Текст книги "Таксист из Forbes 9 (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц)

Лера остановилась в дверях кухни, посмотрела на бокалы, на доску с сыром, на меня.

– Так. Я поняла. Я пошла переодеваться, а ты неси всё это к дивану. И камин, Ген. Сегодня нужен камин.

Она ушла наверх, а я собрал доску и бокалы и понёс в гостиную, стараясь не расплескать.

Камин я растопил, пока Лера переодевалась. Дрова были сухие, взялись с одной спички. Лера спустилась в домашнем, с вазой в руках, поставила её на столик у дивана и первой опустила туда свой телефон, экраном вниз. Мой лёг сверху. До завтра он мог звонить сколько угодно – из вазы всё равно не докричится.

Глава 20

Проснулся я в восемь. Половина кровати рядом со мной была холодная. Лера уезжала к пол восьмого, по четвергам и раньше, и я последнее время этого не слышал. Значит, спал. Спал по-настоящему, без коньяка и без вопроса над кроватью.

На тумбочке лежала записка, прижатая моим телефоном. Телефон она, выходит, достала из вазы и принесла наверх, чтобы я не искал. Почерк у Леры мелкий, буквы стоят отдельно, как на складской бирке. «Доброе утро. Омлет на плите, под крышкой. Про продукты к приезду мамы не забудь, список сам придумаешь, ты у нас по маркетингу. Л.» Ниже, другой ручкой, дописано: «Целую». Я перечитал два раза и сунул записку в карман джинсов. Зачем – сам не знаю.

Барон ждал у лестницы, сидя, с видом на дверь спальни. Хвост он включил на первой ступеньке. Я выпустил его во двор, и он сразу пошёл проверять вольер, будто за ночь туда могли кого-нибудь подселить. Обошёл, понюхал каждый столб, лёг у крыльца. Вольер он принял, но жить в нём по-прежнему не собирался.

Омлет под крышкой ещё держал тепло. Я ел стоя, у окна, и смотрел на пса. Вчерашний вечер сидел во мне до сих пор – камин, сыр на доске, белое на треть бокала. Мы ни о чём не говорили. То есть говорили, конечно, про Соломатину, про Маркиза с его хвостиками, про то, что огурцы надо солить завтра, а то завянут. Ни одного вопроса из её ведомости не прозвучало. Она их не задавала, я их не ждал, и часа три мы просто были два человека на одном диване. Она пару раз начинала что-то рассказывать и сбивалась. Мы смеялись, а потом я тоже забывал, с чего зашёл разговор. Я, кажется, забыл, что так можно. Аналитик внутри меня, конечно, пытался напомнить, что список никуда не делся и Лера его ведёт, но я ему велел заткнуться, и он, что удивительно, заткнулся.

Тарелку я вымыл, ключи от сервиса нашёл там, где оставил, – уже достижение, – и налил воды в бутылку на дорогу. Хотел выйти. Телефон зазвонил в прихожей, и на экране стояло: Ройтман.

– Геннадий, доброе утро. Есть новость, и я пока не решил, в какую графу её записывать.

– Говорите, Герман Аркадьевич.

– Дроздов вчера вечером был в Пулково. С билетом на международный рейс, куда именно – сейчас неважно. На паспортном контроле его сняли. Запрет на выезд у него оказался, прокуратура разбирается с пожаром, и запрет в базе. Всё законно, я проверил.

Я стоял в прихожей с бутылкой в руке и ждал второй половины. У Ройтмана всегда бывала вторая половина.

– И?

– И через четыре часа его отпустили. Тоже законно. Задержание – не арест, Геннадий. Сняли с рейса, составили бумагу, взяли обязательство явиться и отпустили. Он вышел из зала – и всё. Телефон выключен, вчера, сегодня. Мещеряков мне утром снова сказал, что клиент в клинике. Клиника, как я понимаю, находится в аэропорту Пулково, приёмный покой сразу за зоной вылета.

– Куда он делся?

– Этого не знает никто, включая, подозреваю, Мещерякова. – Ройтман помолчал, и в трубке слышно было, как он переставляет что-то на столе. – Я вам скажу, как это выглядит с моей стороны стола. Уезжал он, видать, с деньгами. А уехал без энной суммы. Потому что иначе бы он вообще не уехал.

Я вышел и сел на ступеньку крыльца. Дверь за спиной осталась открытой, и Барон подошёл, положил голову мне на колено.

– То есть на границе он научился делиться, – сказал я.

– На границе многие учатся. Способные – быстро. – Ройтман хмыкнул. – Дело о пожаре, если вы об этом, живёт своей жизнью. Материалы в работе и никуда не денутся. Просто в кабинете следователя не будет сидеть человек, которому их предъявляют. Заочно у нас тоже умеют, но это годы, Геннадий. Годы и другая арифметика.

– Понял.

– Не уверен, что поняли. Вы сейчас сидите и думаете, что обещали кому-то. Я это по вашему «понял» слышу. Так вот: обещание у вас никто не отбирал. Его отложили. Отложенное – не отменённое, у нас с вами в этом деле уже есть опыт.

– Спасибо, Герман Аркадьевич.

– Не за что пока. Я вам позвоню, когда будет за что. И да, завтра пятница, надеюсь, вы со своими старыми показаниями подружились.

Он отключился. Я посидел ещё. Оля с Тёмкой у синей кладбищенской ограды – эта картинка у меня всегда лежит близко, доставать не надо. Я ей обещал ответ. Обещал так, как обещают в таких местах, без свидетелей и без сроков. Срок теперь стоял «по прибытии», а прибытие зависело от человека, который вчера в Пулково купил себе выход. Скорее всего, за наличные и без чека.

Барон убрал голову, посмотрел на меня и пошёл к вольеру. Правильно. Сидеть на крыльце с бутылкой воды – занятие бессмысленное, я и сам это знал. Собаки такие вещи видят раньше хозяев.

* * *

До машины я дошёл и уже сел, когда подумал, что а может и не нужно спешить в сервис. Позвонил Толяну.

– Гена, здорово! Погоди… – Он отвёл трубку, и оттуда рявкнуло: – Никита! Круг стоит – руки убрал! Стоит, я сказал! – Потом опять в трубку: – Всё, слушаю. Ты чего с утра?

За его голосом визжала болгарка, ей отвечала вторая, пониже, и кто-то бил кувалдой по чему-то, что не хотело вставать на место.

– Как там?

– Народ пашет. – Толян это сказал с удовольствием, как говорят о хорошей погоде. – Крылов стены заканчивает, внутренние, между постами. К концу той недели обещал под ключ. Палыч уже три раза ему уровень к стене прикладывал, Крылов теперь с уровнем здоровается отдельно, раньше, чем с Палычем.

– Никита с болгаркой?

– Никита с болгаркой стоял рядом, я его отогнал. Он у нас пока на подай-принеси. Мишка над ним так и стоит, как над младшим братом, всё показывает, я аж умиляюсь.

Я засмеялся. Первый раз за утро, и от этого стало легче, чем от воды.

– Я к обеду приеду.

– Не торопись. Без тебя даже лучше, никто умных вопросов не задаёт. – Он выдержал секунду. – Шучу, Ген. Приезжай. Тебе тут Оля ролик покажет, она Никиту сняла, как он мойку моет. Мойку, понимаешь? Народ в комментариях пишет, что теперь и сам так хочет.

– Еду.

– Давай. Никита! Я что сказал!

Он отключился на середине крика. Я сидел в машине и улыбался. Сервис жил, и жил без меня, что, в общем-то, и было целью, только цель эта до сих пор отдавала лёгким уколом. Хочешь, чтобы дело стояло без тебя, а когда оно стоит – обидно…

Третий звонок я сделал уже на выезде из посёлка, остановившись у ворот. Лера взяла трубку на втором гудке.

– Ты как? – спросил я.

– Нормально. – В трубке что-то шуршало, бумага, и жужжал принтер. – А чего звонишь?

– Соскучился.

Она замолчала. Улыбку в трубке слышно, если знаешь, где её искать: у Леры она садится на первую гласную следующего слова, и слово выходит чуть длиннее, чем надо.

– Ты дурак, – сказала она, и «дурак» вышел длинным. – Я уехала в семь. Сейчас девять.

– Два часа. Это много.

– Ген, у меня Ринат в приёмной с сертификатами, я его пугала и он их привёз. Я его сейчас впущу, у него лицо такое, что жалко. – Она вздохнула, и вздох тоже вышел тёплым. – Слушай, я хотела спросить. Что готовить к приезду? Я утку думала, но утка жирная, и она с дороги, она есть не будет, будет говорить, что не голодная, и потом пойдёт на кухню одна и найдёт что-нибудь.

– Давай не к приезду. В пятницу она с дороги, поест, что есть, ты сама говоришь. А в субботу сделаем шашлык. Во дворе, у мангала. Барон рядом, всё как у людей.

Лера фыркнула. По-настоящему, в трубку, я даже отодвинул телефон от уха.

– Шашлык должен быть вкусным. А мама не ест мясо, в котором есть хоть толика жира. Она его вырезает. Ножом. Молча. И кладёт на край тарелки, и этот край всем виден.

– Ладно, придумаем что-то, – сказал я. Помолчал, крутя в голове мангал и край тарелки. – В конце концов, можно вместо свинины взять куриные бёдра. Без кожи. В кефире с луком, с вечера. Жира там ровно столько, чтобы она его не нашла.

– Она найдёт.

– Пусть ищет, будет чем заняться в субботу.

– Ген.

– Молчу. Бёдра беру. Лук, лимон, зелень. Что она любит, кроме нежирного?

– Она любит, чтобы было правильно. – Лера засмеялась, коротко. – Ладно. Впускаю Рината, он уже дышит в дверь. Целую.

– Целую.

Я положил телефон на пассажирское сиденье и выехал. За воротами включился интерфейс, и первое, что я увидел, – жёлтая рябь от мужика на «Ларгусе», который стоял за мной на светофоре и матерился в закрытом окне, потому что я тронулся на полсекунды позже.

Про мамин край тарелки я думал до самого Чехова. Кефир, лук, ночь в холодильнике. Аналитик предлагал ещё индейку как запасной вариант, и я его на этот раз послушал.

* * *

Папка лежала на столе в Подольске третий день, и Вадим Сергеевич Орлов открыл её в четвёртый раз.

Андрей собрал её добросовестно, как собирал всё. Сорок листов, вкладки по годам, справки, выписки, распечатки из баз, до которых у Андрея по старым каналам оставался доступ. Орлов мог бы её уже не открывать. Он знал в ней каждый лист. Но он открыл и снова прошёл глазами по хронологии, потому что в хронологии сидел один месяц, и месяц этот не давал ему покоя вторую неделю.

До ноября – обычный человек с плохой жизнью. Сгоревший гараж на Борисовском шоссе, погибший мастер, вдова с ребёнком, развод, аренда «Октавии» в таксопарке, долги по коммуналке, кредитная история цвета мокрого асфальта. Всё это Орлов видел сотни раз у сотен людей. Такие люди либо спиваются, либо доживают, либо садятся на что-нибудь по-настоящему.

С ноября – другой человек. Долги закрыты. Адвокат с Тверской, которому платят по часу, и час этот стоит как неделя таксиста. ЧОП, камеры, тревожная кнопка – до того, как в боксе появился первый клиент. Боксы у пенсионера, потом соседние гаражи за наличные, потом ангар. Депутат, которого этот человек вынес из горсовета, как выносят мебель, аккуратно и до конца. Пистолет в незапертой машине, который должен был сработать и не сработал, потому что за таксистом в тот момент ходили люди, про которых Орлов и не догадывался.

Он закрыл папку и посмотрел в окно на цех. Там его люди мыли клиентские машины по регламенту, который он писал сам, и цех работал, как часы. Петров в это же время где-то там, под Серпуховом, работал без регламента, и у него тоже всё работало. Это раздражало отдельно.

Адвокат. Орлов вернулся к этой мысли третий раз. Таксисту с долгами адвоката с Тверской не дарят. Его нанимают, и нанимает тот, у кого есть деньги и есть причина. Ройтман видел Петрова с ноября. Если у этой истории есть человек, который знает, откуда что взялось, – это он.

Орлов снял трубку сам, не через Андрея. Секретарь у Ройтмана говорила вежливо и не торопилась. Вадим Сергеевич представился полностью, с названием фирмы, и сказал, что ему нужна консультация по сопровождению сделки. Секретарь спросила, удобно ли завтра в половине одиннадцатого. Орлов сказал, что удобно.

* * *

Приёмная на Тверской была невелика и ничем не украшена. Орлов это отметил. Люди, которые берут дорого, обычно вешают на стены что-нибудь, что объясняет цену. Здесь на стенах не висело ничего.

Ройтман вышел к нему сам. Сухой, поджарый, в очках, которые он снял, здороваясь, и надел обратно, садясь. Рукопожатие у него было короткое, без демонстраций. Кабинет – стол, два кресла для посетителей, шкаф с папками, окно на Тверскую. Ни фотографий, ни дипломов на виду.

– Вадим Сергеевич, – сказал Ройтман, устроившись. – Секретарь передала, что сделка. Я вас сразу остановлю, чтобы не тратить ваше время, оно у вас, судя по всему, дорогое. Я вас взять не смогу. У меня клиент, у которого с вашей компанией действующий договор поставки. Конфликт интересов. Вы, я думаю, это знали, когда звонили.

– Знал. – Орлов не стал изображать удивление. Игру такого уровня перед таким человеком он бы себе не простил. – Но повод нужен. Вы бы меня без повода не приняли.

– Принял бы. Мне интересно, кто ко мне приходит. – Ройтман положил руки на стол, одна на другую. – Так о чём вы?

– О вашем клиенте.

– У меня их много.

– О Петрове.

Ройтман кивнул, будто ждал именно этой фамилии и ничего другого. Помолчал столько, сколько нужно, чтобы собеседник понял: пауза не от растерянности.

– Слушаю вас.

– Давно вы с ним знакомы?

– Достаточно давно, чтобы не обсуждать его с посторонними.

– Необычный клиент, – сказал Орлов и стал ждать.

Он умел ждать. Тридцать лет в кабинетах, где ждать – половина работы, приучили его к тому, что после такой фразы люди начинают говорить. Ройтман не начал. Он смотрел на Орлова через очки, и лицо у него было вежливое, как у врача, к которому пришли за справкой.

– У меня все клиенты необычные, – сказал он наконец. – Обычные ходят к юристам с «Авито».

– Он таксует. По вечерам, на арендованной «Киа». Вы в курсе, сколько стоит ваш час?

– В курсе. Мой час стоит одинаково для всех, кто его оплачивает.

– Кто его оплачивает?

– Вадим Сергеевич. – Ройтман чуть наклонил голову. – Вы полковник. Слово «тайна» вам знакомо по службе. В адвокатуре оно тоже есть, и пишется так же.

Орлов улыбнулся. Улыбка у него выходила хорошая, ей верили следователи и бандиты, а бандиты – народ недоверчивый.

– Понимаю. Я к вам не за сведениями. Я к вам за оценкой. – Он положил ладонь на подлокотник. – Вы человек умный, я это вижу по вашей приёмной. Герман Аркадьевич, скажите честно: вы ведь понимаете, что он не тот, за кого себя выдаёт.

Ройтман не пошевелился. Руки остались на столе, одна на другой.

– Я понимаю только то, что мой клиент не нарушил ни одного закона.

– Это ответ юриста.

– Я юрист. Другого ответа у меня нет по должности. – Ройтман снял очки, посмотрел на них, надел. – Вадим Сергеевич, вы ведь тоже видите. Вы у него сервис проверяли, вы к нему людей отправляли, вы с ним за столом сидели. Что вы увидели?

– Человека, который за ноябрь научился тому, чему учатся десять лет.

– Бывает.

– Не бывает. – Орлов сказал это без нажима. – Я таких людей вербовал. Обучал. Знаю, сколько это стоит и сколько это занимает. За месяц – не бывает.

– Тогда у вас есть версия, и вы пришли её проверить. – Ройтман чуть развёл пальцы на столе. – Я вам её проверять не буду. Если версия у вас есть, вы её проверите без меня, и у вас для этого людей больше, чем у меня.

Они посмотрели друг на друга. Орлов отметил, что Ройтман не отводит глаз и не смотрит в упор, а смотрит так, как смотрят на дорогу – вперёд, без интереса к обочине.

– Хорошо, – сказал Орлов. – Тогда другое. Вы слишком дорогой адвокат, чтобы работать за спасибо.

– Я не работаю за спасибо. Мне платят.

– Кто платит – тайна. Ладно. Но вы ведь не только за деньги. Я видел ваши дела, у вас есть такие, где деньгами и не пахло. Вы это делаете почему?

Ройтман помолчал. На Тверской за окном загудела машина, ей ответила другая, и обе замолчали.

– Есть клиенты, которых выбирают по гонорару, – сказал он. – А есть те, рядом с кем самому не стыдно оставаться человеком. Первых у меня достаточно, чтобы содержать этот кабинет. Вторых мало, и я их берегу.

– И Петров – из вторых.

– Я вам про Петрова ничего не говорил, Вадим Сергеевич. Я вам говорил про себя. – Ройтман поднялся. – Мне через десять минут звонить в суд. Если у вас по сделке будет другой вопрос, без конфликта интересов, – приходите, я вас с удовольствием возьму. У вас, судя по договору поставки, юристы приличные, но не гении. Это я говорю, как человек, читавший договор.

Орлов встал. Пожал руку. Ройтман проводил его до двери приёмной, попрощался и вернулся к себе, не предложив заходить еще.

Орлов спускался медленно, сунув руки в карманы, и пересчитывал разговор с начала, как пересчитывают деньги после размена. Ни одного вранья. Он их слышал за тридцать лет столько, что различал по дыханию, по тому, где у человека встают паузы, – Ройтман говорил ровно, без единой заминки, и при этом не отдал ему ни грамма. Такому фокусу Орлов знал цену. Все, кто им владел из его знакомых, брали за него много и с того, кому он был нужен. С Петрова столько взять было нельзя.

И дело в итоге оказалось совсем не про гонорар, это он понял ещё в кресле, когда Ройтман снял очки, посмотрел на стёкла и надел обратно. Адвокат его прикрывал. Так прикрывают своего, за которого потом объясняются перед коллегией.

Орлов за тридцать лет видел, как прикрывают за деньги, за страх, за долю в деле, за старое одолжение, которое человеку припомнили в нужный момент. Все эти пружины он находил на ощупь, с закрытыми глазами, на этом стояла половина его службы и вся его нынешняя жизнь. Сегодня он пощупал и не нашёл ничего знакомого. От этого в груди сделалось нехорошо, будто он открыл свой сейф и увидел, что бумаги внутри лежат в другом порядке.

Он вышел через холл на Тверскую. Андрей уже стоял у машины, открыл заднюю дверь и придержал. Орлов сел, дёрнул воротник рубашки, чтобы не задирался, и машина тронулась в сторону кольца. Андрей молчал и в зеркало не смотрел – соображал, когда с шефом лучше не разговаривать.

Орлов повернулся к окну. За стеклом ползли витрины, из кофейни выходила девушка с картонным стаканом и смеялась в телефон, кто-то тащил через тротуар велосипед с пробитым колесом. Ноябрь. Всё упиралось в ноябрь. Человек с долгами и сгоревшим гаражом лёг спать одним, а проснулся другим, и между этими двумя людьми не было ни курсов, ни зоны, ни выигрыша в лотерею, ни покойного дядюшки с квартирой на Кутузовском.

Откуда взялась способность собирать вокруг себя людей, с которыми невозможно поговорить отдельно от него?

Орлов смотрел в окно. Машина влилась в движение, папка соскользнула на сиденье, и он поправил её, не глядя.

Что же с ним случилось в ноябре?

* * *

В «Диагносте» я приехал до обеда и ни разу не пожалел, что приехал. Крылов показал мне стены. Стены стояли. Палыч показал мне уровень, приложенный к стене – стояли правильно. Оля показала ролик, где Никита моет мойку, и я тоже захотел так мыть, хотя мойку эту видел каждый день. Мишка ходил за Никитой на полшага сзади и раз пять сказал «нет, смотри, вот так». Гриша с Саней смотрели на «свежую» машину и не разговаривали друг с другом после перекраски «Газели». Обычный день, и я в этом дне был нужен примерно как второй огнетушитель – по правилам положено, а гореть ничего не собиралось.

В обед я сел в бытовке за стол, достал телефон и открыл заметки. Список. Ты у нас по маркетингу.

Куриные бёдра, без кожи, два кило. Индейка – на случай, если бёдра окажутся жирными по чьей-то шкале. Кефир. Лук, много. Лимон. Зелень – укроп, кинза, петрушка, а базилик пусть тоже будет, вдруг мама Леры ест базилик. Рис. Овощи на решётку – перец, кабачок, помидоры. Хлеб. Сыр, который лежит «на когда-нибудь», в этот раз покупать не надо, у нас его два куска.

Стёр индейку. Бёдра остаются. Найдёт жир – значит, найдёт.

Толян заглянул, спросил, обедать буду или как. Я сказал, что буду. Он ушёл переодеваться, а из-за стенки опять запела болгарка.

Телефон завибрировал на столе. Номер незнакомый, без имени. Почему-то я догадывался кто звонит.

– Геннадий Дмитриевич?

– Да.

– Захаров.

Пауза. Я её знал, эту паузу. Он в неё ничего не вкладывал, просто давал собеседнику время понять, кто на проводе, и время это всегда было отмерено точно.

– Если вас не затруднит – подъедьте ко мне сегодня после трёх. Есть разговор.

Глава 21

– Буду, – сказал я. – После трёх. Там же?

– Да, жду.

Захаров отключился, и я ещё секунду держал телефон у уха, слушая пустоту. Потом положил его на стол рядом со списком продуктов. Куриные бёдра, кефир, лук. Захаров. Одно к другому не клеилось никак, но лежало рядом, и я это отметил как факт.

Толян вернулся переодетый, с двумя контейнерами, и поставил один передо мной. Жена ему собирала обед с запасом, и запас этот достался мне. Гречка с котлетой. Я ел и слушал, как он рассказывает про Крылова и уровень, и кивал, где положено. Толян на третьей минуте замолчал и посмотрел на меня поверх вилки.

– Ты чего? Звонил кто?

– Звонил. По делам, к трём надо съездить.

Он кивнул и больше не спрашивал. Толян за эти месяцы выучил, что у меня есть дела, про которые я не рассказываю, и что от расспросов они не становятся понятнее. Гречку доел, контейнер закрыл и сказал, что Никиту сегодня к болгарке приучать будет. Я сказал, что правильно.

В машину я сел без спешки. Спешить было некуда, на дорогу хватало с запасом, и запас этот я собирался потратить на то, чтобы доехать с головой на плечах, без лишнего. Захаров звонил мне сам каждый раз по делу, от которого потом что-нибудь менялось.

Причин у звонка могло быть несколько, и я их перебирал спокойно, как перебирают ключи на связке, не зная пока, от какой двери. Дроздов в Пулково – раз. Захаров его вёл, это я понял ещё весной, когда мне было велено не раскачивать лодку. Дело о признании Викторова умершим – два. Перерыв, страховая, Ракитин с его расследованием. Захарову до Викторова дела не было никакого, ему был нужен Каспарян, но Викторов и Каспарян лежат в одной коробке, и коробку эту сейчас трясли. Сам Каспарян – три. Юристы с архивом по ночам, свет на Пресне, взнос в фонд. Про взнос Захаров мог знать, он читает новости.

Дальше я себя остановил. Думать можно, гадать – пустое занятие, от него только руль потеет. В прошлой жизни я на такие встречи ездил с готовым сценарием на три хода вперёд и половину этих сценариев выкидывал в первую минуту, потому что человек по ту сторону стола начинал не с того. Захаров начнёт с того, с чего решит начать. Мне оставалось приехать вовремя и слушать. Слушать я умею, этому меня учили дорого.

За Чеховом я поймал себя на том, что уже полчаса еду в правом ряду за фурой и не обгоняю. Обогнал. Фура моргнула мне вслед дальним, по-своему, по-дорожному, и я ей моргнул аварийкой в ответ.

* * *

Место было то же, что зимой. Подольск, дворы за трассой, серая семиэтажная коробка с синими стеклопакетами, банк и кофейня на первом этаже. Таких бизнес-центров по области тысячи, и в этом весь смысл. Я поставил машину в дальнем ряду, между чьей-то «Ладой» и микроавтобусом с рекламой пластиковых окон, и с парковки здание выглядело так, будто в нём торгуют канцтоварами и делают печати за пятнадцать минут.

Игорь ждал меня у лифта на первом, кивнул и нажал пятый, ничего не спросив. Коридор наверху был всё такой же – серый ковролин, белые двери без табличек, ни указателей, ни номеров кабинетов. Кулер в углу, рядом стопка пластиковых стаканчиков, и стопка эта с зимы, по-моему, не убавилась. Жалюзи на окнах опущены ровно наполовину.

Игорь открыл мне дверь и остался в коридоре. Кабинет был всё тот же пустой: стол, пара стульев, закрытый ноутбук, на подоконнике кулер поменьше и пачка салфеток. Стены голые.

Захаров встал из-за стола, не торопясь, и протянул руку.

– Здравствуйте, Геннадий Дмитриевич. Присаживайтесь.

Рукопожатие сухое, короткое. Интерфейс молчал. Серо-стальной ровный фон, без единой царапины, я его читал у Захарова с первой встречи и с тех пор ни разу ничего другого на нём не видел. Оно и не удивляло. Люди его профессии либо учатся так держать лицо изнутри, либо уходят из профессии.

Я сел. Стул был из дешёвых офисных, с жёсткой спинкой и с колёсиком, которое ходило туго, и стоял он так, что свет из-под поднятых наполовину жалюзи падал мне на лицо, а Захарову – на затылок. Классика. Я мог бы попросить пересесть, но это уже был бы ход, а ходов я сегодня делать не собирался.

– Слушаю вас, Игорь Андреевич.

Он не ответил сразу. Пододвинул к себе папку, лежавшую на столе, но открывать её не стал. Просто положил на неё ладонь. Папка была тонкая, в такие кладут два-три листа, и я на неё старался не смотреть.

– Вас ничего не удивляло в последнее время?

Он спросил и замолчал. Не смотрел на меня в упор, смотрел куда-то на уровень моего плеча, и в тишине слышно было, как за стеной кто-то печатает на клавиатуре с западающей клавишей. Пауза стояла и не кончалась. Он её держал, как держат дверь открытой, не подгоняя.

Ну, здравствуйте. Вот, значит, как мы начинаем.

Я откинулся на стуле. Спинка была неудобная, в лопатки упиралась перекладина, но я на неё не обратил внимания и стал думать. Не о том, что ответить. О том, что он спросил. «Удивляло» – слово выбрано точно, и выбрано не случайно. Я за последние недели удивлялся много. Просто удивление это шло россыпью, и складывать его в одну кучу я себе не разрешал, потому что куча выходила слишком удобной. А удобным выводам я не доверяю с тех пор, как один такой вывод стоил мне баллона воздуха на двадцати трёх метрах.

Сейчас складывать было можно. Даже нужно.

Сначала редактор Анны. Три года держал материал под сукном, а потом сам, без нажима, в один день разрешил. По звонку. Анна мне это рассказывала как чудо, и я тогда её слушал и думал, что чудеса в редакциях случаются, но обычно именно после такого звонка. Потом сама статья. Четыреста тысяч просмотров, одиннадцать свидетелей, прораб с бумагами. Потом претензия к Анне, угрозы ребенком – и звонок, после которого адвокат сам отозвал претензию, а боты в комментариях разом заткнулись. Потом прокуратура. Ройтман сказал «указание сверху активно раскручивать», и сказал это с той интонацией, с какой он говорит про вещи, которые ему не нравятся, потому что он не понимает, откуда они взялись. Потом старое дело о пожаре. Область запросила всё, до фототаблиц. Потом запрет на выезд. Потом Пулково, четыре часа в комнате и человек, который вышел из зоны вылета и растворился.

Каждый кусок по отдельности объяснялся. Редактор мог передумать. Прокуратура могла испугаться резонанса. Область могла проявить рвение. Запрет на выезд стоял в базе законно. Всё по отдельности – да. А вместе это выглядело, как выглядит машина, у которой одновременно перегорели все лампочки, кроме одной. Такого не бывает. Или проводка, или кто-то выкрутил.

Я посмотрел на Захарова. Он ждал.

– Удивляло, – сказал я. – Много чего.

Он чуть наклонил голову. Продолжайте, мол.

– Редактор Анны Игоревны три года держал материал и вдруг разрешил. Сам. На неё надавили – и давление сняли одним звонком, а от кого звонок, она не знает. Прокуратура получила команду работать по Дроздову активно, хотя до этого она по нему не работала никак. Область запросила старое дело о пожаре. Дроздову закрыли выезд. В Пулково его сняли с рейса и через четыре часа отпустили. – Я перечислял ровно, без нажима, как читают список покупок. – Слишком много совпадений, Игорь Андреевич. Если из этого списка убрать слово «совпадение», остаётесь вы.

И тут я это увидел.

По стальному фону прошла рябь. Слабая, узкая, я бы её не заметил, если бы не смотрел ему в лицо в упор, а я смотрел. Тонкая светлая полоска по серому, и на языке, еле-еле, тронуло тёплым. Так у человека бывает, когда ученик решил задачу, которую ему дали, и решил в срок. Удовлетворение. Оценка. Ничего личного, просто галочка в ведомости, поставленная с лёгким удовольствием.

Я эту рябь запомнил. У Захарова я за всё время не видел ничего, кроме стали, и сегодняшняя полоска стоила дороже всего разговора. Значит, читается. Значит, есть, что читать.

– Тут вы правы, – сказал Захаров.

Он убрал ладонь с папки и сложил руки перед собой, и заговорил тем же ровным голосом, каким пару минут назад здоровался.

– Дроздова мы ведём не первый год, Геннадий Дмитриевич, задолго до того, как мы познакомились и вы передали мне папку со своим «мне подбросили». По таким людям нельзя работать раньше времени. Он депутат, у него в области знакомые ещё с девяностых, и стоит начать шевелиться до того, как под ним есть почва, – он уходит к своим, дело рассыпается, а мы потом два года объясняем, зачем начинали. Ждали, когда его перестанут прикрывать. Статья вашей знакомой этот момент нам и обозначила: материал публичный, четыреста тысяч человек прочитали, свидетели пошли сами, на такое можно опереться. Раньше, чем я рассчитывал, но раз уж пошло – жаловаться не стану.

– А Пулково?

– Пулково не моё. – Он ответил, не задумавшись ни на секунду, и стальной фон на этих словах даже не шевельнулся, так что я ему поверил. – Запрет ставил я, тут ваша логика верная. А что с ним делали четыре часа в комнате за паспортным контролем, я вам не скажу, потому что там своё ведомство, свои люди и свои представления о том, как надо. Раз он оттуда вышел на своих ногах и без сопровождения, значит, нашёл, чем договориться. Меня это устраивает даже меньше, чем вас, поверьте на слово. Но человек без мандата, без базы и с наличными в сумке бегает недолго, он их проест месяца за три и вылезет туда, где мы его увидим.

Он посмотрел на меня наконец прямо, и сидел так пару секунд, ничего не говоря.

– Я понимаю, что всё это легло вам на руку. И Дроздов, и новый виток в расследовании пожара, и прокуратура, которая вдруг зашевелилась. Можете считать это услугой.

Ну вот и приехали. Слово он положил на стол так же спокойно, как до этого папку, и в кабинете от этого сделалось будто тише, хотя за стеной всё так же долбили по западающей клавише.

Я не стал делать вид, что не расслышал. С Захаровым это не работало, я это знал по первой встрече, когда он мою легенду про «подбросили» расколол за две минуты и даже не поморщился.

– Значит, меня вызвали, чтобы предъявить счёт.

Он улыбнулся. Шире, чем я когда-либо видел, – у него, оказывается, были морщины у глаз, просто он ими не пользовался.

– Вы очень проницательны, Геннадий Дмитриевич. Мне это в вас нравится с самого начала.

Он снова положил руку на папку, и на этот раз открыл её. Внутри лежало два листа, я видел только верхний, и на нём было напечатано что-то в столбик, без шапки. Он на листы не смотрел. Он их знал.

– Дело о признании Викторова умершим. Вы за ним следите, я знаю. Перерыв в заседании, страховая, представитель по фамилии Ракитин. – Он назвал фамилию так, будто она ничего не значила. – Это тоже, в некотором смысле, нам на руку. Каспарян дёргается. Он дёргается с весны, с этих писем, но сейчас он дёргается по-настоящему. Юристы ночуют в офисе. Архив вывозят. Он публично исполняет чужую волю, а человек, чью волю он исполняет, как бы мёртв. Вы понимаете, что это значит?

– Что он уязвим.

– Что он уязвим сейчас. – Захаров поднял палец, не высоко. – Скоро он соберётся. Наймёт других юристов. Потом суд что-нибудь решит, и что бы он ни решил, Каспарян под это решение перестроится. А сейчас у него нет плана. Он реагирует. И добавить нужно именно сейчас, пока он реагирует, а не думает.