Текст книги "Таксист из Forbes 9 (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 15 страниц)

Я молчал. Я знал, к чему он ведёт, и он знал, что я знаю, и всё равно дал мне дойти до этого места своими ногами. Уважительно, надо признать.

– Мне нужны материалы по холдингу Викторова, – сказал Захаров. – Не то, что вы мне e;t передали. Это я отработал, это в деле, это работает. Остальное. Я знаю, что оно у вас есть. – Он помолчал, и на «есть» фон опять не дрогнул. – Заметьте, знаю от вас же. Вы мне сами тогда дали понять, что это не всё. Значит, есть что-то еще.

Мать твою. Он это запомнил. Я тогда, зимой, в парке, сказал «первая часть», потому что хотел, чтобы он понял: у меня есть ещё, и я не сдаюсь на милость. Это была переговорная позиция. Я её выстроил, как строят на любых переговорах, и он её принял и положил в папку. А сейчас достал.

Оставшаяся часть лежала у Ройтмана в сейфе в опечатанном конверте под расписку. Флешка с надписью «СТРАХОВКА», сделанной рукой человека, который ещё не знал, зачем ему страховка. Голос Каспаряна. Записи, которые я делал в прошлой жизни на всякий случай, потому что доверял ему, но проверял. Записи, которые не оставляли Артуру ни одного шанса. И которые, если их положить на этот стол, вызовут один простой вопрос: откуда у таксиста Петрова из Серпухова голос Артура Каспаряна, записанный в кабинете на Пресне.

Ответ у меня был. Вся штука была в том, готов ли я произнести его вслух, и произносить пришлось бы даже не Захарову, а сначала себе, а с собой я в этой части до сих пор не договорился ни разу за всё это время.

– Я подумаю, – сказал я.

Захаров кивнул. Другой на его месте спросил бы, сколько мне нужно времени, и сам бы назвал пятницу, и я бы вышел отсюда с ощущением, что меня прижали к стене. Захаров закрыл папку и отодвинул её ладонью к краю стола, будто убирал в сторону не два листа, а весь разговор до следующего раза.

– Подумайте. Времени у вас немного, но оно есть.

Он встал, и я поднялся следом, чувствуя, как отпустило спину, – жёсткая кромка спинки отпечаталась под лопаткой и ныла.

– Очень надеюсь, Геннадий Дмитриевич, что мы и дальше будем полезны друг другу. До сих пор ведь получалось.

Рука у него была такая же сухая, как в начале, и держал он мою ровно столько же секунд. На стальном фоне от давешней светлой полоски не осталось ничего, её будто стёрли влажной тряпкой. Я и не рассчитывал, что она задержится, но проверить стоило.

* * *

Игорь проводил меня до лифта и остался на этаже. Внизу я прошёл мимо кофейни, где девчонка в фартуке протирала машину и не подняла головы, вышел на парковку, сел за руль и минуты две не заводил. Смотрел через лобовое на синие стеклопакеты пятого этажа. Жалюзи там всюду висели одинаково, наполовину, и понять, за каким из окон я только что сидел, было нельзя, хотя я вышел оттуда четыре минуты назад. В голове тем временем сам собой доигрывался разговор.

Услуга. Слово он подобрал с той точностью, с какой подобрал и «удивляло», и подобрал заранее, ещё до моего приезда, я бы за это поручился. Услугу оказывают, услугу принимают, у неё есть цена, и цену взрослые люди между собой проговаривают. Он мог сказать «долг», и всё бы кончилось, потому что долг не обсуждают, его отдают в полном объёме и молча. Захаров оставил мне место для разговора, и вот это царапало сильнее всего остального, что было сказано за те минуты в кабинете. Человек, который тридцать лет вызывает людей на такие беседы, оставляет место только там, где заранее знает: собеседник туда зайдёт своими ногами и сам прикроет за собой дверь.

Оля с Тёмкой у синей ограды. Вот куда меня вывезло, пока я сидел. Захаров мне только что сказал, что дело о пожаре – его, и что запрос из области – его, и что ждали момент. Он мне закрыл обещание, которое я давал на кладбище без свидетелей. Не до конца, Дроздов ходит где-то с наличными, но закрыл столько, сколько я сам бы не закрыл за год. И ему за это причитается. Я его не просил. Но и он меня не спрашивал, и вот это, если честно, была та же механика, про которую вчера в машине говорила Лера. Тебе сделали хорошо. Правильно сделали. Не к чему придраться. И теперь ты должен.

Я завёл машину. Аналитик внутри уже раскладывал варианты. Отдать всё – Захаров закроет Каспаряна, и вопрос про «откуда» повиснет надо мной, потому что такой человек не оставляет вопросов без ответа, просто откладывает. Отдать часть – он поймёт, что это часть, он уже один раз понял. Не отдать – он не обидится. Он просто перестанет считать меня полезным, а я только могу предположить, что бывает с людьми, которые ему бесполезны. С ними ничего не бывает. Совсем ничего. Никто не снимает давление одним звонком, никто не ускоряет загранпаспорт, никто не ходит за тобой, когда тебе в машину кладут пистолет.

Я выехал со двора. Думать буду завтра. Сегодня четверг, у меня дома собака, женщина и список продуктов, а в списке куриные бёдра без кожи. И пятница завтра, и Ройтман, который надеется, что я подружился со старыми показаниями. Хватало на сегодня.

Магазин у трассы был большой, с парковкой на сто машин, и я в нём провёл сорок минут. Бёдра нашёл сразу, два кило, охлаждённые. Кефир взял трёхпроцентный, подумал и взял ещё один, потому что маринада на два кило нужно много. Лук, четыре крупные головки. Лимоны. Зелень я перебрал по пучку, укроп у них был вялый, и я взял его в другом отделе, в горшочке, живой. Базилик тоже в горшочке. Перец, кабачок, помидоры на решётку – помидоры взял плотные, сливки, чтобы не расползлись. Хлеб. У кассы стоял мужик с пивом и фонил ржавым, потому что очередь, и я в его ржавчине простоял три минуты, глядя в тележку и пересчитывая, не забыл ли чего.

Забыл. Рис. Вернулся.

* * *

К дому я подъехал, когда солнце уже ушло за крыши посёлка, и от ворот через дорогу лежала знакомая длинная тень. Тень на этот раз была двойная. Второй край её отбрасывала Лерина машина, стоявшая перед воротами с включёнными фарами и мигающим поворотником, – она подъехала на чуть раньше меня и ждала, пока ворота отъедут.

Мы въехали друг за другом. Я вышел из машины, и интерфейс погас, не успев ничего показать, – Барон летел от крыльца по прямой, и на расстоянии десяти метров от него я становился обычным человеком. Обычному человеку тоже было понятно, что происходит. Лера вышла из своей машины, захлопнула дверь и подошла ко мне, и мы стояли в воротах, обнявшись, а Барон ходил вокруг и тыкался в ноги обоим по очереди, потому что не мог решить, чьё возвращение важнее.

– Как день? – спросила она мне в плечо.

– Длинный. А у тебя?

– Ринат привёз сертификаты. Все. Я его не пугала, честно, он сам себя запугал за это время. – Она отстранилась и посмотрела на меня. – Ты ел?

– Гречку. В обед.

– Значит, не ел.

Она пошла к дому, и я пошёл за ней, прихватив из багажника пакеты, и Барон пошёл за нами обоими. В прихожей она скинула туфли, наступила на мокрую от лап плитку, сказала «ай» и пошла наверх переодеваться, не оглядываясь. Я выгрузил пакеты на кухонный стол и остался стоять, глядя на них. Всё это выглядело нормальной жизнью, и я в этой жизни стоял и понимал, что она мне нужна больше воздуха. Про воздух я знал точно.

Переодевался я быстро. Шорты, футболка, босиком. Записка Леры из кармана джинсов перекочевала на тумбочку, и я её там оставил, пусть лежит.

Ужин собирали из того, что было: она достала вчерашнюю картошку с лисичками, я порезал огурцы, привезённые вчера из Дубков, – те, что она ещё не пустила на засолку. Хрустели они так, что Барон под столом поднимал голову на каждый огурец. Ели у окна, как всегда. Лера спросила, как в сервисе, и я рассказал ей про Никиту, который моет мойку так, что народ в комментариях хочет тоже, и она смеялась, и спросила, где ролик, и я обещал скинуть.

Она видела по мне, что день был не только про болгарку и Никиту. Но не спросила, отложила на потом. Этих «потом» у нас за последние недели накопилось столько, что впору заводить отдельную папку, и папку эту вела она, а не я.

– Так, – сказал я, отодвигая тарелку. – Докладываю по закупкам. Бёдра взял, два кило, охлаждённые.

– Два кило – это на сколько человек?

– На четверых, если останется, то на следующий день просто разогреем. Кефир взял два, лук, лимоны. Замариную завтра вечером, к субботе они дойдут как надо, мясо должно ночь полежать, иначе получится курица с луком, а не шашлык. Овощи на решётку – перец, кабачок, помидоры, замариную за час до готовки. Рис на гарнир. Зелень взял живую, в горшках, вялая мне не нравится. И базилик прихватил, вдруг твоя мама его ест.

Лера смотрела на меня через стол и молчала, и в лице у неё было то, чего я без интерфейса пока не разбирал, а разбирать учился, потому что рядом с Бароном других вариантов у меня не оставалось. Потом она положила вилку на край тарелки и убрала руки под стол.

– Слушай. А если заказать? – Она сказала это быстро, как говорят вещь, которую крутили в голове уже полдня. – В хорошем ресторане, они привозят, у них шашлык нормальный, я на день рождения Маши брала, все были довольны. Привезут в контейнерах, горячее, мы только на блюда выложим. И ты не будешь танцевать у мангала, и я не буду…

Она остановилась на середине. Как вчера в машине, только на этот раз сама, без моих вопросов.

– Мама не одобрит, – сказала она. – Из ресторана. Она спросит, кто готовил. Она всегда спрашивает.

Она сказала это и посмотрела в тарелку, и я увидел, как она правой рукой взяла нож и переложила его на другую сторону тарелки, ровно, параллельно краю. Потом переложила обратно. Руки у неё были заняты, и заняты они были ничем.

Вот, значит, как. Волновалась. Со вчерашнего дня, с серебряной нити и с «Барона я никуда не отдам», оно никуда не делось. Решение приняла, а волнение осталось, и оно ходило у неё под кожей, и выходило через нож, который надо было куда-то положить.

Аналитик у меня внутри тут же вылез с разбором. Обида на контроль, страх оценки, синдром хорошей дочери, что там ещё. Я его послал. Потому что я сидел напротив и видел другое. За всем этим – за ножом, за «мама не одобрит», за акварелями, снятыми со стены, – стояла женщина, которая любила свою мать и уважала её и хотела, чтобы маме у неё дома было хорошо. По-настоящему хотела. И вот это желание было честное и стоило дорого, а всё остальное было просто ценой, которую она за него платила, и цена была высокая, но это была её цена. Не мне её пересчитывать.

Я ничего не сказал. Дотянулся через стол, накрыл её руку с ножом своей и подержал так. Она подержала тоже. Потом высвободила пальцы, положила нож на стол ровно и вздохнула.

– Ладно. Бёдра. Ты готовишь, я стою рядом и говорю, что ты всё делаешь не так.

– Договорились. Это и есть семейный ужин.

– Она найдёт жир, – сказала Лера. – Ты имей в виду. В бёдрах без кожи – найдёт. У неё на это отдельное зрение.

– Пусть найдёт. Я к ней подойду с ножом и скажу: Марья… – Я остановился. – Как её зовут?

– Ольга Николаевна.

– Ольга Николаевна, вы совершенно правы, вот тут жир, я его сейчас срежу, спасибо, что заметили. И срежу. И она его примет, потому что она была права. А бёдра при этом останутся вкусные.

Лера смотрела на меня секунды две, потом закрыла лицо руками и засмеялась в ладони.

– Ты понимаешь, что ты сейчас придумал?

– Понимаю. Я в прошлый раз так одного поставщика уговорил. Он всю встречу искал ошибку в договоре, я ему её нашёл сам, исправил при нём и подписал. Он был счастлив. Ошибка была в запятой.

– Ты мне никогда про это не рассказывал.

– Я тебе много чего не рассказывал, – сказал я и тут же услышал, как это прозвучало. Она услышала тоже. Но не поймала, отпустила. Пусть летит.

– Овощи, – сказала она. – Овощи на решётке она ест. Перец особенно. Только не чёрный от угля, она чёрное сразу сдвигает на край.

– К краю тарелки?

– К тому же самому краю.

– Значит, край будет занят. Жир и уголь. Ей будет чем заняться.

– Ген.

– Всё, молчу. Перец сниму раньше. Кабачок кольцами, помидоры пополам и срезом вверх, чтобы не текли.

– Ты прямо видишь.

– Ага, я так и вижу.

Мы ещё полчаса просидели за столом, уже без еды, с чаем. Лера рассказала, что в пятницу поедет в аэропорт сама, рейс в семь вечера, и что маме я понравлюсь, «ты всем нравишься, это подозрительно», и что Барона надо будет с утра искупать, потому что он вчера делал подкоп у вольера и весь в земле испачкался. Я сказал, что искупаю.

Барон под столом поднял голову на своё имя, посмотрел на нас двоих, ничего интересного для себя не нашёл и лёг обратно, привалившись боком к моей ноге.

Потом Лера ушла наверх, а я остался убирать со стола и думал совсем не про бёдра. Думал я про два листа в тонкой папке и про голос Артура на флешке, которая лежит в опечатанном конверте в сейфе на Тверской под расписку Ройтмана, а больше всего – про светлую полоску, впервые проступившую сегодня на стальном фоне. Значит, Захаров всё-таки читается, если попасть в правильный момент. Значит, ему чего-то очень надо, раз он этот момент себе позволил. Знание было свежее и никуда пока не вставало, лежало во мне отдельным куском, как лежит в кармане ключ от двери, которую ты ещё не видел.

Завтра пятница, и в ней уместились Ройтман со старыми показаниями, мангал за домом и Ольга Николаевна, которая прилетает в семь вечера и у которой отдельное зрение на жир. Дроздов ходит где-то с наличными и выключенным телефоном, Каспарян ночует на Пресне вместе с юристами, Ракитин раскладывает мою прошлую жизнь по дням. И Захаров надеется, что мы будем полезны друг другу.

Я закрыл воду, вытер руки о полотенце и пошёл наверх. Впереди были не самые простые дни, я это чувствовал так же ясно, как чувствовал в руке вес пакета с курицей на парковке у магазина. Хотя бы одного игрока с той стороны доски я теперь знал в лицо, и это было больше, чем у меня имелось вчера.

Глава 22

Проснулся я не от будильника. Будильник стоял на восемь, а за окном ещё только серело, и в доме было тихо. Меня разбудил интерфейс. Он включился сквозь сон, как включается свет в соседней комнате, когда дверь прикрыта неплотно, и я, ещё не открыв глаз, увидел знакомое. Тёплый янтарь, чуть сонный по краям. Лера. Она шла снизу, и по тому, как янтарь приближался, я понял, что она на лестнице. Барона рядом с ней не было, иначе я бы вообще ничего не увидел, а значит, она уже вставала и выпустила его во двор.

Я лежал с закрытыми глазами и следил за ней, как следят за фарами в зеркале, и мне это нравилось. Никакая должностная инструкция таких случаев не предусматривала. Интерфейс мне выдали для пассажиров и для людей с намерениями, а я лежал в своей кровати и читал, как моя женщина поднимается по лестнице босиком. Неплохое применение способности, если разобраться.

Янтарь прошёл мимо двери спальни и свернул. Потом уже обычным ухом я услышал, как закрылась дверь ванной. Щёлкнул кран. Через секунду пошла вода, сначала рывками, потом ровно.

Полежал ещё минуты две. Думать ни о чём не хотелось, и я не думал, и это, если честно, было редкое состояние. Потом встал и пошёл к ней.

* * *

Дверь ванной она не запирала, у нас в доме двери вообще не запирают, кроме входной. Я вошёл в пар, и Лера обернулась через плечо, с мокрыми волосами, с шампунем в руках, и посмотрела на меня так, будто я принёс ей кофе в постель, только ещё лучше.

– Ты чего? – спросила она. – Начало седьмого только.

– Не спится.

– Не спится ему. – Она засмеялась и повернулась ко мне уже вся, и вода лилась ей на плечи. – Ну заходи, раз пришёл. Только спину потри, раз уж ты тут.

Спину я потёр. Потом она потёрла мне, и мы оба смеялись, потому что в душе вдвоём тесно, локти бьются о стекло, и шампунь попал мне в глаз, и Лера сказала «не три, хуже будет», и я тёр. Вода была горячая, у неё под пальцами кожа была ещё горячее, и через какое-то время потереть спину перестало быть главной целью. Полотенце мы взяли одно на двоих, и до спальни оно с нами не дошло.

Будильник на восемь прозвонил, и я его выключил, не глядя, и Лера засмеялась мне в шею, и мы оба про него забыли.

Потом она лежала на мне, скрестив руки у меня на груди, и упиралась в них подбородком. Смотрела снизу вверх, с мокрой прядью на щеке, и в лице у неё стояло то, что я и без интерфейса читал, потому что интерфейс тут был ни при чём.

– Это чтоб у меня с утра настроение поднять? – спросила она. – На сегодня?

– Почему только на сегодня?

– А на сколько ты рассчитывал?

– Я рассчитывал хотя бы до воскресенья.

Лера фыркнула мне в грудь.

– Гарантия производителя столько не действует, – сказала она. – Максимум до обеда. Дальше на свой страх и риск, претензии не принимаются.

– Значит, придётся продлевать.

– Значит, придётся. – Она положила щёку на руки и закрыла глаза. – Не сегодня. Сегодня я не успеваю продлевать, у меня два видюшника с утра и склад.

Мы полежали ещё. Барон внизу гавкнул один раз на кого-то за забором и замолчал. Лера подняла голову, посмотрела на часы на тумбочке, и я увидел, как у неё изменилось лицо.

– Ген. Половина девятого.

– Угу.

– Мне в десять быть на Полянке.

Она соскочила с кровати одним движением, и утро с этой секунды пошло в другом темпе.

* * *

Одевалась она на ходу и говорила на ходу. Кофе я включил, пока она искала вторую серёжку, и пока машина шумела, нарезал хлеб и сыр из кусков, которые у нас лежат «на когда-нибудь», и вот оно наступило, это когда-нибудь, во второй раз за два дня. Помидор порезал тоже. Лера спустилась уже в блузке, с телефоном в руке, сунула ноги в туфли у порога, потом вспомнила, что ещё не ела, и вернулась к столу.

– Я опаздываю, – сказала она, откусив от бутерброда. – По твоей вине, между прочим.

– По моей?

– А по чьей?

– А ты была против?

Она посмотрела на меня с набитым ртом, попыталась что-то сказать, не смогла и засмеялась, прикрыв рот ладонью. Кофе допила стоя, в два глотка, и обожглась, и сказала «зараза», и это было моё слово, она его у меня подхватила ещё зимой.

– Всё, – сказала она, проверяя сумку. Телефон, ключи, пропуск. Пропуск искала дольше всего, как всегда. – Вечером мама. Я тебе после обеда позвоню, когда она отзвонится из аэропорта. Ты ничего не забыл?

– Барона искупать. Мясо замариновать на завтра.

– Мясо вечером, чтоб не передержать. Всё, целую.

Поцеловала она меня в дверях, крепко, и на секунду задержалась, будто хотела сказать что-то ещё, но не стала. Потом каблуки простучали по крыльцу, хлопнула дверь машины, и ворота поехали. Барон проводил её и вернулся ко мне с видом на второй бутерброд, который я не доел.

Бутерброд достался ему. Я сел за стол с кофе и посидел так, ни о чём. Хорошее утро. В прошлой жизни таких было мало, там утро начиналось с телефона и терминала, и меня, честно говоря, ни разу это не смущало. Теперь смущало задним числом.

* * *

Ройтман позвонил в начале десятого. Я как раз убирал со стола.

– Доброе утро, Геннадий Дмитриевич. Я надеюсь, утро у вас достаточно доброе, чтобы вы не забыли, что сегодня к часу вас ждут.

– Где?

Я спросил и тут же сообразил. Пятница. Он мне вчера вечером про это говорил, и позавчера, и я оба раза кивал в трубку. Старые показания. Я их выучил, я их мог рассказать наизусть с любого места, но что это именно сегодня да еще и к часу стало в какой-то мере неожиданностью.

– Так, – сказал Ройтман. – Слышу по паузе, что вспомнили. К часу, у следователя, дополнительные показания по пожару. Я на всякий случай повторю, что мы обсуждали, потому что вы, судя по голосу, ночь провели не за конспектами.

– Повторяйте.

– У следствия есть ваше объяснение, написанное через четыре дня после пожара. В нём чёрным по белому: конфликтов не было, угроз не поступало, считаете несчастным случаем. Вы сегодня собираетесь это дополнить. Семён, его визит, отказ, потом похороны и человек в кожанке. Всё это существует только в вашей памяти, документов под этим нет. Поэтому говорите ровно то, что помните, и ни слова из того, что вам кажется логичным. Следователю нужны ваши воспоминания. Версию он построит сам, ему за это платят.

– Понял.

– И на прямой вопрос, почему тогда написали иначе, отвечайте прямо. Без красивых слов. Вы боялись за вдову и ребёнка. Точка. Красивые слова следователи не любят, у них от красивых слов отдельная графа в протоколе.

Я слушал и кивал, хотя он меня не видел. Ройтман помолчал.

– Хотите, я подъеду? Пойду с вами. Это в моих обязанностях, между прочим, и в вашей оплате.

– Да ладно, Герман Аркадьевич. Сам справлюсь.

– Не сомневаюсь. – Он не стал спорить, и я это оценил. – Я всё-таки ваш адвокат. Если что-то пойдёт не туда, звоните прямо из кабинета, я буду на связи. Но, скажу честно, серьёзных проблем сегодня не жду. Судя по тому, как сейчас развивается дело, вас хотят скорее услышать, чем поймать на слове. Это две очень разные формы гостеприимства, и вторую вы бы почувствовали уже по тому, как с вами договаривались о времени.

– Договаривались вежливо?

– Вот именно. До вечера, Геннадий Дмитриевич. Позвоните, как выйдете. Есть еще что вам сказать, но это не горит.

Он отключился. Я постоял у раковины с телефоном в руке. К часу. Значит, выехать в двенадцать, с запасом. До двенадцати Барон, и я был этому рад, потому что за Бароном думать про старые показания невозможно физически.

* * *

Купать его я решил на парковке у дома, где плитка и сток, а не в ванной, откуда потом полдня вычёсывать шерсть из слива. Размотал шланг, накрутил на уличный кран с подогревом, который Лера ставила ещё до меня и которым, по-моему, ни разу не пользовалась. Вода из него сначала пошла ржавая, потом чистая. Барон подошёл, обнюхал шланг и сел в двух шагах, глядя на него в упор. Уходить не собирался, но и подходить ближе не спешил. Он вчера рыл под вольером и вымазался до брюха, земля на нём высохла местами коркой, и, по-моему, он понимал, чем это кончится.

– Вот так и стой, – сказал я.

Он стоял. Напор сделал еле-еле и пустил воду ему на хребет, узкую и тёплую, и придержал ладонью, чтобы не било. Шерсть у лабрадора набита плотно, вода в неё сразу не идёт, катится сверху и уходит по бокам, так что поливать пришлось долго, пока рыжий не потемнел до бурого и не прилип к рёбрам. Барон переступал лапами, косился на меня снизу и терпел.

Шампуня для собак у нас не было. В магазин ехать было уже поздно, и я взял свой гель для душа, синий, с морским чем-то в названии, который Лера мне купила. Выдавил на ладонь, растёр и пошёл по спине, потом по бокам, потом под грудью, где грязь держалась крепче всего. Лапы он давал по очереди, сам, не дожидаясь просьбы, – создавалось впечатление, что эту процедуру ему в жизни делали не первый раз.

Пена шла грязная, серая, сползала по плитке к решётке и там останавливалась комками. Я мыл и приговаривал, «терпи, мужик, немного осталось», «вот так, хорошо», и он слушал, поводя ухом на мой голос. Голову я трогать не стал, только влажной ладонью по морде, обходя уши. Потом смывал. Смывал долго, до чистой воды под лапами, потому что остатки геля в шерсти обязательно начнут чесаться, и он мне это припомнит ночью, скребясь у кровати.

Отряхивался он, разумеется, на меня. Я знал это заранее и всё равно не успел отойти, и получил в лицо и на футболку всю воду, которую в него залил. Барон посмотрел на меня снизу вверх с явным удовольствием и пошёл к крыльцу, оставляя тёмные следы на плитке. Лёг на солнце, вытянув лапы. Через десять минут от него пахло моим гелем, и на этом, я подозреваю, мужская солидарность между нами закончилась.

Сходил в душ, переоделся. Собачье полотенце повесил сушиться отдельно, чтобы Лера вечером не спрашивала, чьё. И тут понял, что уже двенадцатый час, и старые показания лежат передо мной ровно там, где лежали с утра.

* * *

Лера позвонила в двадцать минут первого. Я как раз обувался.

– Мама отзвонилась. Она в аэропорту, в Воронеже. Уже прошла контроль, хотя вылет только в шесть.

Говорила она быстро, без пауз, тем голосом, которым разбирается с поставщиком на грани срыва сроков, только этот поставщик срывать ничего не собирался, он спокойно прилетит по расписанию.

– Я сама встречу. Рейс проверила, парковку знаю, там на втором уровне, у выхода. Выеду в половине шестого, чтобы точно. Мало ли пробки будут.

– Хорошо.

– Всё нормально, Ген.

– Я понял.

В этом «всё нормально» контроля было больше, чем требовала ситуация, и я это слышал. Разбирать не стал. У неё сегодня и без моего разбора хватало.

– Я вечером буду дома, – сказал я. – К шести.

– Хорошо. – Она выдохнула. – Слушай, а ужин? Мы из аэропорта приедем, я на ногах с утра, мама с дороги, никто ничего готовить не захочет, и что, будем сыр на доске резать?

– Давай я сделаю пюре и котлеты. Домашнее что-нибудь, без затей.

Лера подышала в трубку.

– Вот, – сказала она уже другим голосом, ниже и спокойнее. – Это нормально. Это правильно. Мама одобрит.

– Тогда я по дороге зайду за фаршем.

– Только не бери в лотках, готовый. Там непонятно что накрутили и чего туда насыпали для веса. Ты возьми кусок и попроси прокрутить при тебе, они делают, я всегда так… – Она остановилась. – Господи, я тебя учу мясо покупать. Ты сам всё знаешь, ты у нас по кухне спец. Всё, целую, у меня Маша под дверью топчется.

Гудки. Я остался стоять в прихожей на одной ноге, со вторым ботинком в руке, и почему-то никак не мог его натянуть – язычок загнулся внутрь. Провозился с ним полминуты.

Пюре и котлеты. Через сорок минут я буду сидеть напротив следователя и рассказывать, почему человек, чьё тело я ношу, написал в объяснении «угроз не поступало». Потом заеду за фаршем и попрошу прокрутить при мне.

Барон дошёл со мной до ворот и улёгся в тени под деревом, вылизанный и морской, и машину проводил одними глазами, головы не подняв. Разбаловали мы его.

За городом дорога стояла пустая. Пятница, все или ещё на работе, или уже на дачах. Я держал восемьдесят, обгонять было некого, и на этом свободном асфальте меня и догнала мысль про Гену Петрова. Про того, который жил здесь до меня.

А у него за спиной был морг, вдова с пятилетним пацаном и мужик в кожанке у кладбищенской ограды. «Ты думай, что следакам писать. Думай». И он подумал. И написал, что конфликтов не было. Трусом он не был. Он был один, и сделать мог только это, и сделал. Я бы на его месте… а я не знаю, что бы я на его месте. Я на его месте никогда не был, я вошёл в его тело, когда у него уже всё было решено.

Сейчас я ехал это исправлять. Вычёркивать нельзя, документ есть документ, значит, дополнять. Странная штука – дополнять показания за человека, которого нет, и знать при этом, что он был прав, когда молчал, и что я прав, когда заговорю. Просто времена разные. У него не было за спиной Захарова. У меня, выходит, есть.

Припарковался я за квартал, потому что у самого здания стоять негде, и пошёл пешком, и по дороге ещё раз прогнал в голове старый текст. Слово в слово. Ройтман бы одобрил.

* * *

Кабинет был обычный. Стол, монитор, принтер на тумбочке, стопка папок у стены, окно с решёткой, за которым стоял тополь. На столе лежала папка с надписью на корешке, старая, с пожелтевшим уголком, и год на ней я узнал. Следователь был ровесником, лет сорока, в рубашке без пиджака, стриженный коротко, и посмотрел на меня без интереса и без неприязни: пришёл человек, которого ждали к часу, и пришёл он к часу.

– Геннадий Дмитриевич? Присаживайтесь. Паспорт, пожалуйста.

Интерфейс выдал ровный серый фон, а внутри у него сидело что-то тёплое и усталое, вроде остывшего чая, забытого на краю стола. Работал человек. Много работал, и я у него сегодня был не первый и не последний.

Он открыл папку и вынул лист. Я узнал почерк раньше, чем прочитал хоть слово, и почерк был мой, то есть Гены, и меня это до сих пор царапает.

– Это ваше объяснение. Вы тогда сообщили, что конфликтов ни с кем не имели, угроз в ваш адрес не поступало и оснований подозревать умышленный поджог у вас нет. Подпись ваша?

– Моя. Я это подписывал.

– Есть что дополнить?

– Есть.