Текст книги "Рассвет русского царства. Книга 14 (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

Соавторы: Тимофей Грехов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 14 страниц)

– Повело доску, – сказал я. – Совсем ненамного, а челноку хватает. Он на этом горбе подпрыгивает и зарывается носом в нижние нити.

Леонардо присел и приложил щёку почти к самой доске, закрыв один глаз.

– Вижу, – сказал он. – Моя ошибка. Я взял ель, потому что она лёгкая, но забыл, что она впитывает влагу. – Он ненадолго задумался. – Надо заменить на клён. Выстрогать, выгладить и натереть твёрдым воском.

– С воском не проблема, – сказал я. – У меня под боком целая свечная изба.

– Я помню, – Леонардо усмехнулся. – И хозяйку помню, такая красивая, что глаз отвести невозможно.

– А вот с этим словами по аккуратнее, – вроде бы по-дружески, но с явным остережением сказал я.

– Понял, не дурак, дурак бы не понял.

Я ухмыльнулся. Леонардо изучал русский язык очень быстро. И буду честен, я завидовал его уму.

Томмазо уже тащил с верстака кленовую доску и что-то громко доказывал Якопо. Якопо не спорил и делал вид, что слушает друга, а сам витал в своих мыслях.

Вторая беда сидела в самом батане. Бёрдо ходило в раме с люфтом, на прибое чуть перекашивалось и лохматило крайние нити основы. Мы по очереди совали пальцы в паз и решали: забить его наглухо или сажать на клей?

– Клин, – сказал я. – Клей не поправишь, когда дерево снова поведёт. Клин выбьешь и заменишь.

– Клин, – согласился Леонардо и перевёл это Томмазо.

Потом он отошёл к своему столу и подвинул мне лист. Лист был расчерчен столбцами, и в столбцах стояли цифры. К слову, мои цифры… арабские.

– Считал нить на основу, – сказал он. – Ширина полотна два локтя, на вершок десять нитей, да кромки, да угар… вот, гляди. Перемножил, сложил, вышло тысяча триста сорок. Потом не поверил себе и проверил на счётной доске. Час сидел. А тут всё уместилось в четыре строки, и ошибку видно сразу, она из столбца торчит.

– А во Флоренции как считают?

– Купцы этими цифрами давно пишут, у нас их всякий меняла знает. А нотариусы и цеховые книги всё по-римски, палочками. Мой отец нотариус, я этих палочек с детства сыт по горло, – он постучал ногтем по столбцу. – Но так, как ты показал… в столбик, разряд под разрядом, и ничто ни к чему не приколочено… такому меня не учил никто. Это удобнее в разы, боярин, и быстрее.

– Тогда пиши так всегда, – сказал я. – И этих двоих научи.

– Томмазо я уже учил, – вздохнул Леонардо. – Он считает на пальцах и говорит, что пальцы его ни разу не подводили.

Леонардо разучил небольшой раздел математики всего за неделю и уже гонял столбцы так, что я сам за ним не поспевал.

– Доску сменим, клин поставим… – я прикинул в уме. – Через сколько дней сядем ткать?

– Дерево будет готово через три дня, – сказал Леонардо. – А стан будет готов, когда соткёт первый локоть полотна и не порвёт ни одной нити. Это разные вещи, боярин. Между ними может лежать неделя, а может месяц.

– Пусть неделя.

– Пусть, – не стал спорить он. – Только сажать за него надо не меня. Я знаю, как он устроен, а надо, чтобы села женщина, которая знает, как ткут.

– Найду тебе ткачиху, – сказал я.

Уходя, я по привычке оглянулся от дверей. Для чужих глаз изба как была столярней, так и осталась. Некрасов человек сидел на чурбаке у тына и следил за всеми, кто рядом ходит. Когда я прошёл мимо, он мне слегка кивнул и я пошёл дальше.

За воском я зашёл сам, тем же днём. В свечной избе Олена разливала по формам очередную партию и на меня даже не обернулась.

– Воску мне отломи, – сказал я. – Твёрдого, с кулак.

– Кому? – спросила она.

– Олена, а не всё ли равно? Или думаешь, я его не под дело пущу?

Девушка серьёзно посмотрела на меня.

– Да, ты прав. Спросила не подумав.

Олена ушла вглубь избы и вынесла кусок воска. Не с кулак, а вдвое больше.

– Ты скоро домой? – спросил я.

Олена оглянулась на работниц, и на котёл, от которого тянулся к вытяжке пар.

– Думаю, часа два ещё тут пробуду.

– Тогда встретимся дома, – сказал я, и пошёл на выход.

Глав пришёл под вечер, с листами под мышкой, и по его лицу я понял, что разговор будет долгим. Сели у меня в горнице, я разлил квас.

– С чего начинать, Дмитрий? С Орды или с моря?

– С Орды.

– Тогда слушай, – Глав положил перед собой первый лист. – Братья Хасана, Муртаза с Шейх-Ахмедом, вернулись из крымских кочевий в Орду и дали Хасану бой. Сошлись на Ахтубе, ниже старого Сарая. У Хасана было тысяч семь, у братьев за двадцать. Хасан бой принял… и бой проиграл.

– Жив?

– Жив. Ушёл за Волгу с остатком и кочует где-то в степи, к Яику ближе. Собирает людей заново, и люди к нему идут. Казну, ту, что литовский князь дал, Хасан сохранил. А за золото воюется веселее. – Он сделал глоток кваса, продолжил. – К слову, битва вышла кровавая. Братья были втрое сильнее, а положили едва не половину своих. За это пленных Хасановых, кого взяли, братья порубили всех. Теперь у его людей выбора нет, им либо с ним, либо в землю. Такие держатся крепко.

Я ненадолго задумался. Уговор наш был в силе, конечно же пока был жив Хасан. Власть в Орде он берёт своими руками, а после Орда идёт под руку Москвы, крещение и Настя. Далеко до этого было. Но семь тысяч против двадцати и половина братниных потерь говорили, что уговаривался я не с пустым человеком.

– Помощи просить не присылал?

– Нет.

– А братья? На наше порубежье не глядят?

– Нет, конечно. Им сейчас не до нас, – Глав качнул головой. – Пока Хасан жив и собирает силу, они от Волги не отойдут. Промеж собой они, сказывают, тоже не по-братски живут, и понимают, что стоит одному уйти от Сарая, как второй его тут же займёт.

– Ну и славно, – улыбнулся я. – Пусть дальше льют себе кровь. Что у тебя дальше? Что с Крымским войском?

– Менгли-Гирей остался один. Братья Хасана ушли из его земель со всеми людьми. Как ты уже понял, им теперь не до Литвы, у них своя война. А Казимир этим пользуется. Литва собирает войско на юге, у Днепра, и, судя по всему, хочет дать хану одно большое сражение.

– Когда?

– К концу лета, раньше не соберутся. Паны съезжаются медленно, каждый со своей хоругвью и своим норовом. Но соберутся. За Канев им есть что предъявить хану.

– Дай Бог им обоим удачи, – сказал я.

Глав не улыбнулся.

– Есть ещё одно. Купцы врут разное, и я не берусь утверждать… но двое, порознь друг от друга, сказывали, что к литовскому войску пришёл немецкий отряд. Латники, все конно, при своём знамени, и держатся особняком. Один купец божился, что видел во главе барона…

Я нахмурился, спросил.

– А второй?

– А второй божился, что барон всю весну сидел в своих землях и никуда не выезжал, потому как жена его на сносях. Слухи расходятся, Дмитрий. Я послал людей, к осени буду знать точно.

Я поставил кружку. Если барон при литовском войске, то он разобьёт Менгли-Гирея чужими саблями, славу приберёт себе, а у Казимира сделается первым другом. Такой человек у литовского трона был мне не нужен совсем. А если сидит дома и качает люльку… блин, в это верилось ещё меньше.

– К осени, – сказал я. – Ладно. Что творится за морем?

– Ганза с Англией воюет в открытую. Пошлины подняли на всё подряд, английское сукно не пускают вовсе, каперы берут корабли и с той, и с другой стороны, никто никого не щадит.

– Это пока не наши проблемы, – сказал я. – А в самой Англии что?

– В Англии король Эдуард врагов добил. Тюдоры… род такой, последние, кто против него стоял. Взял их разом, всех, кого война не прибрала раньше. Их и Ланкастеров… мужей казнил, кого постарше из отроков силой постриг в монахи. В живых оставил детей моложе тринадцати лет да одну девицу из этого рода, Кэтрин Тюдор, годов ей двадцать. Её к плахе не повёл, а повёл под венец. Теперь она английская королева.

– Ловко, – сказал я. – Одной свадьбой закрепил за собой престол, и кто теперь против Эдуарда встанет, тот против своей же королевы пойдёт.

– Купцы сказывали, невеста на венчании очень громко рыдала и несколько раз падала в обморок, – Глав пожал плечами. – Хотя оно и понятно. У неё этот жених полсемьи в землю положил, а вторую половину постриг.

– Наши пушки у Эдуарда живы? Те, что через море ушли.

– Живы и в чести. Капер тот, Тревельян, не соврал. При Тьюксбери они своё слово сказали, и король их бережёт пуще казны. Мастеров к ним не подпускает даже своих.

Фамилия меж тем царапнула мне память. Тюдоры… в той истории, которую я когда-то учил, эта фамилия должна была всплыть позже и совсем иначе. Впрочем, здешняя история с моей разошлась давно, и виноватым в этом был определённо я.

(От авторов: в реальной истории Тюдоров никто не вырезал. После битвы при Тьюксбери в 1471 году Джаспер Тюдор с четырнадцатилетним племянником Генрихом, будущим королём Генрихом VII, бежали через Ла-Манш и осели в Бретани, под защитой герцога Франциска II, где просидели добрый десяток лет. Истребление рода и королевский брак с пленницей целиком на совести этого мира.)

– Теперь север, – Глав перевернул лист. – В Ливонии смута. Орденские рыцари свергли своего ландмейстера, Вольтхаузена. Свергли, посадили в заточение, а на его место сел некий Борх, из своих же. Люди старого разбежались и ищут помощи, где могут. Брат его, Эрнст, стучится во все двери подряд. И одна дверь ему открылась… в Швеции. Род Тоттов, тот, что Финляндию держит, объявил Ордену условие (ультиматум): не выпустите старого ландмейстера, будет война.

– Шведы на Орден, – покачал я головой. – Это что-то новое.

– Купцы ревельские в один голос твердят, что к зиме драка будет. Орден стар, город с рыцарями грызётся, епископы со всеми разом. Тотты это видят не хуже нас.

Прятать усмешку я не стал. Рига, Ревель, орденские земли, там где-то сидел барон, и чем жарче горит у него за спиной, тем меньше у него остаётся рук для меня.

(От авторов: ливонская смута подлинная. В 1471 году ландмейстер Иоганн фон Вольтхаузен был свергнут и заточён собственным преемником Бернхардом фон дер Борхом, а в сентябре 1472 года шведское семейство Тоттов, державшее Финляндию, пригрозило Ордену войной, требуя восстановить свергнутого. С этой угрозы историки отсчитывают начало шведско-ливонских войн.)

– И последнее, – Глав сложил листы, – про османов. Срок вышел, а их нет, ты и сам знаешь. Так вот, причина та же… война в Орде. Караван их стоит в Кафе и ждёт, пока степь утихомирится. Идти через неё сейчас никто не берётся ни за какие деньги. По всему выходит, раньше осени не жди.

– А Лёва с ними?

– С ними. И боярские дети все при нём, все двадцать девять, живы и здоровы.

– Добро, – сказал я. – Всё на сегодня?

Он кивнул, а я тяжело вздохнул.

С этим караваном Лёва должен был вернуться домой после трёх лет на стамбульской верфи. И за орудиями своими, за тридцатью стволами, османы тоже не пришли. Стволы лежали у меня на складе, обёрнутые в промасленные рогожи, и без всякой пользы ели место.

Авдотье я сказал сам, тем же вечером, пока не донесли добрые люди. Нашёл её в прядильне…

Новость она выслушала стоя, с мотком в руках. Вытерла руки о передник и кивнула.

– Три года ждала, – сказала она, – что мне теперь одна осень.

– К ледоставу будет дома, – сказал я. – Раньше, если степь уляжется.

– Будет и будет, – сказала Авдотья. – Ты мне лучше скажи, куда пряжу девать. У меня мотков уже три короба, а ткать её некому.

– Скоро будет кому, – сказал я. И прикусил язык.

Она поглядела на меня внимательно, но переспрашивать не стала.

Венецианцы, в отличие от османов, пришли день в день. Забрали свои «рыси», по уговору, до последнего ствола, пересчитали, расплатились и почти сразу отбыли, оставив корабельных мастеров. И в ту же неделю от Новгорода к Невскому устью ушли три сотни человек. Плотники, каменщики, кузнецы, землекопы, при них семьи, скот и скарб – ставить в устье крепость и город при ней. Ивангород. Туда же я отправил и венецианских мастеров, верфь будет расти при крепости, под её пушками.

Ганзейские вести к этому прикладывались сами собой. Чем туже немцы завинчивают своё море, тем нужнее нам собственное устье, собственные причалы и собственные корабли, которым ничьё мыто не писано. Поэтому и нужен был Ивангород, с русскими верфями. И, дай Бог, через пять лет русские корабли будут бороздить морские просторы.

С последним новгородским обозом от Пронского пришла и роспись, чего ему надобно к осени. Аппетит у наместника был отменный. Гвоздей двадцать бочек, скоб и завесов без счёта, пил больших, слюды или стекла оконного на съезжую избу и на церковь, лекаря с припасом, да ещё пороху…

Кольнуло меня при этом только раз. Лет через сто в летописи напишут, что город в устье заложил наместник Пронский, и останется его имя, а не моё. Я посидел с этой мыслью, посмеялся над собой и бросил. Городов впереди много. Тщеславиться на первом же… дурное дело. Пусть пишут Пронского.

В один из дней прибыл гонец от княгини. И письмо было очень коротким.

«Буду у тебя завтра к полудню, и сын со мной.»

Дом встал на уши в тот же час. Богдан гонял дворню до темноты. Велено было с утра топить баню, перестелить гостевые горницы и выставить к воротам чистую смену стражи, а конюшню вычистить так, чтобы Иван, который непременно туда полезет, не вымазал княжеский кафтан. На поварне командовала Нува: мимо меня в поварню пронесли трёх гусей, кадку сметаны и столько зелени, что хватило бы накормить полк.

Итальянских гостей я пошёл предупредить сам. Леонардо сидел на крыльце гостевого дома и при последнем свете правил грифелем какой-то лист. Томмазо через открытую дверь орал что-то Якопо. Тот тоже не отставал от друга

Судя по всему, оба были очень довольны беседой.

– Завтра у меня гости, – сказал я, – большие. Со двора без нужды не выходите, работайте себе тихо. А позовут вас, тогда кланяйтесь и отвечайте коротко.

– Кто едет, боярин? – спросил Леонардо.

– Великая княгиня. Правительница всей русской земли, – сказал я, – и сын её, Великий князь.

Леонардо опустил лист. Он посмотрел на меня долгим взглядом, так он не смотрел даже у лекарской доски.

– Глав мне говорил во Флоренции, что ты большой человек на Руси, – произнёс он. – Но слушать одно, боярин, а видеть другое. Лоренцо Медичи сам не ездит к мастерам… к Лоренцо ездят.

Он засмеялся, а я нет.

– Станок ей покажешь? – спросил он, понизив голос, хотя во дворе не было ни души.

– Нет. Станок пока секрет… мой и твой. Покажу, когда соткёт первый локоть. Подарки такого рода надо подносить готовыми.

– Понимаю, – кивнул Леонардо. – Верроккьо также делал. Никто не видел работы, пока он сам не снимал холст…

На этом мы разошлись.

Олена пришла поздно и, поужинав, пошла укладывать детей спать.

Дверь открылась без стука. Свечу у порога Олена задула одним дыханием, я успел увидеть только босые ноги и распущенные волосы.

– Не спишь, – спросила она.

– Теперь уже точно нет.

Она села на край постели. В темноте я слышал её больше, чем видел…

– Завтра к тебя княгиня придёт, – сказала она.

– Да, завтра буду развлекать всех гостей.

Она помолчала.

– Устал?

– Есть немного.

– Это хорошо, – непонятно почему, вдруг сказала она.

Переспросить я не успел. Она наклонилась и поцеловала меня. Я потянулся к ней и был остановлен ладонью в грудь.

– Лежи, – шепнула она. – Сегодня я сама.

Спорить с Оленой я не собирался. Рубаха её слетела куда-то в темноту, и дальше в мире остались только её ладони и её губы.

Она вела пальцами по моей груди, по старым шрамам, на каждом задерживаясь… у ключицы, где ещё розовел свежий рубец от стрелы, палец замер, и она наклонилась и поцеловала прямо в шов. Легко, едва касаясь. Целовала она меня в шею, потом в грудь, потом ниже… и не торопилась. Совсем не торопилась. Там, где я ждал, она медлила. Там, где не ждал, задерживалась подолгу, и скоро я потерял счёт… сперва её поцелуям, потом времени, а потом и всему остальному.

– Олена…

– Тш-ш, – выдохнула она мне в живот. – Дом разбудишь.

Я вцепился в перину и замолчал. Надолго меня, честно сказать, не хватило.

Дальше была темнота, её тихий смех в этой темноте и её волосы у меня в кулаке. Потом всё началось сначала, медленнее и слаще прежнего. А потом ещё раз… когда я уже был уверен, что до утра не доживу.

Под самое утро она лежала у меня на плече, лёгкая и очень довольная собой.

– Ты меня уморить решила, – сказал я в потолок.

– Что ты. Разве я посмею, – но по голосу было слышно, что на это и был расчёт.

– Спи, – велела она. – Тебе завтра княгиню встречать. Сил-то хватит… радоваться?

В голосе её так и сквозило ехидство. Вот тут до меня и дошло, к чему была вся эта ночь. И «устал, это хорошо», и всё остальное. Хитра кузнецова дочь. Решила меня оставить без сил, чтобы княгине «сладости» меньше досталось.

– «Эх, женщины… и имя вам коварство!»

Глава 17

После бурной ночи всё равно вышел на разминку во двор.

И там было уже оживленно. У ворот сменилась стража, из бани тянуло первым дымом, Богдан вполголоса распекал конюха…

Тело после ночи слушалось так себе, и первую сотню взмахов сабля ходила лениво. Потом разошёлся. Вылил на себя ведро колодезной воды и взялся за вторую сотню.

Когда закончил, столкнулся в коридоре с Оленой. Она шла через двор из моей половины дома в свою и несла в охапке свои вещи: рубахи, гребень, зеркальце в оловянной оправе, ленты, что-то ещё мелкое сверху. Всё, что за эти месяцы прижилось в моей спальне и лежало там по праву. Шла она спокойно, не прячась и не спеша, дошла до своей двери и скрылась за ней. Через минуту прошла ещё раз, с подушкой.

Со мной она так и не заговорила…

– «Где логика⁈» – подумал про себя я. Ночью было всё нормально, а утром уже обидеться успела.

Не став забивать себе этим голову, я прошёл в спальню, в которой стало довольно просторно.

Переодевшись, я спустился вниз. Во дворе уже стоял Богдан и держал поводья Барса.

– Всё готово, Дмитрий.

Я кивнул и посмотрел на Иву, которая уже сидела в седле. Она надела новый кафтан, косу спрятала под шапку, лук в чехле прикреплён к седлу. Выехали вшестером и встали у поворота, где александрийская дорога сходит с московского шляха, вёрст за пять от стен.

Гостей мы увидели по пыли. Впереди на аргамаке шёл Иван, за ним десятка два дружинников, возок с поклажей и сама княгиня… верхом, в простом дорожном летнике.

– Княже, – поклонился я.

– Дмитрий Григорьевич! – слегка наклонил голову Иван. – Благодарствую, что сам пришёл встретить.

Так и хотелось ответить, а как же иначе, вслух же сказал:

– Мне было не в тягость, а для дома моего встречать столь высоких гостей великая честь.

– Здравствуй, Дмитрий Григорьевич, – Мария Борисовна подъехала шагом и оглядела мою свиту. Поздоровалась с Ивой, к которой, к слову, уже развернул своего аргамака Иван. И к ним тут же присоединился Ильдар.

Дальше эти трое поехали своим отрядом, и голоса их слились в один.

На пригорке, откуда моё селение хорошо было видно, Мария Борисовна придержала коня. Вал с каменной стены, дубовые прясла, две башни в камне, а за стеной, вдали, много дыма и труб.

– Погоди-ка… – она натянула повод и обернулась ко мне. – Это всё твоё? Ты это за два года поставил?

– За полтора.

– Башни каменные?

– Две каменные, остальные пока в дереве. Камень свой, у реки ломаем.

Дальше пошла мощёная дорога, и копыта застучали по камню, для её слуха непривычно звонко.

– До самых ворот так? – спросила она. Зимой, когда меня ранили и она приезжала меня проведать, половины построек ещё не было возведено. Включая дорогу. И по лету для неё открылся совсем новый вид.

– До ворот и дальше по улицам. Грязи у меня в городе почти нет.

В воротах она подняла голову и сосчитала бойницы надвратной башни. Вслух не сказала ничего… но задумчивый взгляд на меня бросить успела.

Встретили нас поклонами, без падания в пыль. Бабы у колодца стояли в чистом, мужики снимали шапки, кланяясь. Мария Борисовна оглядывалась по сторонам, и чем дальше мы ехали, тем чаще.

– У меня в Кремле сенные девки ходят грязнее твоих плотников. Сколько у тебя дворов?

– Четыре сотни с лишком. К осени будет пять, люди идут, но я беру не всех.

– Не всех… – повторила она. – А это что за изба с большими окнами?

– Школа. Грамота и цифирь для всех, кто отдаст детей. Учитель на моём жалованье.

Она придержала коня в третий раз. На школу она смотрела дольше, чем на башни.

Стол накрыли в большой горнице. Три запечённых гуся удались и Олена сидела у нижнего конца, хотя больше вставала, чем сидела. За верхним концом шёл чинный разговор… про дорогу, про тверские пошлины, про то, что рожь нынче хороша.

А под скатертью рука Марии Борисовны лежала у меня на колене. Лицо при этом держала будто ничего не происходило. Кивала в такт моему рассказу про мощение улиц и школу, а когда разговор зашёл за стекло, рука двинулась, и я едва не подавился.

– Продолжай, Дмитрий Григорьевич, – с лукавой усмешкой сказала она. – Про стекло твоё мне было любопытно.

Но в какой-тот момент она всё-таки убрала руку, вот только из-за стола я не мог подняться ещё некоторое время.

Вдруг Мария Борисовна встала из-за стола.

– Не так давно в Москве горела конюшня, и сын мой был внутри. Из огня его вынесла не стража и не дядьки приставленные. Вынесла Олена, дочь Кузнецова. – Олена, услышав, что говорят о ней, тут же сделала шаг поближе к столу. Для всех она значилась моей ключницей*, и её должность не позволяла ей сидеть с нами за одним столом.

(Ключница, это женщина, которая ведала продовольственными запасами дома, поместья или двора и хранила ключи от мест их хранения. По сути, это была домоуправительница, отвечавшая за сохранность имущества, распределение припасов среди прислуги и контроль за запасами.)

Тем временем Мария Борисовна продолжала.

– Помнится, спасая его ты пострадала и сломала две ключицы и три ребра… А я, – сделала она паузу, – так и не отдарилась за сына.

Она кивнула Ратмиру и тот внёс шубу.

Соболя, крытые вишнёвым венецианским бархатом, пуговицы серебряные, литые. Такую не всякая боярыня наденет.

– Носи, – сказала Мария Борисовна. – И знай, что в моём дому тебе всегда рады.

Олена поклонилась низко и приняла шубу на обе руки.

– Благодарствую, Великая княгиня. Только делалось не для награды.

– Знаю, – сказала княгиня. – Затем и награда.

(От авторов: шуба на Руси была не просто одеждой, а формой государевой награды, и жалованная шуба ценилась выше денег. Ею жаловали бояр, воевод и послов за большую службу. Пожаловать соболью шубу дочери кузнеца, да ещё прилюдно, по меркам XV века жест неслыханный. Княгиня разом поставила Олену выше любых пересудов о её месте в боярском доме.)

После застолья Мария Борисовна пожелала посмотреть на мою сталеварню. До темноты было далеко, и поехали мы малым числом: она, я, Ратмир и двое дружинных поодаль. Уже по тому, как она отослала остальных, я понял, что приезд её не только гостевой.

В мастерской, за отдельным тыном, стоял ровный жар. Стеклодув при нас снял с трубки пузырь, раскатал, обрезал кромку, и на доске остыл кубок. Мария Борисовна взяла другой, вчерашний, и повернула к свету.

– Чистое… – сказала она. – У меня из Венеции есть хуже.

– Это ещё зеленоватое. К осени сварим белое, как вода.

– Много выходит?

– Кубков по сто в неделю, да оконного листа помалу. К зиме поставлю вторую печь, будет вдвое больше. Пронский вон уже просит оконного на церковь и на съезжую избу… даю по росписи.

– А мастер у тебя откуда? Из Венеции сманил?

– Свой. Из гончаров переучил, – соврал я. – Два года на это ушло и три печи мы с ним спалили, пока сварили первое годное. Он под клятвой, семья его здесь, со двора ни ногой. У меня тут всё так устроено.

– Я заметила, – сказала она. – У тебя тут даже топорища тешут какие-то очень внимательные люди.

Она поставила кубок и пошла вдоль ящиков с соломой.

– В Венецию дошли вести, что ты варишь стекло, – сказала она. – Дож сильно недоволен. Посол ихний мне это недовольство целый час излагал…

– Пусть дож своё недовольство при себе держит. Я ему не мастер с Мурано и не подданный. Что я у себя дома варю, его не касается.

– Я послу почти так и ответила… словами поучтивее. Только посол на этом не закончил. Дож грозит перекрыть нам торг с Ганзой. У Венеции в ганзейских городах сильные люди, векселя, серебро. Прижмут наших купцов, и хлопот не оберёмся.

– Глупость это, а не угроза. Грозит, а делать не станет. А станет, так мы в ответ закроем им торг оружием… больше ни одного ствола не увидит. И пенькой закроем, и воском. Галеры без пеньки не плавают, свечи в их соборах без нашего воска не горят. Поглядим, кто первый взвоет.

– Я о том же подумала, – сказала она, и сделав пузу продолжила. – Дож у них новый, а спесь старая. Есть и другие у меня вести, – сказала она. – Ходят слухи, что мир у Венеции с Османской империей скоро настанет, сказывают, будто они готовятся к переговорам.

Вот тут я удивился по-настоящему. Война их шла который год, и конца ей я не видел.

– Откуда вести?

– Из Киева, – она помолчала. – Олелькович пишет.

– Тааак… переписываешься, значит, с женихом не удавшимся. – Мне эта новость не понравилась, и я всем своим видом дал понять.

– С князем киевским, – поправила она. – И говорим мы о делах. Он порохом торговать хочет, спрашивает цену и путь.

– А кроме пороха в тех письмах что?

Она повернулась ко мне, и в глазах плясали бесята.

– Дмитрий Григорьевич… ты никак ревнуешь?

– Я просто спрашиваю, – ответил я.

– Спрашивает он, – Мария Борисовна покачала головой. – О верности меня пытает человек, чьей зазнобе я нынче за столом соболью шубу жаловала. Чуть не со своего плеча.

Крыть было нечем, и я засмеялся первым. Надо было переводить всё на шутку, потому как Мария макнула меня носом по самое не хочу.

– Шуба хорошая.

– Лучшая, – сказала она. – А переписка, как я уже сказала, деловая. Пишется при дьяке и ни о каких чувствах там речи нет. Успокоился?

– Успокоился.

– Тогда слушай, зачем я ехала на самом деле, – она пошла вдоль ящиков медленно. – Ивангород ест серебро, как печь дрова. Пронский шлёт росписи одна другой длиннее… камень, известь, железо, наёмным платить, мастерам платить, и всё вперёд, до всякого прибытка. И я хочу, чтобы ты поставил казне княжескую стекольную мастерскую. Такую же, как эта. Стекло в Европе идёт дороже серебра… одна такая печь окупит мне половину Ивангорода.

Я остановился.

– Знаешь, как такое предложение называется?

– Ну?

– Бесчестным. А если по-простому, то грабёж это, Мария Борисовна. Средь бела дня.

– Дмитрий…

– Нет уж, дослушай. Стекло я поднял сам. Своим серебром, своими людьми, своей головой. Оно не казённое и казённым не будет. Это дело моего рода… оно детей моих будет кормить, и внуков, и правнуков, коли Бог даст. У тебя есть город, вот и строй его. У меня есть Александрийск, и я его строю сам, без единой казённой деньги. Ты в свои сметы заглядывала вообще? Там десятки тысяч серебром ходят. Казна со Строгановки берёт четыре доли из пяти. ЧЕТЫРЕ ИЗ ПЯТИ! Мало?

– На одном стекле ты сейчас можешь взять больше, чем на всём прочем вместе, – она не отступала. – Больше, чем на пушках, сукне и воске разом.

– ВОТ ИМЕННО… Я! – я уже не сдерживал голоса. – Я могу взять. Потому что это моё, от печи до последнего кубка. И делиться этим я не стану ни с кем.

Слово «монополия» вертелось у меня на языке, но в этом веке такого слова не знали. А дело, как выясняется, знали отлично.

Я перевёл дух и сбавил тон.

– Хочешь стекла для Ивангорода… отдам дешевле. Кубков на продажу отпущу казне по своей цене, торгуй на здоровье и клади прибыток куда хочешь. Но печь, мастера и само ремесло МОЁ. Это не торг, это последнее слово.

– Не о кубках я, – тихо сказала она.

– А о чём?

Мария Борисовна помолчала. Взяла кубок, повертела, поставила обратно.

– Будь по-твоему, – произнесла она наконец. – Стекло было так… попыткой. Я не за ним ехала, если по правде. Бояре шепчутся, Дмитрий. Что ты силы взял больше, чем боярину положено брать. Пушки твои, сталь твоя, Дума за тобой, Новгород и Казань твоими саблями взяты, а теперь ещё и город собственный, каменный. Пока ты сидел в Москве, они молчали. Ты уехал… и они осмелели. На меня осмелели. При мне уже спорят, чего год назад помыслить не могли. Я тебя не сужу. Я понимаю, почему ты уехал… я бы сама уехала, кабы могла. Александрийск твой уже сейчас завораживает. А что здесь будет через десять лет, один Бог ведает. И вот от этого мне тревожно.

– А шепчут они что? Что я себе удел строю?

– И это тоже, – она посмотрела мне в глаза. – Опасаются, что сильным ты больно стал.

– Сильным стал, – проворчал я. – Видимо не настолько, что они на меня пасть стали открывать.

Она не ответила и молча вышла на улицу. Подошла к коню и села в седло сама, не дожидаясь, пока подведут. Обратно ехали молча, всю дорогу. Разговор не клеился, и начинать его не хотел ни один из нас.

У самого дома, за валом, была ещё картина. На стрельбище у соломенных щитов стояла вся молодёжь разом… Иван, Ильдар, Ива, и Митрий при них. Митрий что-то рассказывал, показывая рукам, Ива смеялась, Иван слушал, открыв рот. А Ильдар стоял на шаг позади и крутил в руках стрелу, косился на Митрия.

Я это увидел, отметил мельком и забыл. Своих забот хватало.

Ужин вышел тихим и в разы короче обеда. И разошлись рано.

К княгине я в ту ночь не пошёл.

Решил так. Днём мы, если так можно сказать, поругались, и идти после такого разговора выяснять среди ночи, кто кого обидел, сил у меня не было. Я лёг и уснул, едва догорела свеча.

Проснулся от скрипа половицы.

Дверь открылась и закрылась. Два босых шага, и на кровать ко мне с разбега впрыгнула княгиня всея Руси. Придавила коленом, наклонилась к самому уху, и шёпот у неё был такой, что лучше бы кричала.

– Ты почему не пришёл?

– Я…

– Молчи! Нет, говори! Я княгиня, Дмитрий! Я через весь дом к тебе кралась, у каждой двери стояла и слушала… как сенная девка к конюху! А если бы слуги увидели? А если бы сын⁈ Ты понимаешь, что тогда?

– Я думал, ты обиделась и…

– Обиделась! – не стала отрицать она. – Конечно, обиделась! А ты вместо того, чтобы прийти повиниться, дрыхнуть удумал. За такое наказывают. – Она встала на ноги и потянула сорочку собираясь сесть мне на лицо. И я понял, что наша игра с наказаниями продолжается. Вот только…

– Это мы ещё поглядим, кто кого накажет, – сказал я. Схватил её за руки, повалил на кровать.

– Пусти!

– Не пущу.

– Я велю… я княгиня, забыл?

– Ночью, говорят, все кошки серы, – сказал я и перевернул её вместе с одеялом.

Возня вышла шумнее, чем следовало. Подушка улетела на пол, за ней одеяло. Боролась она отчаянно, один раз укусила меня за плечо, и чувствительно попала коленом… но силы были неравны, и проиграла она по всем статьям.

И через несколько минут она делала поступательные движения головой у меня в ногах. При этом в глазах сверкали гром и молнии. Мария, идя ко мне, планировала совсем иной сценарий. Но у меня был на этот счёт иной взгляд.

Наказание затянулось далеко за полночь, и кто кого в итоге наказал, мы так и не решили. Уснула она у меня на плече.