Текст книги "Рассвет русского царства. Книга 14 (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

Соавторы: Тимофей Грехов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 14 страниц)

– Каждый, княже. Кто с конём ленится, тот потом до дому пешком идёт и седло на горбу тащит.

Иван поглядел на него, поглядел на коней и спорить не стал. Первая зарубка, отметил я про себя. То, что казалось ему делом на два движения, обернулось работой до темноты, и дальше у нас так будет решительно со всем.

Мы с Иваном взяли топорик с верёвкой и пошли в лес.

Сушняк я показывал ему на ходу, по дороге. Валежину с земли брать не стоит, она понизу сырая и трухлявая, от неё в костре одного пара больше, чем толку. Живая берёза шипит и плачет в огне, зато берёста с неё лучшая растопка на свете, занимается от единой искры. Ель разгорается бойко, только стреляет угольями далеко, потому у шалаша её жечь себе дороже… прогорят и попона, и рукав кафтана.

Иван слушал, слушал, а потом всё-таки не выдержал.

– Дмитрий Григорьевич, ну вот скажи… зачем мне уметь собирать дрова? Нет, я пойму ещё, там… стрелять, следы читать. Но дрова? На это же всегда есть кому…

Отвечать я не стал.

Вместо ответа я остановился и показал ему на куст у тропы. Невысокий, на голых прутьях густо сидели ярко-красные ягоды… так и просятся в горсть.

– О! – Иван к ним и потянулся.

– Стой.

Рука его замерла на полпути.

– Это волчье лыко. Съешь пяток ягод и сожжёшь себе нутро так, что кровью изойдёшь. Съешь горсть, и никакой лекарь тебя уже не спасёт, включая меня.

Иван отдёрнул руку и посмотрел на ягоды уже совсем иначе.

– Они же… красивые.

– В лесу это не порука. Скорее наоборот, – я повернул голову и тут же увидел в двух шагах, у поваленной лесины, знакомые тёмно-красные шарики на низких стебельках. – А вот, гляди… это костяника. Её… можно.

– А как их различить-то? Те красные и эти красные.

– Волчье лыко ягодами прямо к пруту лепится, будто их воском приклеили, и листья у него на макушке пучком. А костяника по земле стелется, ягода в грозди, и в каждой ягодке косточка внутри. Присмотрись… ничего общего, если глазами смотреть, а не хватать.

Иван присел над костяникой, изучил.

– А попробовать можно?

Я кивнул. Он собрал горсть, закинул в рот… и сморщился всем лицом.

– Кислю-у-щая!

– Зато чистая и жажду снимает.

– Есть можно, – вынес он вердикт, прожевав. – Но малина мне больше нравится.

– Малина всем больше нравится, княже. Только малину ты в лесу ещё поищи, а костяника… вот она, вдоль любой тропы. Голодный будешь и кислой обрадуешься.

Он потянулся за второй горстью… и тут я боковым зрением поймал движение.

В сотне шагов от нас, на прогалине у старой сосны, сидел заяц.

Сидел спокойно, поводя ушами… ветер тянул от него к нам, и учуять нас он не мог. Будь тут Лёва или Ива, зверёк уже висел бы у пояса. Ведь те двое били с такого расстояния не задумываясь. Но мы с Иваном были не они, и это следовало честно признать.

Я тихо взял Ивана за плечо. Он дёрнулся было спросить, но я приложил палец к губам и показал ему глазами на дальнюю сосну.

Всматривался он долго, так долго, что я успел мысленно похоронить зайца от старости. Наконец плечо под моей ладонью напряглось, и по этому напряжению стало ясно, что зверя он высмотрел.

Арбалет я снял со спины и взвёл рычагом, глуша каждый щелчок ладонью. Потом взялся помогать Ивану, потому что у него от волнения рычаг пошёл рывками. Пришлось накрыть его руки своими и показать, как это делается – плавно, до самого упора, а после уложить болт в жёлоб и придержать пальцем, чтоб не выскочил.

Дальше пошёл урок, которому меня самого когда-то учил Лёва. Заходи с подветренной стороны, чтоб зверь тебя не учуял загодя. Ступай с носка, перекатывая стопу на пятку, тогда под тобой ничего не хрустнет. Замирай, когда он поднимает голову, и двигайся, когда опускает. Заяц её как раз опустил и увлёкся. Нашёл под сосной что-то съедобное, молодую поросль или гриб, разбирать было недосуг, а нам его увлечённость была на руку.

Так, шагами, мы и срезали расстояние. От сотни до семидесяти дошли скоро, дальше двигались уже пригнувшись, и последние два десятка шагов забрали у нас больше времени, чем вся дорога до них. На полусотне я остановил Ивана касанием и показал жестом «отсюда». Потому как ближе идти, всё равно что искушать судьбу.

Мы подняли арбалеты. Я скосил глаз на Ивана… сопит, целится, губу закусил. Кивнул ему и… разом. Два щелчка слились в один.

И заяц, словно почуяв, за миг до того прянул в сторону… сильным прыжком, каким его племя уходит от смерти тысячи лет. Мой болт свистнул ровно в то место, где он только что сидел, и достался сосне.

Вот только прыгнул зверёк, себе на беду, точно под болт Ивана.

– ПОПАЛ! – заорал князь на весь лес, разом растеряв все навыки скрадывания. – Дмитрий Григорьевич, я ПОПАЛ!

– Попал, попал… не части.

Мы подошли. Заяц лежал на боку у сосновых корней и был ещё жив. Болт перебил ему хребет ближе к крестцу… задние лапы не слушались, а передние скребли по хвое, силясь утащить тело прочь. В круглом глазу стояло… отчаяние.

Иван замер. Восторг сходил с его лица на глазах.

Я, немного подумав, вытащил кинжал и протянул ему рукоятью вперёд.

– Заверши его страдания.

Князь изменился в лице окончательно.

– Я… я не хочу.

– Ты когда стрелял, зачем это делал? – спокойно спросил я. – Ради забавы? Или для того, чтобы есть свежее мясо?

– Ради мяса, – выдавил он, не отводя глаз от зайца.

– Правильный ответ, княже. Запомни его крепко, – кивнул я. – Кто бьёт зверя ради потехи, чтобы попасть, покрасоваться перед ватагой да бросить тушку под кустом, тот у меня зовётся душегубом, и лес таких не любит. Охотник берёт у леса еду. Как из амбара берут, по нужде и без лишку. Но за эту еду с него и спрос. Зверь не должен мучиться. Если выстрелил, то будь добр закончить быстро и своей рукой. Такова твоя плата за его мясо, и другой платы лес не принимает.

– А если… – Иван запнулся, подбирая слова. – А на войне? Там ведь тоже…

– На войне то же самое, только строже, – сказал я. – Убивают для того, чтобы жить самому, и чтобы жили твои люди, а не потому, что рука зачесалась. Человеку, которому это дело начало нравиться, я бы дружину доверять поостерёгся, а державу тем более. Мы с тобой об этом уже говорили, помнишь?

– Помню, – тихо сказал он. По глазам было видно, что и правда помнит.

Пока я всё это ему втолковывал, руки мои делали своё. Я присел и быстрым движением прекратил заячьи мучения. Зверёк дёрнулся под ладонью и затих.

– В следующий раз, – сказал я, вытирая клинок о хвою и поднимаясь, – эту работу за тебя я делать не буду. Стреляешь ты… заканчиваешь ты. Уговор?

Иван сглотнул. Посмотрел на зайца, на кинжал, снова на зайца.

– Уговор, – тихо сказал он.

Обратно шли молча. Иван нёс зайца, притороченного к поясу и вязанку сушняка. Разумеется, я тоже шёл не с пустыми руками и тащил свою вязанку.

В лагере наша добыча произвела, мягко говоря, фурор.

– Ай да, князь! – Ратмир повертел тушку, взвесил на руке. – Матёрый русак, фунтов на восемь.

– Добрый выстрел, – поддержал Некрас от кострища. – С какого расстояния брал?

– С полусотни шагов! – Иван сиял так, что от него можно было прикуривать. – Он прыгнул, а болт его в прыжке настиг!

Про то, чей болт при этом достался сосне, князь великодушно умолчал. Ну и я не стал уточнять… святое дело.

Ильдар искренне обрадовался за друга. Подбежал, тушку осмотрел, выспросил все подробности и тут же принялся пересказывать случай с охоты у деда, где заяц ушёл от пятерых. Я же тем временем смотрел на Митрия.

Тот на мгновение скривился… коротко, и я его понимал. Он в свои годы таких русаков брал десятками, только хвалебных песен ему за это никто не пел. Но парень тут же взял себя в руки. Подошёл, глянул на рану и сказал ровно.

– Удачный выстрел. Почти под лопатку… в прыжке-то. Давай помогу разделать, княже?

– Поможешь, – вмешался я раньше, чем Иван успел открыть рот. – Только не «за него», а «с ними». Втроём пойдёте к реке, ниже переката, там и разделаете, чтобы потроха у лагеря не бросать. Митрий показывает, вы двое делаете. Каждый по очереди, руки марают все.

– И я? – на всякий случай уточнил Иван.

– В первую очередь ты. Твой заяц, твоя работа. Митрий, там на камнях и шкуру снимите… покажешь, как чулком снимать, чтоб не порезать.

Мальчишки забрали зайца, ножи и пошли вниз, к воде. Я проводил их взглядом и коротко кивнул Фадею. Тот понял без слов… отложил скребницу и неторопливо двинулся следом, держась шагах в сорока. Присматривать… не значит стоять над душой.

– Думаешь, сцепятся? – вполголоса спросил Ратмир.

– Думаю, нет. Но проверять на живом князе не хочу.

Вернулись они через час, и по одному их виду стало ясно – обошлось. Иван нёс тушку, выпотрошенную и ободранную вполне пристойно, Ильдар шкурку, снятую чулком, целую, без единого пореза. Руки у всех троих были по локоть в том, в чём и положено быть рукам после такой работы… и отмывали они их в реке долго, с плеском и взаимными подначками.

Пока Некрас колдовал над котлом (кулеш он затеял, с салом и, теперь уже, с зайчатиной) мы взялись за шалаш.

Место я выбрал загодя. Сухая ровная площадка между двумя соснами, спиной к закатному ветру, входом на восход и к костру. Ставить решили большой, двускатный, на всю ватагу разом… одна ночёвка врозь, и вся затея с ватагой теряет половину смысла.

Работа закипела, и без дела не остался никто. Ратмир валил и обрубал жерди. Вернувшиеся с разделки мальчишки таскали лапник – я отправил их к дальним ёлкам, с ближних брать запретил: у своего лагеря лес не оголяют. Митрий вязал лыком обрешётку, я ставил остов и командовал.

Сперва вбили две рогульки, на них легло ребро – жердь потолще. К ребру наклоном, в два ската, приставили жерди пореже, поверх увязали поперечины – получился скелет, похожий на рёбра перевёрнутой лодки. А дальше пошла работа, которую я заставил мальчишек делать самих. Лапник укладывают снизу вверх, как черепицу, каждый следующий ряд перекрывает предыдущий… тогда вода скатывается поверху и внутрь не льёт.

– А если дождя не будет? – пропыхтел Иван, подавая Митрию очередную охапку.

– Тогда считай, что мы упражнялись. А если будет, то останешься сухим. Что, по-твоему, лучше?

Под конец я показал мальчишкам ещё одну хитрость. По верхнему краю ската, вокруг всего шалаша, прокопать топориком неглубокую канавку с отводом под уклон. Пойдёт дождь – вода со скатов уйдёт в неё и утечёт мимо, а не под наши бока. Иван копал и бурчал, что дождя всё равно не будет… но копал.

Внутри настелили лежанку. Тонкие жерди помостом, на них лапника в ладонь толщиной, иголками вниз, комлями к ногам, сверху – попоны. Иван первым залез обмять, повалялся и вынес вердикт.

– А ничего! Мягче, чем я думал.

– К утру скажешь точнее, – усмехнулся Ратмир.

К сумеркам дом стоял. Добрый и насквозь пропахший смолой и хвоей. И, глядя, как мальчишки, отряхиваясь, гордо обходят его кругом, я отметил, что глядят они на этот ворох жердей и лапника так, как ни на один терем не глядели. Своё, руками сделанное своё, оно всегда так глядится.

Кулеш у Некраса удался на славу. Густой, наваристый, аж ложка стояла. Зайчатина разварилась, сало дало дух, пшено разбухло, дымок довершил дело. Умяли котёл до дна, да ещё пироги Олены следом. Иван ел так, что за ушами трещало, и, кажется, сам этому удивлялся.

– Я дома столько не ем, – сознался он, отваливаясь.

– Дома ты столько не работаешь, – ответил я.

А вот потом, с темнотой, на нас вышел противник, которого ни арбалетом, ни рогатиной…

Комары.

От воды их поднялось несметно. Мы, бывалые, отделывались лёгким раздражением. А вот мальчишек ели живьём. Иван хлопал себя по шее и ушам без перерыва, как в ладоши на скоморошьем представлении. Ильдар терпел, но уши у него горели, и чесался он уже обеими руками.

– Да что ж такое! – не выдержал наконец князь. – Они меня одного, что ли, выбрали⁈

– Кровь у тебя, княже, слаще, – серьёзно сказал Некрас. – Великокняжеская.

Иван осёкся, соображая, издеваются над ним или нет. Судя по каменному лицу Некраса, разобраться было невозможно. Я же еле сдержался, чтобы не рассмеяться. Честно, не ожидал такой подначки от Некраса.

Немного подумав, я тихонько подозвал Митрия и шепнул ему на ухо.

– Подскажи им, как спасаются. Только сам подскажи, от себя… без меня.

Митрий понятливо кивнул, выждал немного и подсел к страдальцам.

– Княже… вы от него не отмашетесь, от гнуса. Его перехитрить надо.

– Это как?

– А вот гляди, – Митрий взял из запаса пару сырых гнилушек и сунул их в край костра, к самым углям. Гнилушки прихватило, огня они не дали, пошёл от них густой белый дым и потянулся низом вдоль всего берега. – Дыму он не терпит, гнус-то. Сядьте так, чтоб на вас тянуло, и сидите в дыму. Глаза чуток поест, зато шкура целая останется. Вы от дыма не бегайте, он вам тут первый друг.

Иван с Ильдаром переползли в дымную полосу, покашляли, обтёрли слёзы кулаками, и хлопки над лагерем стали заметно реже.

– А ещё, – Митрий поднялся, сходил к берегу и вернулся с пучком серебристой травы. – Вот, полынь. Её тут по всему урезу хоть косой коси.

Он размял стебли в ладонях, пока они не пустили горький сок, и натёр себе шею с запястьями.

– Сок у неё едучий, гнусу такое не по нраву. Лицо, шею, запястья да уши –мажьте всё, что из одёжи торчит. А на ночь у входа в шалаш дымокур поставим, котелок худой у нас в припасе есть, в нём гнилушки будут тлеть до самого утра. Под дым да с полынью выспитесь не хуже, чем в тереме на перине.

Иван нюхнул размятую полынь, сморщился всем лицом, но натёрся честно, до ушей включительно. Ильдар проделал то же самое следом за ним, да ещё и пучок себе за ворот сунул.

– Горькая, – пожаловался князь. – А ты это откуда всё знаешь?

– С малых лет в лесу, – просто ответил Митрий. – У нас в деревне без этого никак. Гнус в сенокос такой стоял, что коровы в реку по ноздри залезали… а косить-то надо.

– А чего ты раньше молчал-то?

– А вы не спрашивали, – пожал плечами Митрий.

Секунда тишины… и все трое засмеялись. Первый раз… вместе. Я мешал в котле остатки кулеша и делал вид, что мне это всё глубоко безразлично.

На ночь развели караулы. По два часа, парами, мальчишек я расписал на рассветные… и подъём легче, и темноты меньше. Иван, узнав, что стоять ему стражу как всем, не возмутился, а, по-моему, даже загордился. Стоял он её потом честно: я, каюсь, проверил… вышел затемно, будто по нужде, и понаблюдал. Князь сидел у дымокура, завернувшись в попону, таращился в серую предрассветную мглу и сжимал арбалет. Рядом позёвывал Фадей.

– «Порядок», – удовлетворенно подумал я, и вернулся дальше досыпать.

Глава 22

Утро началось с каши, которую по очереди варил Митрий… подгорела самую малость, о чём Некрас не преминул проворчать во всеуслышание, на что Митрий огрызнулся, что завтра очередь Некраса, вот там он и поглядит как у того получится.

Потом я всех погонял, правда без сабель, а просто размял. Наклоны, махи, отжимания от корневища да бег до старой гари и обратно. Иван пыхтел, но держался в общем строю.

А после мы взялись за бредень.

Река у стоянки была неширокая. Саженей десять, ну, двенадцать от силы. Тем не менее обманчивая, и под перекатом залегала тёмная глубокая яма, и дна её с берега было не видать. Иван с Ильдаром, как выяснилось ещё дома при сборах, плавали оба скверно. Поэтому обоим, вместе с Некрасом, было велено оставаться на берегу.

– А Некрас чего на берегу? – тут же встрял Иван. – Он же взрослый.

– А Некрас будет принимать рыбу, – спокойно ответил я.

Про то, что человеку, которому зимой вскрывали грудь, в холодной воде по горло делать нечего, я вслух говорить не стал. Некрас глянул на меня… понял и промолчал. Свои болячки он на людях обсуждать не любил, и я это уважал.

– А я бы пошёл, – примериваясь к воде, заикнулся было Иван. – Тут же неглубоко.

– Тут неглубоко, – согласился я. – А в трёх шагах яма, дна которой я не знаю. Плавать выучишься, пойдёшь. А пока твоё место на берегу, и место это, к слову, не последнее… без приёмки весь наш труд насмарку канет.

Иван покосился на тёмную воду над ямой, прикинул что-то про себя, и спорить не стал.

В воду пошли четверо. Мы с Ратмиром, крыльями, с клячами в руках, Митрий и Фадей – заводить и держать низ. Вода обожгла, родниковая река, она и в разгар лета тепла не набирает. Заводили от переката вниз, к яме. Нижний шнур с грузилами прижимать ко дну, пальцами ног, верхний, на поплавках, держать поверху, идти ровно, без рывков, мотню пускать по течению…

– Не гони! – покрикивал Ратмир с того крыла. – Нижник у тебя всплыл, вся рыба под шнуром уйдёт!

Первый замёт мы, честно сказать, запороли. Шуму подняли, как стадо лосей на водопое, и в мотне оказалась трава, коряжка, ил… и всего две плотвицы с ладонь.

– Богатый улов, – оценил с берега Некрас. – На уху хватит… правда, если та уха для кота.

Я усмехнулся, поняв, что у Некраса неплохое чувство юмора, которое раньше не замечал.

– Первый блин, – проворчал я и махнул рукой. – Рыба выше ямы стояла, мы её топотом угнали. Сейчас дадим ей вернуться и зайдём с ума, а не с топота.

Переждали, покурили бы… да нечего. Второй замёт повели от ямы, уже тихо и широко, полукругом сводя крылья к песчаной отмели. И вот тут мотня ожила. Заходила, забилась тугими толчками, и по рукам, через шнур, пошла дрожь, от которой у любого рыбака сердце начинает стучать чаще… хоть в пятнадцатом веке, хоть в двадцать первом.

– Есть! Пошла-пошла-пошла! Крылья своди! Низ! Низ держи!

На отмель мы выволокли живое серебро. Щука в локоть, с оскаленной пастью. Окуни-горбачи, полосатые, растопырившие колючки. Плотва вперемежку с подлещиками, пара голавлей с медным отливом.

Мальчишки на берегу забыли про всё. Иван ловил руками скачущую по песку плотву и хохотал, Ильдар ухватил было щуку поперёк – та извернулась и ушла бы в воду, если бы он не накрыл её всем телом, засыпав песком себя и её.

– Куда рыбу мнёшь! – страдал над ними Некрас. – В корзину её, в корзину! Да не за жабры щуку, за глазницы бери, пальцы ей в пасть не суй… эта дура тебе их до кости пропашет!

Считать улов взялся Иван. И вышло у него следующее: щука одна, окуней двенадцать, плотвы два десятка с лишком, подлещиков семь, голавлей два. Некрас тут же отобрал часть покрупнее и принялся присаливать в лубяном коробе: «на завтра, в лесу запас карман не тянет». Остальное пошло на уху.

Пересчитали, пересыпали в садок, отпустили мелочь… Иван, к слову, отпускать мелочь поначалу отказался… как это, добычу и обратно? Пришлось объяснить, что мелочь – это завтрашняя крупная рыба. Река не амбар, она живая, и брать у неё надо так, чтобы было, что взять через год.

– Это как с податями, – вдруг сказал Иван, глядя, как плотвичка удирает в глубину. – Ощера говорил… если с мужика последнее содрать, на другой год драть будет нечего.

Мы с Ратмиром переглянулись.

– Именно так, княже, – сказал я. – Один в один.

Ответ на своё «зачем» он выговорил только что сам, вслух, стоя над садком с рыбой. Услышать себя ему ещё предстояло, и торопить это дело я не собирался.

Уху варили всемером, и варку эту я вёл как урок, потому что дело тут тонкое и вранья не терпит.

– Смотрите, ватага. Есть рыбный суп – это когда в котёл валят всё, что под руку попалось: крупу, репу, капусту, рыбьи хвосты. Сытно, спору нет, только зовётся оно супом. А уха – дело особое. В неё, кроме рыбы, воды, луковицы и соли, класть ничего нельзя. Вся сила у неё в наваре.

Сперва в холодную воду пошла мелочь, плотва да окуньки, потрошёные, но целиком, с головами и хвостами. Выварили их до того, что рыба стала расползаться от одного касания ложки, и вынули вон. Точнее, отдали Некрасу, который заявил, что у него в хозяйстве ничего не пропадает, и уволок разварыш в свою миску. В процеженный навар легли уже куски благородные: звенья щуки, голавль, подлещик, целая луковица, соль и щепоть перца горошком из моего дорожного запаса.

– А теперь глядите оба. Главное таинство.

Я выхватил из костра уголёк, дал ему секунду отгореть и макнул в котёл, и зашипело.

– Это зачем⁈ – хором спросили Иван с Ильдаром.

– Уголёк дымком отдаёт и горечь болотную забирает, если рыба тиной припахивает. Старики так делают, а старики в еде понимают побольше нашего. И последнее…

Я плеснул в котёл чарку хлебного вина. Ратмир одобрительно крякнул.

– А это зачем⁈

– А это, ватага, чтобы уха была ухой, а не рыбной похлёбкой. Так полагается.

(От авторов: уха, как чистый рыбный навар без круп и овощей, окончательно отделилась от «рыбных штей» в русской кухне позже, но сам принцип двойной и тройной ухи – когда навар варится в несколько закладок, от мелочи к благородной рыбе, – рыбацкая практика очень давняя. Чарка вина в котёл и притушенный уголёк – живые артельные обычаи волжских и северных рыбаков.)

Разлили по мискам. Мальчишкам я вместо хлебного вина налил по чарке виноградного, разбавленного… спаивать наследника державы в мои планы не входило. Иван выпил до дна. Если я правильно понял, это впервые, когда ему налили алкоголь официально.

Взрослые же выпили всё как полагается, молча, под первую ложку. С котлом, ясное дело, не чокались.

Уха вышла… ну, скажу без ложной скромности… княжеская. Крепкая, прозрачная до самого дна миски, с лёгким дымком. Иван обжигался, дул, но ложку от миски не отрывал. Ильдар молча выхлебал две миски и посмотрел на котёл с такой надеждой, что Некрас без слов налил ему третью.

– В Кремле такой не подают, – выдал наконец Иван, отдуваясь.

– В Кремле, княже, реки под боком нет. И главной приправы нет.

– Какой?

– Той, с которой ты сегодня с бреднем по берегу набегался… вот её самой.

Через час, дав ухе улечься, мы вооружились удочками и пошли вверх по течению. Рогатину, арбалеты и луки само собой, взяли. Порядок в лесу один – снасть в руке, оружие под рукой.

Удилища вырезали ореховые, лёгкие, снасть у нас была моя, курмышская. Крючки с заусенцем, кованые, леска из кручёной шёлковой нити. На наживку наловили кузнечиков, благо по нагретой траве их прыгало без счёта, да короед из-под коры.

Мальчишек я нарочно оставил одних у ямы, ниже большой ивы. Сами же мы поднялись выше по течению, шагов на две сотни, за ивняк… с глаз долой, но не из виду. И сквозь редкие ветки их бережок просматривался неплохо.

И началось.

Мне в тот день везло, как никогда… бывает такое на рыбалке: чем меньше тебе надо, тем жаднее берёт. Голавль хватал кузнечика с поверхности, взаглот, гнул ореховое удилище в дугу… следом села плотва, за ней окунь, подлещик, потом снова голавль… Я едва успевал наживлять. Ратмир поглядывал на мою кукан-верёвку с растущим уважением и лёгкой завистью.

– Везучий ты, воевода.

– Место такое. Струя под тот берег бьёт, корм несёт… вся рыба тут и столуется.

Мы помолчали, следя за поплавками из гусиного пера. Потом Ратмир, не поворачивая головы, спросил.

– Дозволь спросить, Дмитрий… а на что тебе всё это? Ну, вот это всё, – он повёл подбородком в сторону мальчишек. – Не про рыбу же ты сюда шёл. И не про зайца.

Я подсёк, снял с крючка очередную плотвицу, пустил её на кукан. Подумал… а почему бы и не сказать, как есть. Ратмиру можно.

– Иван правит людьми, которых в глаза не видел, – сказал я. – Для него каша сама заводится в горшке, рубаха сама стирается, а дрова сами складываются у печи. Он не злой и не глупый, он просто так живёт с рождения. Между ним и его землёй стена, и с каждым годом она выше. Я хочу, чтобы он хоть раз узнал, почём дрова. Чтобы своей спиной узнал, а не со слов. Это раз, – сказал я, закидывая снасть в воду.

– Это раз, – кивнул Ратмир. – А два?

– А два… вон оно, у ивы сидит, – я кивнул на три фигурки у ямы. – Ты как никто другой знаешь, что в хоромах дружбы не бывает. Там свита бывает. Дружба заводится у одного котла, когда вы оба мокрые, злые и надо решать, кто идёт за хворостом. Я хочу, чтобы князь запомнил этих двоих людьми, а не свитой. И пусть Митрий не их порядка, но важно, чтобы Иван увидел в нём человека.

Ратмир помолчал, глядя на воду. Поплавок у него дёрнулся, он подсёк… пусто. Перенаживил, забросил.

– Правильно ты всё придумал, – задумчиво сказал он. – Я ведь хорошо помню, как холопом к тебе попал. С нижегородского торга. И кем стал… сотником кремлёвской стражи. Так вот, за всю мою жизнь я не слышал ни от кого из служивых, чтобы с ними, как ты со мной у воды, кто-то сидел и разговаривал.

– Мы друзьями стали, Ратмир, – сказал я. Посмотрев на мальчишек, добавил: – Вот и посмотрим, что из этих вырастет.

– Доброе вырастет, – убеждённо сказал он. – Моего бы Бориску кто в его годы так в лес сводил… глядишь, дури бы меньше было. Подрастёт – сам сведу. По твоему образцу.

– Своди.

Он кивнул, и мы опять замолчали.

А я поглядывал сквозь ивняк на мальчишек.

Дела у них шли… по-разному у них шли дела. Митрий таскал рыбу одну за другой. Он этим делом когда-то кормил семью, и руки о том помнили. Семен его у Девичьего поля за этим делом и застал.

У Ильдара шёлковая нить захлестнулась за куст, он дёргал и путал ещё хуже… Митрий отложил своё удилище, подошёл, присел рядом и стал распутывать, что-то показывая. Как перехватить, как вести из-под руки, чтобы за спиной не цепляло. Иван сидел чуть в стороне над своим поплавком.

Разговор между ними шёл, но шёл он со скрипом. Каждый следил за собой и помнил, кто он такой и рядом с кем сидит. Вежливость соблюдалась, но я не за этим вытащил Ивана и Ильдара сюда.

Поглядел я на это дело, подумал и махнул рукой на приличия. В конце концов, Ивану тринадцать, а деды его в эти годы сидели на пирах наравне со взрослыми, и никого подобное не смущало.

– Фадей.

Молодой дружинник оказался рядом раньше, чем я договорил его имя.

– Возьми флягу с вином, с виноградным, что мы для мальчишек брали. Отнеси Митрию. Скажешь ему, что даёшь от себя, тайком, будто стянул у старших, пока никто не глядит.

– Митрий не поверит.

Немного подумав, я понял, что Фадей прав.

– Тогда накажи ему строго-настрого, чтоб Ивану с Ильдаром он про мой приказ не проговорился ни единым словом и намёком тоже. Пусть это будет их собственная тайна на троих. Тайна, Фадей, сближает людей крепче всякого родства.

– Много нести-то? – деловито уточнил Фадей.

– На пол… – я осёкся и прикинул заново. – Нет, по кружке каждому, и ни каплей больше. С кружки они не опьянеют, зато языки развяжутся.

– Сделаю, – пообещал Фадей и заулыбался во всю ширину лица, из чего я заключил, что роль похитителя фляги будет исполнена с блеском.

Он ушёл вдоль берега, помахивая флягой на ходу, а я вернулся к своему поплавку и стал ждать, что из этой затеи выйдет.

Долго ждать не пришлось. Часа не прошло, как с другой стороны ивняка мы увидели совсем иную картину. У ямы стоял хохот… в голос, на всю реку. У Ильдара сорвался голавль, прямо у берега окатив его хвостом… и ржали все трое, причём Ильдар громче всех. Иван что-то рассказывал, размахивая удилищем так, что дважды чуть не снёс шапку Митрию, Митрий его перебивал, и вот что главное – никто ни на кого не обижался. А между делом у них и лов пошёл шибче. Азарт… он заразный и рыба это чует.

– Хорошее у мальчишек настроение, – невинно заметил Ратмир, глядя на поплавок.

– Воздух тут целебный, – в тон отозвался я.

– Оно и видно. Фадей вон тоже… надышался.

Я покосился на него. Ратмир сохранял каменное выражение лица, но в углах глаз пряталась усмешка. Ладно… от этого не убудет.

Понимал ли я, что несколько превысил свои… скажем так, полномочия дядьки при Великом князе? Понимал. Узнай об этой кружке Мария Борисовна, то выслушивать мне пришлось бы долго и на повышенных тонах. Но я понимал и другое. Сейчас, у этой реки, происходило то, ради чего всё затевалось. Как я и сказал, Иван должен видеть в простолюдинах – людей.

К лагерю вернулись на закате, с тремя куканами и обгоревшими носами.

За ужином я старательно делал вид, что не замечаю ни излишне громких голосов, ни того, как Иван дважды принимался хохотать над шутками, которых никто не говорил. Некрас с Фадеем переглядывались, но помалкивали…

Через час князя начало клонить. Он ещё держался, таращил глаза и уверял, что «ни капельки не устал», а потом сдался и уполз в шалаш. Ильдар последовал за ним почти сразу.

Митрий силился остаться со взрослыми. Сидел у костра прямой, как копьё, и всем видом показывал, что уж он-то… не мальчишка, ему с нами положено.

– Митрий.

– Я не устал, воевода.

– Верю. А завтра на зорьке твоя очередь у котла… и каша, имей в виду, подгореть права не имеет. Некрас вон только и ждёт. Иди спать.

Крыть было нечем. Он поворчал под нос и ушёл.

Вот тогда ко мне и подсел Ратмир.

– А может… – он выразительно поглядел на вьюк, где ждала своего часа баклага с хлебным вином, – и мы немного расслабимся? Ватага-то умаялась.

Я посмотрел на него. Потом на Некраса… тот с неописуемым усердием мешал угли и ничего, ну совершенно ничего не слышал. Фадей у коновязи внимательно изучал звёзды.

– «Артисты», – подумав усмехнулся я, а вслух произнёс:

– Наливай!

Выпили по одной, под нажаренную на углях свежепойманную рыбу. Выпили по второй. Разговор пошёл свободный. Ратмир вспоминал, как они с Воиславом в первый год у меня волков по насту гоняли; Некрас, как Глав в Москве учил ходить незаметно, а он на первом же деле уронил на себя бочку. Причём пустую…

– Полная бы, – пояснял он под общий смех, – хоть не загремела бы так.

Фадей больше слушал и подливал, а смеялся так заразительно, что смеяться начинали и те, кто самой шутки не расслышал.

А потом Ратмир, глядя в огонь, сказал.

– Спел бы кто, что ли. Под такой вечер – грех не спеть.

И затянул сам… старую, служилую, из тех, что тянут вполголоса у любого костра от Суры до Москвы. Голос у него оказался неожиданно ладный. Некрас подтянул. Песня была длинная и печальная, как все здешние песни… про службу, про чужую сторону, про долгую дорогу и про то, что дом далеко.

Спели, потом помолчали. И тут Ратмир повернулся ко мне.

– Теперь ты, воевода. Не отпирайся. Я слыхал, как ты в кузне под молот напеваешь. Есть у тебя песни, по лицу вижу.

Есть, Ратмир. Ох, есть… ты бы знал, сколько их у меня есть и откуда.

Я отхлебнул, помолчал, прикидывая. Многое из того, что пелось в моей прошлой жизни, тут не споёшь, не поймут ни слов, ни ладу. Но были песни… были такие, что ложились на этот век, как влитые. Их я потихоньку и переиначивал под здешний лад, где слово заменишь, где строй, и в принципе должно было получиться неплохо.

В общем, приняв на грудь, я запел.

Ой, то не вечер, то не ве-е-чер…

Мне малым-мало спало-о-ось…

Мне малым-мало спалось,

Ой, да во сне привиде-е-лось…

Мужики притихли разом. Некрас перестал мешать угли и так и застыл с палкой в руке. И было в ней всё, что надо служилому человеку… и сон, и недобрая примета, и конь вороной, и буйна голова, которой падать…

Спел и на поляне повисла такая тишина, что было слышно, как в яме плеснула рыба.