийся в расписании. В середине второго года Диана исчезла. Вечером легла спать, утром её кровать стояла застеленной по-больничному, шкаф пустой, и никто из наставников не сказал по этому поводу ни слова. Новую соседку заселили через неделю. Надя научилась не спрашивать так хорошо, что не спросила даже у себя куда делать Диана.

Первый год ставили тело и речь. Её отучали ходить с опущенной головой, сидеть на краешке стула и говорить «извините» перед каждой просьбой. Отучали от местных гласных, которые она в себе не слышала, пока их не записали на диктофон и не дали послушать. Она слушала собственный голос из динамика и не узнавала – так говорила её мать, так говорили все у них на кассе, и оказалось, что это отдельный язык, от которого можно избавиться, как от акцента. На психологии им объясняли вещи, от которых у Нади первое время горели уши. Слушать мужчину – работа, говорила Ирина Львовна, а притворяться, что слушаешь, – халтура, и халтуру мужчина с деньгами чует кожей, потому что ему халтурят все и всю жизнь. Хотите отличаться – слушайте по-настоящему. Из всего курса эта фраза оказалась самой полезной и самой страшной: по-настоящему у Нади потом получалось само, и границу между работой и собой она потеряла быстрее, чем предполагал учебный план.

Ей выдали «Маргариту». Ирина Львовна объяснила выбор без церемоний: Надя продаёт картошку, Маргарита выбирает вино. Новый паспорт появился к зиме, вместе с новой биографией – Рига, отец военный, институт культуры, недолгая работа в галерее. Биографию она выучила лучше таблицы умножения, её поднимали среди ночи и гоняли по датам, и к весне она почти помнила рижский двор, которого никогда не видела: липы, трамвай за углом, соседку-латышку с таксой. Двор ей описали на трёх страницах, и через полгода он снился ей чаще настоящего.

Второй год начался с предмета, которого она не ждала. Ирина Львовна принесла на занятие папку с распечатками и сказала, что Маргарите пора обзавестись интересами. Интересами оказались никель, медь и порты. Марго учила, чем отличается катодный никель от ферроникеля, что такое биржевые котировки и почему их смотрят по утрам раньше новостей, как читается годовой отчёт и на какой странице в нём врут. Учила фамилии – кто в отрасли кому продал завод, кто с кем судился в Лондоне, чей сын учится в Цюрихе. Она сдавала это как экзамен, зубрила по ночам, но зачем ей, будущей чьей-то женщине, разбираться в портовых терминалах, не понимала до самого выпуска. Ирина Львовна на вопросы отвечала одинаково: умная женщина не бывает лишней ни за одним столом.

Звонить домой разрешалось по субботам, с общего телефона, при дежурной. Мать она держала на легенде о курсах переводчиков с проживанием, куда берут надолго и без отпусков. Мать верила легко, слишком легко, и однажды Надя поняла почему: после операции – её сделали в первый же сентябрь, в областном центре, у хирурга, чью фамилию Наде назвали по телефону чужие люди, – мать боялась спугнуть везение вопросами. Деньги за операцию Надя не держала в руках ни секунды. Ей просто показали чек, аккуратно, как показывают закладную, как и другие чеки, на суммы, которые якобы она отправляла маме с дочерью. Домой её не отпускали ни разу за два года. Алёнку она видела на фотографиях, которые мама присылала на общий адрес, и по этим фотографиям дочь росла рывками – вот с двумя хвостиками, вот без переднего зуба, вот с белыми бантами на первой линейке, в фартуке, сшитом бабушкой. Фотографию с линейки Надя унесла в душевую и там, под водой, ревела так, как не ревела при поступлении. Ирина Львовна вечером ровно сообщила ей, как между прочим, что глаза надо приводить в порядок до выхода из комнаты, и больше к этому не возвращалась.

К концу второго года в зеркале стояла другая женщина. Спина, шея, руки, которые больше не знали иголки и кассы. Голос без гласных её города. Надя рассматривала эту женщину и находила её красивой – и одновременно понимала, что дочь, увидев такую в дверях, спрячется за бабушку.

Выпускали её в мае. Выдали конверт на первые полгода, список нужных адресов и два чемодана вещей, подобранных стилистом. Ирина Львовна проводила до ворот сама, что случалось редко, а перед этим, в её кабинете состоялась беседа:

– Сопровождать тебя никто не будет. Дальше ты делаешь всё сама, как сумеешь. Но запомни: когда понадобится – мы позвоним. И попросим об услуге.

– Какой услуге?

– Обыкновенной. О какой просят старые знакомые. – Ирина Львовна посмотрела пронзительным взглядом, от которого стало холодно. – И ещё. У тебя есть цель, Маргарита. Мы тебя к ней готовили.

Она достала из папки три листа – обычная бумага, на каждом фотография и абзац текста под ней. Мужчины на фотографиях были сняты на каких-то мероприятиях, в костюмах, с бокалами, не глядя в объектив.

– Холдинг ты знаешь, ты его два года учила. Тебе нужно оказаться рядом с кем-то из тех, кто им управляет. С кем именно – решишь на месте, я тут тебе не советчик.

Марго взяла листы. Верхним лежал Викторов – снимок с какого-то подписания, тёмный костюм, взгляд мимо камеры. Фотограф явно поймал его в неудачную секунду, и подумалось, что удачных у этого человека не бывает вовсе.