Текст книги "Рассвет русского царства. Книга 14 (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

Соавторы: Тимофей Грехов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 14 страниц)

Annotation

О, Русь могучая, в веках прославлена стократ

Твой дух не сломят ни беда, ни временный разлад.

Пусть враг хитёр и жаден, но крепок твой народ...

Сквозь годы и сраженья Русь свет свой пронесёт!

Рассвет русского царства. Книга 14

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Рассвет русского царства. Книга 14

Глава 1

Она приподняла бровь.

– Это как же?

– А вот так, – я с хищной улыбкой пошёл к ней через комнату. – Гоняла верного слугу через весь дом. Дерзила. Издевалась. По моему разумению, за такое положено наказание.

До неё дошло быстро. В глазах зажегся шальной огонёк.

– Наказание? – протянула она, отступая на полшага и явно наслаждаясь игрой. – Мне? Да ты никак умом тронулся, боярин. Я же могу велеть тебя на конюшне высечь!

– Меня? Своего верного воеводу? – Я покачал головой. – Не посмеешь.

– Может, и не посмею, – она вздёрнула подбородок, но отступила ещё на полшага, и в этом отступлении приглашения было больше, чем во всех её словах. – И что же за наказание ты удумал… холоп?

– «Ах, вот даже как? Холоп! Ну, держись!» – подумал я.

Я взял её за подбородок, наклонился к самому уху и объяснил.

Секунды три она соображала, о чём речь. Я почти слышал, как в этой умной голове проворачиваются жернова. А потом до неё дошло, и она вспыхнула.

– Ты что… – задохнулась она и перешла на яростный шёпот. – Ты хочешь, чтобы Великая княгиня брала в рот⁈

Я нагло посмотрел на неё сверху вниз.

– Ты и сама знаешь ответ.

– Да за такие слова… – она ткнула меня кулачком в грудь, – тебя четвертовать мало!

– Возможно, – согласился я. – Но сперва наказание, ты примешь его!

Она прищурилась и, мне кажется, она не могла понять серьёзно ли я говорю или же шучу.

Она некоторое время серьёзно смотрела на меня. А потом тихо зашипела. Обзывалась холопом, варваром, сулила мне поруб и плаху, поминала вечную опалу. Кулачок её при этом так и лежал у меня на груди, и никуда она от меня не отходила.

Но, как оказалось, всё это было прелюдия. И стоило мне положить руку на её плечо и слегка надавить, она подчинилась. Села на колени, и потянулась к моим штанам. Я перехватил её руки.

– Думаю, это нам ни к чему, – и стянул с неё сорочку.

Я смотрел на неё сверху, и на её лице легко читалось неверие тому, что происходит. Но могу дать голову на отсечение, ей это нравилось. Она снова потянулась к штанам и, развязав узел, занялась делом.

Неумело… это я понял почти сразу. Судя по всему, в её жизни такое случалось впервые. Покойный муж, надо думать, о подобном и помыслить не смел.

– «Блин, нашёл о ком вспоминать в такой момент!» – мысленно отругал я себя.

Я посмотрел вниз, и в тот момент самолюбие, эго, наглость, тщеславие… я испытывал эти непривычные для себя ощущения. Ну, плюс ещё одно, более телесное…

Но сам факт, что Я ДЕЛАЮ ЭТО С ВЕЛИКОЙ КНЯГИНЕЙ ВСЕЯ РУСИ… заводил.

Тщеславие – грех… каюсь. Но, Господи, до чего же сладкий.

Потом были и другие наказания, и в какой-то момент стало уже не разобрать, кто кого наказывает. А под утро, когда она задремала у меня на плече, я медленно выбрался из кровати и ушёл досыпать к себе, пока дом не проснулся.

Но закон подлости он и в Африке закон подлости. У лестницы мне попалась Нува с кувшином. Поклонилась и посмотрела так красноречиво, что стало понятно, она всё поняла.

– Господин хорошо отдохнул? – спросила она без единой лишней ноты.

– Прекрасно. А тебе как спалось?

– Хотелось бы также прекрасно, как и тебе, господин, – ответила она и пошла дальше, оставив меня думать, что она хотела сказать, и не было ли в её словах намёка…

В общем, я сделал вид, что не расслышал. Как бы мне не хотелось попробовать экзотики… но это уже будет перебор. Тем более, что к Нуве, кроме дружеских чувств, я ничего не испытывал.

На третий день, как я и говорил, Мария Борисовна с сыном и Ильдаром отправилась в Кремль.

Я поехал с ними, ведь на этот же день была назначена аудиенция Олельковичу. Всё уже было обговорено, взвешено и решено. Литвин, при всём том, что человеком он оказался порядочным и толковым, получит отказ. И на руку Марии Борисовны, и на всё прочее, о чём он там мечтал, глядя на неё за столом.

А вот со вторым его делом выходило интереснее.

С Хасаном я решил рискнуть.

Глава 2

Решение касательно Олелькевича было принято самое простое: свадьбе не быть. Но ведь это было не всё из-за чего он приехал. Потому, едва мы въехали в Кремль, я направился к Хасану.

– Пришёл, – сказал он. – Я считал дни, всё ждал, когда ты придёшь.

– Заждался? – с иронией сказал я. – Или жаль покидать стены, ставшие родными?

– Ха-ха-ха, очень смешно. – И, серьёзно посмотрев на меня, сказал. – Не тяни, скажи, что решил.

Я сел. Он опустился напротив, и мы помолчали, глядя друг на друга. Я убил его отца. Я убил его брата Сайида… и вот я сидел напротив третьего из этой семьи и собирался предложить ему трон.

– Ты будешь жить, – сказал я.

На лице Хасана не дрогнул ни один мускул.

– Условия.

– Условия такие. Мы отдаём тебя литовцам. Казимир думает, что покупает себе цепного хана, которого посадит на золотую цепь и натравит на братьев. И что с твоей помощью Орда разорвёт себя изнутри, тем временем Литве полегчает. Пусть так думает.

– А на деле?

– А на деле работать ты будешь на себя и на меня. Есть условия, и они тебе не понравятся. Первое, когда станешь ханом Большой Орды, начнёшь подготовку к тому, что Орда отойдёт под руку Москвы. Кочевье кончится. Тамга в московскую казну, работорговле и полону конец. Об этом мы говорили в прошлый раз, повторять не буду. Второе условие, новое. Династический брак. Старшая дочь Великой княгини станет твоей женой. Свадьба, когда девочка войдёт в возраст. – Я сделал паузу. – И когда ты сможешь обеспечить ей полную безопасность. Мне ведь, – наклонил я голову, – не стоит говорить, что я с тобой сделаю, если с головы Анастасии упадёт хоть один волос?

Он откинулся назад.

– Не стоит. Тем более я понимаю, что этот брак выгоден мне больше, чем вам. Дочь княгини за чингизида, – он покачал головой. – А вера? Она за меня не пойдёт, ваши попы не пустят.

– Пустят. Потому что есть и третье. Крещение.

Вот теперь он замер по-настоящему.

– Ты понимаешь, что говоришь? Крещёный хан в Орде это всё равно, что покойник. Роды отвернутся в один день. Муллы поднимут степь, и меня удавят тетивой раньше, чем я доскачу до Сарая.

– У тебя будет время подготовиться. – Я говорил медленно, чтобы каждое слово легло куда надо. – Сначала захвати власть. Избавься от братьев. Вырежи, кого надо, пригрей, кого можно, накорми степь и набей казну торговлей через нас. На это уйдёт время, я понимаю. Но когда степь поймёт, что хлеб и железо идут из Москвы и только из Москвы, вот тогда и крестишься, и женишься. И роды Орды утрутся, потому что деваться им будет уже некуда.

– Или удавят.

– Или удавят, – не стал спорить я. – Я тебе рай не обещаю. Я предлагаю единственную дорогу, на которой ты хан, а не пленник и не покойник. Согласен, рискуешь только ты. Но если справишься, докажешь, что достоин княжеского титула, как и сесть наместником в Большой Орде.

– Ты не знаешь степь! – возразил он. – То, что ты предлагаешь, невозможно.

Я задумался.

– Тогда ты выставишь полки против меня, и поставишь всех несогласных в один полк, который я уничтожу. После чего ты собираешь мул, мурз… в общем, всю знать, и предлагаешь переговоры со мной. После чего я говорю условие, по которому ты принимаешь христианство или мы уничтожаем всю Орду. В таком свете, ты будешь выглядеть как спаситель.

Хасан встал и прошёлся по клети. Что-то сказал по-татарски, я не разобрал что. Скорее всего, называл меня крайне нецензурными словами. Разумеется, мне это не понравилось и при первой же возможности я показал ему, чего ему по-настоящему стоит бояться.

– А если я тебя всё-таки обману? – не оборачиваясь, спросил он. – Возьму литовское золото, сяду в Сарае и забуду всё, что здесь говорилось?

– Тогда однажды я приду за тобой. Приду и сравняю Сарай с землей. А тебя и твой род уничтожу, как и позабочусь о том, чтобы в истории тебя запомнили животным содомитом.

Он обернулся. И, чего я никак не ждал, усмехнулся.

– Ты точно шайтан! – он посмотрел мне в глаза. – И я верю, что ты так поступишь. Угрожаешь позором, который будет преследовать меня после смерти и при этом сватаешь мне дочь своей княгини… Предлагаешь крест, – он покачал головой. – Скажи мне кто такое четыре года назад, я бы вырвал ему язык.

– Времена меняются.

– Времена меняются, – повторил он, будто пробуя слова на вкус. Несколько минут он молча смотрел на меня. Потом протянул руку. – Я согласен, боярин. Честно, мне даже интересно чего я сумею достичь.

Я пожал ему руку.

– Как обмениваться сообщениями будем? – спросил он. – Гонца ко мне не пошлёшь, письмо перехватят.

– Через купцов. К тебе будут приходить торговые люди с солью и железом. Сам понимаешь, без московского товара степь не проживёт. У одного из них на безымянном пальце будет… – задумался я над простым опознавательным знаком. – Оловянный перстень с трещиной.

– А если придёт человек с перстнем, да не твой?

– Значит, моего человека взяли и распотрошили, – я пожал плечами. – Тогда молись любому богу, какой окажется ближе, и уходи в степь. Но такого не случится.

– Все так говорят, – усмехнулся Хасан. – Ладно, боярин. Перстень с трещиной. Я запомнил, что ещё?

– Сначала подчини Большую Орду, потом посмотрим и… Хасан, лучше не разочаровывай меня.

Он кивнул, и на этом мы расстались.

Выйдя от него, я остановился в переходе и постоял, глядя во двор, где кремлёвская стража меняла караул.

Ставка была рисковая, я понимал это лучше всех. Хасан мог обмануть. Мог погибнуть в первой же стычке, а мог и сесть за престол.

Но рисковал в этой игре только он сам, головой и шкурой, а платил за весь банкет Казимир, свято уверенный, что покупает игрушку себе. С нашей же стороны на кон не ставилось ничего, кроме обручения, которое пока было только на словах.

Что же до брака, то Хасан просто ещё не знал, какими будут условия. Перед тем как жениться, он поведёт свои тумены на Крымское ханство вместе с русской ратью!

Помнится, в реальной истории… дай Бог памяти, османы завоевали Крым в 1475 году. И хоть тут они до сих пор бились с Венецией и половиной Европы, нельзя было допускать турок на эту землю. И если мы опередим их, глядишь, они уже не попрут на нас.

* * *

Аудиенцию назначили после полудня.

Тронная палата была полна народу. Думные бояре по лавкам, Варлаам с клиром по правую руку, курмышская стража у дверей. Иван сидел на троне, Мария Борисовна сидела рядом, в тёмном платье, и что-то в её взгляде изменилось. Глаза смягчились, стали добрее. И я прекрасно догадывался, какое лекарство принимала Великая княгиня.

Тут же, слева от трона, среди ближних людей, стоял Хасан.

Одели его так, что половина думных бояр косилась с завистью. Кафтан восточного кроя из синей камки, шитый серебром пояс, сапоги тиснёной кожи, шапка с собольей опушкой. На поясе, кинжал в дорогих ножнах.

К слову, оружие на поясе пленники не носят. Оружие носит гость. Каждый в палате понял кем здесь был представлен Хасан и по лавкам постоянно шептались.

Олелькевич вошёл, поклонился по чину и увидел его.

Надо отдать литвину должное. Лицо он удержал. Только глаза на мгновение расширились, и взгляд метнулся от Хасана ко мне и обратно.

Хасан выступил вперёд и с достоинством поклонился.

– Князь, – сказал он, – мне сказали, что своей свободой я обязан твоему приезду. Боярин Строганов поведал мне, зачем я понадобился Литве. Я благодарен. И я готов говорить о деле.

– О делах поговорите после, – прервала его Мария Борисовна. – Прежде надлежит решить иное.

Она поднялась с кресла.

И поклонилась Олелькевичу. Не кивнула, а именно поклонилась, при чём сделала это глубоко, и палата замерла. Потому как невиданное дело, чтобы Великие княгини так кому-то кланялись.

– Князь Михаил Александрович, – выпрямившись заговорила она, – ты приехал к нам с честью и с честью себя держал. Дары твои были щедры, слова прямы, а помыслы, видит Бог, чисты. Любая дева, аж тем более вдова на Руси и за её рубежами гордилась бы таким сватовством, и я горжусь. Потому прежде ответа прими мой поклон за честь, которую ты оказал мне и дому моему. – Она перевела дыхание. – Но ответ мой… нет. И вины твоей в том нет никакой, князь. Просто сердце моё давно отдано сыну моему и земле его. Покойный Великий князь оставил мне Русь не приданым, а ношей, и ношу эту я донесу одна, покуда сын не войдёт в силу. Мужу… любому, даже самому достойному – жена обязана покорностью. А я ныне никому покорной быть не вправе. Над регентшей не должно стоять никого, кроме Бога и Великого князя, а выйди я за тебя, – она чуть склонила голову. – Прости, князь. И не держи обиды ни на меня, ни на землю нашу.

По лавкам не шевелился никто. Варлаам огладил бороду, пряча в ней что-то очень похожее на одобрение.

Олелькевич стоял молча. Секунду, другую, третью. Потом по губам его скользнула невесёлая усмешка, без единой капли желчи.

– Жаль, – сказал он. – Честно скажу, Великая княгиня, очень жаль. Я ведь думаю у нас с тобой получилась бы крепкая семья. И стали бы мы друг другу опорой и в жизни, и перед Богом, – он развёл руками. – Но неволить сердце – последнее дело, а неволить твоё не решился бы и Казимир со всем своим сеймом.

Мария Борисовна кивнула и подала знак. Слуги внесли сундуки, те дары, что литвин привёз ей лично: бархат, узорочье, жемчуг, золотой пояс. Возвращение даров при отказе обычай старый и жёсткий, и по палате снова прошёл шёпот.

Олелькевич подошёл к сундукам, откинул крышку ближнего и достал жемчужное ожерелье, подержал на ладони, а потом протянул княгине.

– Оставь этот подарок себе, – сказал он. – Я получил отказ, это правда. Но я рад, что познакомился с тобой. И знакомству со свитой твоей, – тут он неторопливо, с расстановкой посмотрел на меня, – тоже рад. Пусть жемчуг будет памятью о госте, который уехал без невесты, но и без обиды.

Мария Борисовна приняла ожерелье с лёгким наклоном головы.

– Ты всегда будешь желанным гостем в Москве, князь.

– А Литва запомнит, что в Москве умеют отказывать так, что уходишь почти довольным. – Олелькевич коротко рассмеялся, поклонился трону, отдельно Ивану: – Расти большим, Великий князь. Аргамака, прошу, не гони, дай ему ещё возможность проявить себя. Первый год… он молодой, дурной… как все мы. – И повернулся к Хасану: – Ну что, царевич, дорога у нас долгая, наговориться успеем.

Они вышли вместе, киевский князь и сын хана Ахмата, и я смотрел им вслед со странным чувством. Как я уже сказал, Олелькевич показался мне достойным человеком, а мы, получается, его обманули.

Хотя, как мне кажется, он первым начал, когда послал каяться в грехах смоленского воина. В общем, политика не для чистоплюев и, чтобы не быть в подчинённой роли, надо замарать руки.

Казимир хотел цепного хана. Он его получит.

Когда палата опустела, Иван поймал меня в переходе.

– Дмитрий Григорьевич, а зачем мы отпустили татарина? Он же враг. Его отец на нас войной ходил, ты сам с ним… – Иван запнулся, – сам с ним бился.

Я оглянулся. В переходе, кроме нас и двух курмышских у дальней двери, никого не было.

– А ты как думаешь?

Он думал честно, наморщив лоб.

– Чтобы Орда грызлась сама с собой?

– Уже неплохо. А ещё?

– Чтобы… – он прикусил губу. – Чтобы за это заплатила Литва?

– Вот, – сказал я. – Запомни этот день, князь. Сегодня твоя мать одним «нет» и одним пленником заставила Казимира оплатить смуту, которая выгодна нам. Так тоже воюют. И чаще всего именно так войны и выигрывают – за чужой счёт и чужими руками.

Иван кивнул и вышел из палаты, а у выхода меня перехватил Варлаам.

– Красиво отказала, – сказал он вполголоса. – Я так понимаю, ты сделал то, что…

– Владыко… – перебил я Варлаама.

– Молчу, молчу, – он поднял ладонь. – Своё слово я тебе давно сказал, Дмитрий. Мы с тобой одной верёвкой связаны. И чем дальше, тем больше…

* * *

Беда пришла через три дня, откуда я совершенно не ожидал прилёта. Переезд из-за переломов Олены пришлось отложить, и мы жили на подворье рядом с Кремлём. Тем не менее дела требовали моего контроля. И с утра, когда я разбирал у себя в горнице сметы Александрийска, услышал крик и топот сапог на крыльце.

– Дмитрий! Беда!

Богдан влетел без стука, распахнув дверь.

– Османы на венецианцев напали! Прям на посольском дворе! Оружие вытащили, арбалеты друг на друга навели, луки… в общем, вот-вот резать друг друга начнут! Тебя требуют!

– Коня мне!

Я слетел с лестницы, на ходу цепляя саблю. Во дворе уже выводили Барса. Что там стряслось, я совершенно не понимал. Только вчера я ударил по рукам с венецианцами, продав им ещё двадцать орудий с порохом и ядрами. Османов ждала партия побольше – тридцать стволов по осеннему уговору. И если кому и было с чего дуться, так это венецианцам.

Но даже так, хвататься из-за этого за сабли… не понимаю.

Что-то не сходилось.

Скакали мы на всех парах. Богдан с пятком дружинников едва поспевал следом. У торговых рядов поперёк улицы разворачивался воз с сеном и я, не сдерживая Барса, перепрыгнул его. Попроси меня второй раз так сделать, едва ли согласился.

– Нооо, ноооо! – ускорил я Барса. И вскоре я был на месте.

Картина на посольском дворе стояла та ещё.

Двор раскололся надвое. У правого крыла сбились венецианцы, человек пятнадцать, все при оружии, впереди двое с взведёнными арбалетами. У левого османы, десятка два, сабли наголо, трое лучников с натянутыми тетивами. Московская стража стояла у ворот, не понимая, что делать. Приказы опустить оружие никто не выполнял. А нападать на посольский приказ было нельзя.

Я не стал спешиваться. И проехав на Барсе вперёд встал по центру между османами и венецианцами.

– Сулейман-бек! – рявкнул я. – Прикажи своим людям опустить оружие!

Сулейман-бек стоял впереди своих. Увидев меня, он не смутился и не отступил. Наоборот, оскалился, и довольно широко. Словно он меня ждал. И дождался.

Вот от этого оскала и мне стало как-то не по себе. Тем более на фоне того, что венецианский посол, наоборот, побледнел. Хотя поводов бояться меня у него точно не было.

– Что, шакал! – гаркнул Сулейман-бек, обращаясь к венецианцу. Кричал он по-русски, с сильным акцентом, коверкая слова, но так, чтобы слышал весь двор. – Испугался? Правильно испугался! Аллах всё видит, и боярин сейчас тоже увидит!

– Сулейман-бек, – я развернул коня к нему. – Оружие, вниз. Потом говори, что хочешь.

Я заметил, что рядом с воротами стоят по меньшей мере сотни две московских стражников, и ещё пятьдесят, судя по всему, привёл Ратмир из Кремля.

– Э нет, почтенный! – он вскинул палец. – Сначала говорить! – палец упёрся в сторону венецианца. – Спроси его, боярин! Спроси этого торговца, где твои люди! Твои отроки, которых ты послал к ним учиться корабельному делу! Спроси про дом у верфи!

– Ложь! – сорвался венецианец. Голос у него дал петуха. – Боярин, не слушай! Это навет! У них с нами война, он хочет поссорить Москву с Республикой!..

– Навет⁈ – взревел Сулейман-бек. – ТЫ СЫН СОБАКИ! Как смеешь мне говорить такое? У меня письмо из Стамбула! И ты, шайтан, поэтому и испугался за свою мелкую душонку, потому что знаешь, что я прав! – Он посмотрел на меня. – Ещё летом дом, где спали твои люди, подпёрли брёвнами и подожгли! Они сгорели там заживо. И это, поверь мне, Дмитрий, не была случайность, потому что двоих потом нашли неподалёку с порезанными глотками. Клянусь Аллахом, я говорю правду, как и клянусь в том, что ни один осман к этому не причастен. – Он сделал паузу, и показал на венецианца. – Венеция уже несколько месяцев не учит гостей корабельному делу! Но всё равно они пришли покупать у тебя орудия, надеясь, что правда скроется как можно позже.

Я посмотрел на венецианца, и мне не нужно было слов. По тому, как он опустил глаза и скривился, было понятно, что это правда.

– Стража! – повысил я голос, доставая саблю. – Взять их!

Глава 3

Венецианцы дураками не были. Но и труса не праздновали.

Стража двинулась к ним от ворот, и ничего не произошло. Пятнадцать человек стояли, как стояли: спина к спине, арбалеты направлены на османов и московскую стражу, клинки наголо, и ни шагу назад. Против двух с половиной сотен. Каждый из них понимал, чем это кончится. И всё равно ни один не попятился.

Умирать они собирались дорого, но и я отступать от своего не собирался. меня… ВСЮ РУСЬ пытались обмануть.

– Giù le armi (опустите оружие), – негромко сказал венецианец. И добавил ещё пару слов, тоже по-итальянски.

Что это значило дословно, я не знал. Но смысл дошёл до каждого во дворе.

Арбалетчики разжали пальцы на спусках и повели дуги вниз. За ними опустили оружие остальные. Мечи уходили в ножны нехотя, со скрипом, будто сами упирались.

Стража навалилась, начала вязать руки. Венецианцы не дёргались.

Сулейман-бек подошёл ко мне, когда двор уже разбирали. Довольный, как кот, добравшийся до сметаны.

– Отдай мне этих детей собаки, боярин, – сказал он, кивнув на венецианцев. – На галерах нужно кому-то грести вёсла.

– Сулейман-бек, ты же понимаешь, что я этого не сделаю. Это всё равно что объявить войну Венеции. И хоть я понимаю, что твой повелитель этому непременно обрадовался бы, но Русь на это не пойдёт.

– Понимаю, – легко согласился он.

Похоже, ответ он знал заранее, а спросил на всякий случай. Чем шайтан не шутит, вдруг выгорит.

А когда венецианцев повели мимо нас, бек шагнул вперёд и плюнул им под ноги, на что посол даже головы не повернул.

– Пойдём, – сказал я. – Расскажешь всё, что знаешь. По порядку.

Мы отошли к крыльцу посольских палат, подальше от суеты, и бек рассказал.

Письмо пришло из Стамбула, с последней осенней оказией. Если коротко, то дом, в котором жили ученики, стоял при верфи, и жили в нём чужеземные ученики, и наши в том числе. Летней ночью кто-то подпёр обе двери брёвнами, вбитыми враспор, и не только двери, даже ставни нижнего яруса. Потом подожгли. С четырёх углов разом, чтобы занялось отовсюду. Из дома не выбрался никто. А чуть позже в канаве нашли двоих с перерезанными глотками. Кто-то специально дождался их возвращения, чтобы доделать дело до конца.

Республика решила промолчать, чтобы как можно больше скупать у нас орудия и порох.

Я тяжело вздохнул. И пусть я почти никого не знал из тех, кого отправили в Венецию, но… тридцать человек погибли. Молодые, из добрых семей, обученные грамоте. Из них должны были вырасти мои корабелы. Люди, которые через несколько лет заложили бы первую русскую верфь, а потом спустили бы на воду первый настоящий корабль.

Всё это сгорело за одну ночь.

Стыдно признаться, но первой мыслью, ещё там, у ворот, был Лёва. Пришлось напоминать себе, что Лёва в Стамбуле, у османа, и с ним ничего не случилось.

– Есть ещё кое-что, – задумчиво сказал бек. – Только это уже из другого источника, слухи, и я не могу за них поручиться.

– Я буду благодарен услышать даже слухи, – сказал я.

Бек кивнул.

– Болтают, будто незадолго до пожара в Венеции видели людей барона Гюнтера.

Я медленно повернулся к нему.

– Это точно?

– Говорю же… слухи. – Бек поморщился. – Один купец слышал от другого, тот от третьего, а где начало той верёвки, одному Аллаху ведомо. Я не могу за это поручиться, Дмитрий. И я бы очень хотел помочь тебе в этом деле. Ты знаешь, что хотел бы. Но рушить дружбу ложью я не стану. Может, был барон. Может, пустая болтовня. Я передал тебе всё, что знаю, и ровно так, как знаю. Ни словом больше.

Вот за это я его и уважал.

– Спасибо, Сулейман-бек.

– Сочтёмся, – он чуть наклонил голову. – Мы с тобой давно не сводим счётов, боярин. И, даст Аллах, не начнём.

Я хотел спросить, помнит ли он мой разговор про просьбу разобраться с Гюнтером. Но судя по тому, что он не поднял этот вопрос, дело либо не выгорело, либо османы не захотели таким заниматься. В общем, я решил постараться узнать об этом при любом удобном случае.

Бек ушёл к своим, а я проводил его глазами и мысленно расставил всё по местам. Бескорыстным бек, разумеется, не был. Венеция враг Стамбула, война между ними идёт который год, и всякая ссора Москвы с Республикой ложится в османскую копилку сама собой. И он обязательно попробует выторговать себе более выгодные условия. К чему мне надо будет морально подготовиться.

Что же до венецианцев… то тут нельзя было торопиться. И конечно же я не собирался их казнить. Но проучить – ОБЯЗАН.

Ко мне уже шагал Богдан.

– Дмитрий, куда венецианцев?

– Посла – в клеть, где Хасан сидел. Она тёплая, стены толстые. Пусть посидит, подумает. Остальных – в поруб.

– А добро?

– Пушки, оружие, деньги. Всё, что при них и при посольстве, изъять под опись. До последней монеты и до последнего ядра.

Рядом с Богданом стоял Ратмир, и я повернулся к нему.

– А ты скачи к Ощере. Скажи, что я прошу выделить двух дьяков, опись составить по всем правилам, с печатями и в двух списках. Чтобы через год ни одна собака не тявкнула, будто боярин Строганов прибрал венецианское золото к рукам.

– Понял, – Ратмир уже разворачивался к коновязи.

Богдан задержался.

– А потом с ними что? Долго держать будем?

– Недолго. Они мне нужны живыми и говорливыми. Но об этом позже. Сперва мне надо наведаться в Кремль.

До него было всего ничего, но я поехал шагом. Мне требовалось всё хорошенько обдумать.

Марию Борисовну я нашёл в детской.

Она сидела за низким столом, а по столешнице шагало деревянное войско. Мария Борисовна двигала солдатиков, а Тимофей руководил сражением и громко объяснял матери, что её полк встал неправильно и сейчас его побьют.

Редко я видел, чтобы она вот так водила деревянных солдатиков по столу. Сейчас передо мной сидела просто мама, которая проводила бесценное время со своим ребёнком.

Увидев меня, она отложила игрушки и сделала знак служанке. Та подхватила Тимофея вместе с его войском и увела в соседнюю комнату. Тимофей успел возмутиться… и пролепетал, что битва была в самом разгаре, а победа была у него почти в руках.

Когда дверь закрылась, Мария подошла и поцеловала меня.

– Маш, сейчас не время. Кое-что произошло.

– Вот всегда у тебя так, – проворчала она. – Ладно, рассказывай.

Я рассказал.

Пока я говорил, она молча смотрела меня и не перебивала.

– Что ты хочешь делать? – спросила она, когда я замолчал. – Ты ведь уже думал об этом?

– Думал. Полный разрыв торговых отношений с Венецией. Золото и пушки с порохом, что они купили у нас… изымаем.

– Это же воровство, – удивлённо произнесла Мария.

– Нет. Компенсация и, к слову, малая. Два года их верфи кормились нашим серебром, а взамен мы получили тридцать мертвецов. Кто кого обокрал –большой вопрос. И когда мы отпустим венецианцев с голой жопой, мы им скажем, что пока не вернёте нам тела, разговаривать о возобновлении отношений не станем.

– То есть мы только тела хотим вернуть? – удивилась Маша.

– Нет, конечно. Тела, это лишь повод снова встретиться для переговоров. А вот чем они будут с нами мириться, мы ещё подумаем. Времени на это хватит… раньше весны послы из Венеции сюда не доберутся.

– Ясно, – сказала Мария и села на лавку у окна. – Остаётся вопрос, что делать с боярами, которые потеряли своих детей.

Я кивнул. Вопрос был важный.

– Ну, для начала мы скажем им правду, что потребовали вернуть тела. Все до единого. Понять, кто из них кто, после огня вряд ли получится, поэтому пообещаем вырыть общую могилу и поставить памятник, где родные смогут оплакать погибших. Дальше… пушки. Двадцать «Рысей», ядра и порох, что мы продали венецианцам, наверняка с удовольствием купит Сулейман-бек. Продадим по второму разу. А вырученные деньги раздарим этим боярам.

– Деньги за жизнь? – тут же спросила Мария.

– Если есть другие предложения, я весь внимание.

Она думала недолго.

– Можно дать семьям земли из казны. По деревеньке на род. Земля остаётся детям и внукам, она долговечнее серебра.

– Земли из казны… нет, это значит платит казна. За что нам платить своей землёй, Маша? Мы никого не убивали. Не мы подпирали те двери.

– Тогда служба, – не сдавалась она. – У кого остались младшие сыновья, взять ко двору. С чинами и жалованьем, на глаза князю.

– Нет, новых рынд плодить я не позволю. – Заметив возмущённый взгляд княгини, я примирительно поднял глаза. – Маша, тебе хочется ещё одного мятежа в Кремле? Или ты забыла, что твой покой обеспечивают мои воины из Курмыша. Я столько сил потратил, чтобы выдворить всех лишних людей из Кремля, а ты им снова проход решила открыть. Хотя… – сделал я паузу, – делай как хочешь, но без меня.

Она помолчала, серьёзно глядя на меня, и покачала головой.

– Отцы захотят мести, Дмитрий. Серебром такое не заливают.

– Знаю. И виновных мы стребуем, я включу выдачу в условия. Но давай смотреть правде в глаза, торговля с Венецией нам тоже выгодна. И вести полки ради мести через пол-Европы я не стану и, думаю, ты сама понимаешь, что это не выход. А кто предложит такое всерьёз, пусть сперва посчитает во что обходится один дневной переход войска, и умножит на полгода пути. Дальше выдачи виновных моя месть не дотянется. Врать отцам я не буду.

– Всё равно выходит, деньги за кровь.

– Выходит вира, – сказал я. – Её здесь понимают все, от смерда до князя. За кровь платят, так заведено от прадедов. И ещё раз напомню тебе главное: нашей вины в этом нет. А раз нет вины, нет и нашей расплаты. Пусть платит та земля, что не уберегла гостей.

Мария Борисовна посмотрела на меня долгим взглядом, потом кивнула.

– Хорошо. Вечером я приму их сама. Будь рядом.

– Куда ж я денусь, – сказал я.

Бояре съехались уже в сумерках. Слухи по Москве всегда расходились очень быстро. И к вечеру у кремлёвских ворот стояло полтора десятка возков со свитой. К тем, кого в Москве не было, днём отправили гонцов, но самые влиятельные бояре уже были здесь.

В тронном зале зажгли свечей больше обычного. Бояре встали полукругом перед троном, шапки держали в руках. Никто не заговаривал первым. Все и так знали, зачем приехали, и каждый до последнего надеялся, что ошибся.

Мария Борисовна вышла в тёмном платье, без единого украшения. Села. Обвела зал глазами и тянуть не стала.

– Слухи, что ходят по Москве, – она слегка опустила голову. – Правда. Дом, в котором жили ваши дети, подожгли. И никто не выжил.

Седой боярин в переднем ряду всё мял и мял шапку, а потом пальцы разжались сами, и шапка упала на пол. Он за ней не наклонился. Стоял и смотрел на неё сверху, словно не понимал, что это такое и откуда оно тут взялось.

Позади кто-то охнул. Громко, как будто получив удар под дых… и в зале стало очень тихо.