Текст книги "Рассвет русского царства. Книга 14 (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

Соавторы: Тимофей Грехов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 14 страниц)

– Понял тебя, – сказал я. – Твёрдое «нет» я уважаю. Только пять корабелов против прежнего уговора… этого мало, и ты это знаешь.

– Знаю, – Мочениго кивнул. – Потому Сенат велел предложить иное, взамен стекла. Выслушай до конца, воевода. Я скажу всё разом, а спросишь после.

Он положил обе ладони на стол.

– Республика даёт корабль. Галеру. Не старьё с отстоя… добрую галеру с Арсенала, снаряжённую сполна. Парус, вёсла, снасть, якоря, всё до последнего каната. И команду при ней. Комита (старшего над гребцами), кормчих, мастера над парусами, людей, что ходили в Александрию и во Фландрию. Команда останется при галере на два года и станет учить твоих людей морскому ремеслу. Не по книгам, а на воде, в деле, из рук в руки. Летом наши галеры ходят западным морем до Фландрии и до Англии. Дойти оттуда до невского устья невелик крюк. Там и передадим, а твои люди первый переход пройдут уже с нашими.

– «Блин, вот это подарок!» – пронеслась у меня мысль.

Я молчал, наверное, дольше, чем позволял этикет. Мочениго не торопил. Сидел и ждал, сложив руки.

– Сколько людей в команде? – спросил я.

– Полторы сотни с гребцами. Прокорм и кров на берегу твои, жалованье платит Республика.

– Принимать где? У истока Невы наш Орешек стоит.

– Годится и Орешек, – сказал он. – Осадка у галеры малая, пройдёт. Место пусть обговорят кормчие.

– Корабелов твоих не обижу, – сказал я. – Дома поставлю, жалованье положу тройное. Пусть в Венеции не думают, что отдают людей в нужду.

– Они и не думают, – Мочениго чуть двинул углом рта. – Про твою казну, воевода, в Венеции ходят сказки.

– Тогда так, Пьетро…

– Погоди, – остановил он меня ладонью. – Слово это я привёз от Сената, но принять его должен твой князь, не ты. Так мне велено, и так честно. Я скажу всё на приёме, при престоле. А тебе сказал раньше затем, чтобы к приёму Москва знала свой ответ. Не люблю решений наспех. На море они стоят корабля… а то и всех разом.

– К приёму ответ будет, – кивнув сказал я. – Сегодня же доложу князю и княгине. Если галера дойдёт до Невы, торговлю вернём.

– Передам, – сказал Мочениго после чего поднялся, поклонился и вышел. Толмач едва поспел за ним.

Я постоял у окна. Во дворе Мочениго подводили коня, и в седло он сел сам, без подставки. По лицу ему можно было дать шестьдесят, по посадке едва ли сорок.

До палат княгини было два перехода и лестница. И, допив вина из бокала, я отправился к ней.

Скоро у меня будут корабелы из Венеции, и собственные из Стамбула. И, объединив их знания и подходы к постройке кораблей, создадим хороший корабль.

– «Мечтать не вредно!» – сказал я себе выходя в коридор.

Глава 13

На третий день дьяк ударил посохом в пол и посольство вошло в тронную палату.

Иван сидел на престоле. Мария Борисовна по правую руку, Варлаам у престола, я чуть ниже, на своём месте. Дума расселась по лавкам полным числом. Ощера пристроился с краю. Мы с ним два вечера просидели над цифирью, и все ответы Москвы были готовы. Оставалось произнести их вслух.

Мочениго вышел вперёд первым. Поклонился по-солдатски и заговорил через своего толмача.

– Сенат и дож Никколо Трон велели сказать так. Вира по сто рублей за каждого из тридцати, всего три тысячи, привезена с посольством и нынче же будет передана казне. И пять корабельных мастеров с Арсенала, с семьями и снастью, выедут к вам едва сойдёт лёд.

Ощера при слове «три тысячи» шевельнулся и подвинул счёты к колену. По лавкам зашуршали шубы. Мочениго переждал шум и положил ладонь на грудь.

– Республика даёт то, чего не давала никому. Галеру с Арсенала, снаряжённую сполна, с парусом и вёслами, с якорями и снастью до последнего каната. И команду при ней, полторы сотни человек, с комитом и кормчими, из тех, что ходили в Александрию и во Фландрию. Два года команда будет служить у ваших берегов и учить русских людей морскому ремеслу, на воде и в деле, из рук в руки. Передадим галеру у невского устья первым же летом, и первый переход ваши люди пройдут вместе с нашими.

Иван выслушал, не шелохнувшись, и ответил звонко, на всю палату.

– Москва слово Республики принимает. Виру примем, мастеров примем. И галеру примем, а за науку морскую отдарим честь честью. Торговле же меж Москвой и Венецией с этого дня быть снова, как встарь.

Дальше слово было моим. Об этом мы с княгиней уговорились ещё вчера.

– От Москвы добавлю, – сказал я. – Республика воюет с турком на море, и пушки ей надобны. Москва поставит Республике тридцать орудий, тех, что зовутся у нас рысями, с ядрами и припасом. Цену люди Сената с боярином Ощерой уже сговорили. Только тронутся те пушки в путь не раньше, чем твои мастера и твоя галера дойдут до условленного порта. Сперва ваши люди на нашем берегу, потом наши стволы на вашем. Так честно, мессер Пьетро?

– Так честно, – сказал Мочениго и поклонился. – Сенат согласен.

– «Тридцать стволов сюда, тридцать в Кафу, – размышлял меж тем я. – Скоро пол-Европы будет воевать моим железом».

Про второй обоз, что по весне уйдёт султану, знать здесь не полагалось никому. Ни Риму, ни Венеции. И я очень надеялся, что и не доведётся.

Потом поднялась Мария Борисовна.

– Слушайте и другое слово, – следующие слова адресовались боярам. – Волею Великого князя на невском устье, там, где галеру принимать станем, Москва ставит новый город и порт. Крепость, пристани и торг. Имя городу Ивангород, в честь Великого князя Ивана Ивановича. Пусть стоит, пока стоит Русь.

Дума загудела. С дальней лавки проворчали, что на болотах от веку городов не ставили и что серебро то болото сожрёт без остатка.

– Венеция, сказывают, вся на болоте стоит, – тут же отозвался Иван. – И не бедствует.

По лавкам засмеялись, и ворчун утих. Мочениго дослушал толмача и коротко кивнул. Иван держал лицо, как его учили держать. Только уши выдали, налились красным.

– «В прежней моей жизни на этом самом месте стоял другой город, – подумал я и потёр подбородок. – И закладывал его другой царь, двести с лишним лет спустя».

(От авторов: в реальной истории Ивангород будет заложен в 1492 году на реке Нарове, напротив ливонской Нарвы. А в устье Невы город поднимется только в 1703 году… Пётр Первый назовёт его Санкт-Петербургом.)

Тогда вперёд вышел кардинал.

– Святейшему отцу радостно будет узнать, что на севере встаёт новый христианский город, – переводил книжник. – Рим поможет его строить. Пришлём инженеров и каменных дел мастеров, из тех, что ставили стены в Остии и водовод во Фраскати. Людей выберу я сам.

– О церковном мы с владыкой Гийомом уговорились наперёд, – сказал Варлаам. – Мастерам латинским при стройке дозволена малая капелла и свой священник, для своих. Среди русских людей не проповедовать, в свою веру никого не звать и школ своих не заводить. На том писана грамота нами.

По лавкам сдержанно хмыкнули. Кардинал наклонил голову и перехватил посох поудобнее.

Что владыка выторговал себе сверх той грамоты, я не спрашивал. Своё он выторговал наверняка. Даром Варлаам не отдавал даже благословения.

– Ответ Москвы вы слышали, – закрыл приём Иван. – Грамоты дьяки сядут писать нынче же. А вам, гости, доброго пути. Москва вас не забудет.

Послы пошли к дверям. Казначей с двумя дьяками уже ждал их в сенях, принимать сундуки с вирой по описи. Мочениго задержался возле меня на полшага.

– Кормчих своих пришлю к твоим межевщикам на Неву, – сказал он через толмача. – Порт ставят от воды, воевода, а не от стен. Пусть сперва промерят, где стоять кораблям.

– Пришли, – согласился я. – Промеры нужны до первого камня.

А кардинал, проходя, приостановился и сказал негромко, уже без книжника, на латыни, медленно, чтобы я разобрал.

– Хотел бы я увидеть тот город, сын мой. Но тут уж… даже я не умею столько ждать.

Варлаам поймал меня там же, на переходе, и взял слово, что первым в Ивангороде встанет не амбар и не кабак, а храм.

– Даю, владыко, – сказал я. – Только рвы под амбары начнём рыть тем же днём. Море ждать не станет.

– Море не станет, – согласился он и перекрестил меня. – А Господь подождёт, Ему не впервой.

Следом меня нагнал Иван.

– Дядя Дима, – начал он издалека, – а в первый переход на галере кто пойдёт?

– Люди пойдут. Взрослые, – сказал я.

– Я тоже почти…

– С матушкой договаривайся, – оборвал я его. – Осилишь её, возьму и тебя.

Иван засопел и ушёл думать. Задачку я ему подкинул потяжелее всей морской науки.

Посольство ушло из Москвы через два дня, едва подсохла дорога. Возки и вьючные лошади тянулись к воротам с самого утра. Мочениго сел в седло сам, без подставки, и ни разу не оглянулся. Иван же, как мне потом рассказала княгиня, в тот вечер выпросил у дьяков чертёж невского устья и уснул с ним в обнимку.

* * *

Ещё накануне отъезда послов Мария Борисовна зазвала меня в кабинет. На столе лежали грамоты, и по верхней я узнал руку Ощеры, столбики цифири на пол-листа.

– Погляди сюда, Дима, – сказала она. – Вира пришла и уйдёт родам погибших, вся, до копейки. Дороги съедают серебро каждый месяц. Ивангород ещё и колышком не размечен, а уже и тот присосался к казне…

Она имела в виду, что надо закладывать расходы на прокорм полутора сотен венецианцев на два года, на дома пяти мастерам, а теперь ещё для римских инженеров.

– К Пасхе привезу в Москву обоз с товаром, – сказал я. – К лету будет тебе доход.

– За язык тебя никто не тянул, – она кивнула и подвинула ко мне хлеб.

Это у неё значило, что разговор окончен и что мне верят.

Внизу меня перехватил Ощера, всё с той же грамотой. Он развернул лист прямо на ходу, начал забивать мне голову ненужной информацией.

– Полтораста ртов на два года. Хлеба и круп тысяч шесть пудов, это раз, – он загнул палец. – Солонина, рыба, соль, это два. А дрова, кров и сторожа при них…

– Иван Васильевич, – так и хотелось сказать: зачем ты мне делаешь мозг? Но вряд ли он бы понял эту фразу, поэтому пошел путем лести. – Ты умудрённый жизнью муж, и в этой науке тебе нет равных. Так что делай как знаешь. Хорошо?

– Наука, – вздохнул он, свернул грамоту и проворчал. – Дорогая нынче наука. Ну да ладно, сам всё сделаю.

В Александрийск я выехал наутро. Большак (большую, главную дорогу) на Москву казна мостила уже всерьёз. Артели шли одна за другой. Впереди резали полотно и сыпали песчаную подушку со щебнем, за ними клали тёсаный камень, а канавы по обочинам рыли мальчишки из окрестных деревень, по копейке в день. На новгородском конце работала встречная стройка. Тверской отрезок Михаил Борисович вёл своим коштом, уговор держал, а в грамотах не забывал перечислить, во что ему эта дорога становится. Пошлину и убыток брат княгини считал не хуже Ощеры. А к устью Невы ещё по слякоти ушла межевая партия, промерить протоки, выбрать сухой берег и набить вешки под будущие стены. Вестей от неё я ждал к маю.

В самом Александрийске я в первый же день полез на леса.

Стену начали класть, едва земля отошла. После зимней засады я зарёкся жить за частоколом. Частокол хорош против лихих людей, а не против тюфяков. Класть же, как кладут соборы, тёсаным камнем насквозь, растянулось бы лет на десять и съело бы всю мою казну.

Я велел иначе. Две стенки из обожжённого кирпича, наружная и внутренняя, ведутся по шнуру. Простенок между ними набивается бутом, валунами, колотым камнем, щебнем и кирпичным боем, и каждый слой заливается известью с песком. Через каждые три сажени поперечная кирпичная перевязка, чтобы щёки не разошлись. Кирпич был свой, обжиговая печь работала с осени без роздыха, а бут возили с полей окрестные мужики, я платил за воз.

– Не по-соборному кладём, боярин, – как-то сказал старший каменщик и постукал по кладке кулаком. – Век такая стена не простоит.

– Век и не надо, – ответил я. – Надо, чтобы ядро держала и простояла, пока внуки не переложат. А ядру всё равно, что у стены в брюхе.

Без брака не обошлось. Одно прясло после дождей выпучило пузом. Бут насыпали толстыми слоями и поленились трамбовать. Разобрали, переложили. С того дня я велел сыпать слой не толще ладони и бить его до звона, а известь мешать при старших мастеровых.

Плотину достроили к большой воде, и успели впритык.

Ряжи, набитые камнем ещё по зиме, встали намертво, глиняный замок держал. Когда опустили затворы, река за час вспухла, походила кругами по новому ложу и пошла, куда ей было велено, на лотки.

– ПОШЛА-А! – заорали на мостках все разом, включая меня.

Один затвор почти сразу перекосило, и он засвистел струёй по всей щели. Подбивали клинья с мостков, по пояс в ледяной воде. Сам в воду не полез, но мужиков, что там работали, тут же в баню отправил, отогреваться, и велел горячего вина с похлёбкой им прям туда принести.

Бог миловал, и никто не заболел.

Зато потом было утро, когда тронулось первое колесо. Верхнебойное, в полтора моих роста. Вода легла на плицы, вал охнул, провернулся и пошёл с добрым скрипом. В литейной задышали мехи, да так, как ни один мехальщик отродясь не дышал. Я простоял на плотине, пока не продрог насквозь, уходить мне не хотелось.

Через две недели после пуска мы перелили в сталь первый здешний чугун.

Секрет передела был всё тот же, курмышский, тигельный. Чугун бьётся в мелкий бой, к нему обсечки кричного железа и чистая окалина, всё слоями в тигли, тигли в печь. Жар держится, пока масса не успокоится и не станет зеркальной. Чугун отдаёт лишний уголь железу, и в горшке рождается сталь.

Первая плавка вышла перекалённой на уголь. Полоса из неё лопнула под молотом на третьем ударе, и Доброслав долго вертел излом у самого глаза.

– Уголья много, – сказал он. – Обсечков сыпь вдвое.

Досыпали. Вторая плавка пошла как надо, и с неё началось. Плавки держали ночами, когда глазу виднее цвет в глазке, который, к слову, сделали уже из доброго стекла.

Из первых болванок ковали сабельные полосы. Заказ на пятьсот броней никуда не делся, кирасные листы шли партиями, как и уговаривались. Первую готовую саблю я сам согнул в дугу на колене и отпустил. Полоса выпрямилась со звоном, без залома.

Отдельно я посадил двух молотобойцев на мирное железо. Ножницы под овечью стрижку, майская была не за горами. Ножи хозяйские, за ними купцы приезжали уже сами. И мой личный ящик – скальпели, зажимы, иглы кривые и прямые, пинцеты. Пару скальпелей я отковал своими руками и полдня правил кромку на бруске.

Замочная мастерская тем часом отгрузила в Курмыш очередные два десятка кремнёвых пистолетов. Пружины из новой стали выходили ровнее прежних, и брака у сборщиков поубавилось.

А Доброслава я снарядил на Строгановку.

– Печей нам мало, – сказал я ему. – Здесь всё стоит и работает, тут Никита управится, да и я под боком. А на Строгановке поставишь ещё две тигельных и домну переберёшь. Людей возьми своих, кого сам учил.

– Разорваться мне, что ли, – буркнул он, а сам уже прикидывал вслух, кого берёт.

Через три дня уехал, и с ним младший сын. В Строгановку я его отправил, потому что надо было увеличивать количество орудий. Следовательно, поступлений в казну денег, которые нужны были казне.

Вечерами я садился за письма. Майко в Курмыш ушла грамота про селитру: заложить новые бурты, удвоить выварку, нанять людей, а также упоминал, что серебро пришлю с первым обозом. Четыреста бочек пороха уйдут по весне в Кафу, и после них погреба мои останутся почти пустыми. А тощих пороховых погребов я не люблю со времён первой осады.

Лёве в Стамбул грамота ушла ещё с посольской почтой. Про галеру, про Ивангород и про то, что берег, на который он вернётся, пустым уже не будет.

Туда же, к будущей палубе, я начал собирать людей. Велел отписать в Курмыш и в Нижний Новгород, надобно три десятка парней, грамотных и таких, кто воды не боится. Отцы поначалу упирались, дело невиданное. Потом прознали про жалованье, и один из курмышских, из старых обозных, привёл сына сам.

А по сёлам расширяли клинья (земельные угодья) под коноплю. Флоту, которого ещё нет, уже сейчас нужна пенька на снасти, а пеньке до бухты канатной нужен не один год поля.

Той же ночью, дописав письма, я перечитал свой список дел. За год он не стал короче… я дописал снизу ещё три строки, задул свечу и лёг спать.

Сена на будущую зиму мне надо было прорву.

Двести овец, конюшня, обозные лошади. Косцов на такую ораву не напасёшься, а руки летом дороги. И вспомнилась мне машина из прежней жизни. Брус с коваными пальцами, в пальцах снуёт нож-полоса с треугольными сегментами, а ход ножу даёт собственное колесо машины. Лошадь тянет, колесо крутится, нож стрижёт. В той жизни я видел такую у деда в деревне, ржавую, и однажды даже чинил.

Начали с Митрием вдвоём, в мастерской. Раму и дышло собрали быстро. Сегменты я отковал из тигельной стали и наточил, как бритву. Застряло всё на передаче. Колесо оборачивается медленно, а ножу надо сновать часто. Шестерён у меня не было. Вырезали цевочное колесо из сухого дуба, как на мельницах, к нему кривошип и тягу.

Первый выезд кончился на первой же сажени. Даже без травы он заскрипел и весь механизм заело.

– ТПРУ! – заорал Митрий, повисая на поводу.

Пальцы погнули, тягу сломали. В мастерскую возвращались молча. Я переставил сегменты реже и развёл пальцы шире. Со второго выезда машина прошла саженей пять, а потом снова встала.

– Боярин, а косцы-то надёжнее, – сказал Митрий, выковыривая траву из ножа.

– Надёжнее, – согласился я. – Погоди лет пять, посмотрим, что ты тогда запоёшь.

До лета ещё время было, а до сенокоса ещё больше. Я велел ковать запас сегментов, а цевки резать из клёна и проваривать в масле. Уверен я доведу это дело до конца.

(От авторов: первые пригодные к работе конные сенокосилки появятся лишь в середине XIX века, в Америке, после десятков неудачных патентов.)

Стекло тем временем шло своим ходом, только по-разному.

Посуда давалась легко. Выдутая вещь кривизну прощает… у кувшина и кривой бок сойдёт за замысел, а чарку каждый вертит в руке свою и с соседской не сличает. Мастера набили руку, и полки в сухой клети заставлялись кувшинами, чарками, братинами и склянками для снадобий. Зелень из стекла никуда не делась. Чёрный камень купцы так и не привезли, и я уже начал считать эту зелень своим клеймом, вроде подписи.

А вот лист не давался. Оконное стекло, это ровная плоскость, и ровной она обязана быть вся, от края до края. Массу выливали на железный стол и катали валиком, как тесто. Края тянулись, середина шла волной, снизу лист хватал от стола мутный след, а при остывании его ещё и коробило. Лучший из листов годился разве что в божницу. Свет пропускал, но видно сквозь него было, как сквозь лёд. Штучную вещь можно выдуть, ровный лист выдуть нельзя, тут нужен другой путь. Я записал себе думать про литьё на гладкое и жидкое, чтобы стол сам был ровным, и отложил.

– Боярин, а рубль твой за листовое так никто и не заработал, – сказал как-то Никита, листая свою тетрадь с варками.

– Значит, лежит и ждёт умного, – ответил я. – Может, и тебя.

Никита хмыкнул и с того вечера ходил задумчивый.

Свечная изба её к тому времени работала полным ходом. Оба котла были вмазаны ещё по холодам, семь вдов управлялись посменно, и порядок Олена завела строже моего литейного. Я как-то сунулся туда без спросу и был выставлен за порог. Конечно я утрирую. Правда была в том, что в избе было жарко и женщины ходили, если так можно сказать, в свободной одежде… в общем только поэтому я был тактично выставлен за порог.

К Пасхе я сдержал слово и привёз в Москву обоз.

Товар на торг вышел такой. Стеклянная посуда, свечи из Олениной избы (вырезанные фигурки святых в церковь и в боярские дома, простые для всех прочих), ножи с ножницами и десяток самопрялок на пробу. Стекло размели за три дня, платили как за серебро, а бойчее всего брали склянки – лекари и знахарки чуть не передрались. Самопрялки ушли в первый же час, и купцы просили ещё… я обещал к осени. За восемь дней торга вышло две тысячи шестьсот рублей серебром, и пошлина с того торга легла в казну. Из Кремля привезли записку в две строки, рукой княгини: «За язык тебя никто не тянул. Продолжай».

На обратной дороге я задремал в седле и чуть не свалился, это Буран шарахнулся от взлетевшего тетерева. Потом ехал и считал. Год назад на месте Александрийска стоял лес. Теперь там плотина, колёса, сталь, стекло, стены в полтора роста. И всё это просило рук, догляда и серебра, каждое в свою очередь. До дома я доехал в темноте и уснул, не поужинав. Было сделано много, но всё равно, казалось, что я не успеваю.

Вот только к чему? Что-то приближалось… так мне подсказывала моя чуйка. Но что – я пока не знал. Самым логичным было думать о Гюнтере. Но, по последним сведениям, он отъехал вместе со своим тестем на коронацию. А значит пока ждать от него удара не стоило.

Апрель дожимал последний лёд. Стоило дорогам немного подсохнуть, и дети вернулись из Нижнего Новгорода. Нува и Юра из Курмыша. Смех, веселье и крики снова наполнили дом.

Нефёду, как и обещал, по весне срубили дом. Он ходил вокруг него кругами и всё не верил, что своё.

На стене выгнали второй пояс, и с лесов уже была видна излучина до самой мельницы. По вечерам я рисовал Ивангород. Стены выходили низкие и толстые, под пушки, безо всяких высоких башен… рука сама выводила очертания, которых здесь не увидят ещё лет двести.

Межевщики прислали с Невы первую грамоту. Берег выбран, вешки набиты, ждут кормчих. Майко отписал из Курмыша, что бурты заложены, и просил ещё денег. Я послал. Косилка стояла в мастерской под рогожей, дожидаясь сенокоса, а запчасти к ней росли ящик за ящиком. И когда начнётся сенокос, опытным путём мы подгоним запчасти, чтобы косилка почти не ломалась.

А в конце апреля вернулся Глав и привёз с собой Леонардо да Винчи.

Глава 14

Глав спешился первым, и я обнял его прямо у ворот, не дав отряхнуть пыль.

– Живой, – сказал я.

– Живой, – подтвердил он. – И довёз всё, что обещал.

– ПАПКА!

Из-за моей спины с визгом вылетел Аким и повис у отца на шее. Аглая добежала следом. Глав присел на корточки и молча протянул ей руку, и Аглая вцепилась обеими руками. Глав сгрёб обоих одной рукой и радостно рассмеялся. Следом подошла Мин, встала рядом и положила ладонь ему на плечо. По её лицу текли слёзы, и вытирать их она не собиралась.

Я отвернулся, чтобы не мешать, и пошёл вдоль обоза.

У второй телеги стоял высокий парень в коротком плаще. Ростом с меня, в плечах пошире иного дружинника. Длинные светлые волосы перехвачены ремешком на затылке. Он разглядывал мою стену, задрав голову, и губы у него шевелились… он что-то считал.

В прежней жизни я видел его изображения, на которых он был представлен в почтенном возрасте. А тут стоял парень двадцати лет от роду и на мудреца не походил совсем. Скорее уж на молотобойца.

(От авторов: в реальной истории Леонардо да Винчи в 1472 году вступит во флорентийскую гильдию святого Луки и проживёт в Италии и Франции до 1519 года.)

Я подошёл и протянул руку.

– Дмитрий Григорьевич Строганов.

Он выпрямился и пожал её. Глав уже стоял рядом, и я сказал ему вполголоса.

– Я думал, он будет постарше.

– Говори громче, – усмехнулся Глав. – Он по-нашему лопочет получше многих дьяков.

– В смысле?

– Ты же просил лучших мастеров, – сказал Глав. – А думаешь, мы всю дорогу назад бездельничали? Я его нашему языку учил, Ждан подсоблял. В грамоте он ещё плавает, путает буквицы, а говорит вполне сносно. Сам послушай.

– Я рад видеть того, кто послал за мной своего человек, – произнёс Леонардо. Акцент конечно же у него был, и я бы сказал очень сильный. Склонения он путал. Но, блин, я бы за полгода точно так итальянский не выучил… – У меня много вопросы к тебе, боярин Строганов. Очень много.

– Обо всём поговорим, – сказал я. – Но позже. Сейчас вам с дороги устроиться надо, отмыться, поесть.

Я повернулся к холопам у ворот и велел топить баню. Потом переглянулся с Главом. Про то, что такое баня, Леонардо наверняка знал*. А вот чем здешняя баня отличается от того, что он себе представляет, парень пока не догадывался. Глав смотрел в сторону, но угол рта у него дёргался.

(От авторов: Бани располагались вдоль реки Арно (одна из самых известных находилась в квартале Сан-Никколо) на восточной окраине города. Интересно, что их обустройство было связано с городской инфраструктурой: флорентийцы в то время ставили на реке специальные плотины (pescaia), чтобы регулировать поток воды – это одновременно обеспечивало подачу воды в бани и помогало бороться с наводнениями.

Это было публичное пространство. Сюда приходили не только помыться, но и пообщаться, отдохнуть. Однако из-за самой природы таких мест – люди в состоянии обнажённости или почти обнажённости – бани становились и зоной повышенного риска с точки зрения общественной морали. Историки отмечают, что здесь нередко происходили инциденты, в том числе связанные с однополыми контактами, что вызывало тревогу у городских властей и церкви.)

– Он не один приехал, – сказал Глав. – С ним двое друзей. Ручаюсь за обоих, всю дорогу на глазах.

– Разместим, – сказал я. – Дом найдётся.

У крыльца ждали двое. Первый – лет двадцати пяти, с шеей борца и перебитым носом, бровь в старом шраме – Томмазо, литейщик из мастерской Верроккьо, как отрекомендовал его Глав. Второй совсем молодой, лет семнадцати, с кожаной сумой через плечо, из которой торчали кисти. Звали его Якопо. Я пожал руки обоим. Отвечали они с заминкой и всё поглядывали по сторонам, на стену, на мостовую, на караульных.

– Мои друзья думают, куда они попали, – сказал Леонардо. – Мы ехали долго. Видели города, сёла. Дороги… где их нет совсем, где их строят. А твой дом не похож ни на что. В нём Венеция и Русь сразу. Я не знаю, как сказать это по-русски правильно.

– Ты уже сказал, – ответил я.

Я посмотрел на своё хозяйство их глазами. Мостовая из тёсаного камня до самых ворот. Кирпичная стена в два пояса, с перевязкой через три сажени, и на лесах уже стучали мастерки.

Потом я стал прикидывать куда посадить гостя первым делом.

– Сегодня вы гости в моём доме, – объявил я. – Служанка покажет спальни. А завтра выберем вам отдельный дом, я всё покажу, и тогда разговор пойдёт легче.

– Хорошо, боярин, – согласился Леонардо. – Завтра так завтра.

На пороге уже стояла Нува. Гостей она приняла и повела внутрь, и Якопо, проходя мимо неё, споткнулся на ровном месте. Как я потом узнал, африканку он видел первый раз в жизни. Хотя это казалось странным, всё-таки Флоренция торговый город, но как позже выяснилось рабских рынков в привычном нам понимании там не было и массовым явлением не было.

Я посмотрел на Глава. Мин держала его под руку, Аглая сидела у него на локте и обеими ладонями трогала отцовскую повязку на глазу. Поговорить хотелось до зуда, но у этих троих прав на него сегодня было больше.

– Иди домой, – сказал я. – Через три часа протопится баня, я за тобой пошлю.

– Добро, – кивнул он. – Разреши взять в баню Ждана. Он показал себя очень хорошо.

Я задумался. Глав людей хвалил редко, а приближал ещё реже. Если уж замолвил за него слово, к человеку стоило присмотреться. Тем более что и Некрас за эту зиму показал себя так, что дальше некуда.

– Возьму, – сказал я. – И Некраса позовём. Париться ему нельзя, а пиво пить можно. – Глав вопросительно вскинул бровь над единственным глазом. – Потом всё расскажу.

Глав кивнул и пошёл к своему дому. На крыльцо тем временем вышли Олена с Ивой.

– Одноглазый вернулся, – сказала Ива, глядя вслед. – А фрязин твой ничего. Плечистый.

– Ива! – проворчал я в сердцах. – Ей Богу, выдам тебя замуж и…

– Молчу, молчу, – спряталась она за спину Олены.

Та же просто усмехнулась нашей пикировке.

– Олена, поднимай холопок, – покачав головой из-за поведения сестры, сказал я. – Стол накрывать на всех. А в баню пусть несут мясо, рыбу и пива побольше. Вечер будет долгий.

Баню в Александрийске я ставил с размахом, на десятерых, с предбанником в полдома и столом посередине. Печь клали из того же кирпича, что шёл на стену, каменку набивали окатышами с реки. Полки велел тесать из липы, она не жжётся и не смолит. Дров эта печь жрала прорву, зато жар держала до утра.

Собрались к закату. Глав, Богдан, Ждан, Некрас и трое фрягов. И первым в парную сунулся Томмазо. Вошёл смело, огляделся и полез на верхний полок, на самое горячее место. Я поддал на камни ковш квасу, и по парной пошёл хлебный дух.

Томмазо сначала задышал ртом. Потом прикрыл лицо ладонью. Потом согнулся и что-то быстро заговорил по-своему.

– Он спрашивает, зачем вы это делаете, – перевёл Леонардо. Сам он уже сполз на нижний полок и дышал через раз. – Он спрашивает… какая вина на нём, что его так наказывают.

– Скажи, что это не наказание, – ответил я, – это удовольствие.

Леонардо перевёл. Томмазо посмотрел на меня, как на человека, сказавшего страшное, слез с полка и пошёл к двери. И стоило ему вывалиться в предбанник, как оттуда донёсся счастливый стон.

Якопо оказался умнее. Он с самого начала сел на нижний полок у двери и оттуда сообщил, что внизу жить можно. Леонардо же терпел. Пот с него лился ручьями, но он держался и дотошно расспрашивал, почему жар стоит вверху, а внизу легче, и зачем лить воду на камни, если жарко и без того.

На второй заход Томмазо вернулся. Видимо гордость или желание проявить себя оказались сильнее жара. Он сел уже на нижний полок и досидел до конца. А на третий полез снова наверх и оттуда велел передать, что теперь понял и что во Флоренции такого нет.

– Во Флоренции такого нет нигде, – согласился Леонардо и добавил подумав: – И слава Богу.

(От авторов: отношение к мытью в Европе XV века уже портилось, а к XVI веку медики и вовсе объявят горячую воду и открытые поры воротами чумы. Регулярно мыться Европа перестанет почти на два столетия. Русская баня всё это время будет исправно топиться по-белому и по-чёрному.)

Потом я парил Глава.

Уложил его на полок, прогрел двумя вениками, не касаясь, повёл от пяток к плечам, прошёлся вдоль хребта, по лопаткам, обратно.

– Всё, – сказал он наконец, – хватит, а то усну с дороги прямо тут.

Потом за меня взялся Богдан. Охаживал он меня так, что я вспомнил пару слов, которые при митрополите лучше не произносить. Левое плечо, правда, обходил бережно, про стрелу он помнил.

А потом настала очередь гостей.

Леонардо решился первым. Лёг на полок, вытянулся, кивнул. Я прогрел его и опустил веники.

– МАДОННА!

Стены выдержали. Дальше он терпел молча, только пальцы на ногах поджимались при каждом ударе. Когда я закончил, он сел, потрогал собственное плечо и заявил, что кожа у него теперь новая.

Томмазо орал на всю баню и поминал своих святых по именам, всех подряд, я насчитал не меньше дюжины. А когда я остановился, он приподнял голову.

– АНКОРА! – потребовал он.

– Ещё, значит, – перевёл Леонардо и лёг обратно на полок. – Тогда и мне.