Текст книги "Рассвет русского царства. Книга 14 (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

Соавторы: Тимофей Грехов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 14 страниц)

– Жить будешь, – сказал я и прижал к ране её же ладонь, сверху добавив свою. – Держи так, крепко. Шить придётся, потерпишь.

Она кивнула, всхлипнула и, зараза такая, свободной рукой потянулась за следующей стрелой.

Рядом вырос Митрий. Возник из свалки, тяжело дыша, с саблей в опущенной руке, увидел кровь на шее Ивы и лицо у него сделалось такое, что я на секунду забыл про собственное плечо.

– Что с ней⁈

И вот по этому голосу, по тому, как он смотрел на неё и не мог отвести глаз, до меня наконец дошло то, что я ухитрялся не замечать, наверное, год.

– «Да он же влюблён!» – понял я.

– Выживет! – тем временем ответил я.

Он ещё несколько секунд смотрел на Иву, потом сжал зубы, перехватил саблю и пошёл на последнего рыцаря.

– Митрий! Стой!

Куда там. Я рванулся следом и понял, что не догоню. Оставалось делать то, что я мог. А именно заряжать с Оленой арбалет.

Последний латник к тому времени остался один из своих. Вокруг него уже лежали двое наших мужиков, и подходить к нему больше никто не рвался. Он стоял в круге вытоптанного снега и водил мечом размеренно, как маятником, подпуская и отгоняя. Броня на нём была посечена, помята, из-под наплечника торчал обломок чьей-то рогатины.

Митрий зашёл спереди, в открытую. Обменялись двумя ударами, сабля скользнула по железу, меч свистнул над пригнувшейся головой. Парень был быстрый, отцовская школа читалась в каждом движении, и Митрий сделал то, чему его точно не учил мой отец.

Он показал широкий замах от плеча, и рыцарь поднял щит навстречу. И в этот момент Митрий швырнул собственный щит. Плашмя, с двух шагов, прямо в забрало. Рыцарь отмахнулся от него мечом… сработал рефлекс – отбить, когда в тебя что-то летит, и за эти полсекунды потерял парня из виду.

А Митрий уже устремился в ноги. Плечом врезался под колено, сапогом подсёк опорную пятку, и центнер миланского железа, лишившись точки опоры, качнулся, загрёб руками воздух и грохнулся спиной в снег.

Дальше он сделал всё чётко. Взлетел на нагрудник, выдернул из-за голенища нож, вставил остриё в смотровую щель и навалился на рукоять всем весом, обеими руками.

Латник выгнулся дугой, проскрежетал каблуками по снегу и обмяк.

Митрий сполз с него и остался сидеть рядом, опустив голову. Его трясло. Первый рыцарь в шестнадцать лет, это вам не ножи в чурбак метать.

– Дзинг, – разрядил я арбалет в бегущего на Митрия воина, и тот осел с дырой в груди.

Тем временем немцы, потерявшие последнего командира, пятились к леску вразнобой, огрызаясь, и толпа наседала на них со всех сторон.

Мы побеждали.

Это было видно уже отовсюду. Мужики домалывали остатки немецкого строя, и остановить их теперь не смог бы никто. За каждым из них в обозе сидела своя баба и свои дети.

В этот момент я вспомнил про тюфяк. Повернулся и увидел, как у крайнего тюфяка возится последний пушкарь. Не знаю кто и когда, но смог по всей видимости выбить обслугу.

Арбалет был разряжен. Докричаться сквозь рёв было без шансов. И тут я увидел то, чего видеть не мог, потому что этого не могло быть.

Некрас. Его конь поравнялся с тюфяком, и тот уже падая из седла, последним, что в нём оставалось, рубанул пушкаря поперёк спины. Оба повалились в снег рядом, пушкарь точно навсегда, а Некрас… этого я с такого расстояния разобрать не мог.

Объяснения у меня не было. С такой раной долго не жили, но, судя по всему, у Некраса были на этот счёт иные взгляды.

– НАШИ-И-И!

Крик покатился по обозу, подхваченный десятком глоток. От дороги на Александрийск выворачивала конная лава. Сотни всадников в серебряной броне.

Я опустил арбалет. Ноги держали меня на честном слове и на остатках упрямства.

Передний всадник осадил коня в трёх шагах от меня.

– Прости, боярин. Как пальбу услыхали сразу подняли всех, да пока собрались…

– Вы вовремя, – оборвал я. – Живых вяжите, поле держите. Остальное потом.

Взглядом нашёл Богдана. Он стоял шагах в двадцати, весь в крови, своей и чужой вперемешку, и опирался на обломок копья, как на посох.

– Пленных не добивать! – крикнул я, и голос сорвался на середине. – Рыцарей особенно, если кто живой остался!

– Понял! – отозвался Богдан и тут же принялся орать это дальше по цепочке, своим страшным сотницким рыком, от которого шарахались даже свои.

Курмышцы разобрались с полем за пять минут, а может и того меньше.

Тех немцев, что побежали к лесу, догнали конями и «положили» на опушке. Тех, кто бросил оружие, сгоняли к обочине, вязали по рукам и ставили на колени рядами, лицом к дороге. Один попробовал дёрнуться с ножом, и это было последнее, что он успел сделать. Двух уцелевших латников выковыряли из брони, как раков из панциря, и связали отдельно, тройным узлом, под отдельный караул.

А я стоял посреди дороги и смотрел на то, во что превратились три версты до моего дома.

Разбитые сани. Конские туши в постромках. Тела вперемешку, наши и чужие. Чернели проплешины от гранат. У опушки остывали тюфяки, и от воздуха ещё тянуло кислым пороховым дымом. Кричали раненые, и по этим крикам, ходили люди с перевязками.

Мимо прошли двое дружинников, неся третьего на снятой с петель воротине от чьих-то саней. Тот держался рукой за перетянутое кушаком бедро и ругался. К слову, это добрый знак, молчащие раненые куда хуже ругающихся.

Барс стоял там же, где я его оставил, на трёх ногах, понурив голову. Я подошёл, взял его морду в ладонь. Он ткнулся мне в грудь горячими ноздрями и застонал… лошади умеют, кто слышал, тот знает. Я присел, осмотрел ногу: борозда от дроба через бедро, длинная и глубокая, но кость цела, и жила цела, кровь уже подсыхала коркой.

– Потом, брат, – сказал я ему. – Прости, сначала люди.

Подозвал парнишку из обозных, велел накрыть коня попоной и не давать ложиться. Совесть скреблась, но люди были важнее.

Иву я нашёл возле Ветра.

Конь ещё дышал. И с каждым выдохом на снег ложилась розовая пена. Три стрелы, пробитая грудь. Ива сидела рядом на снегу, и гладила его по храпу. Обратил внимание на повязку на шее, и уже позже узнал, что это постаралась Олена.

– Ива, ему больно, – сказал я.

Она подняла на меня глаза полные слёз, и всё поняла.

Подошёл Митрий. Я молча сделал ему знак, и он так же молча кивнул, наклонился и увёл её, полуобняв за плечи. Она не сопротивлялась, только когда поняла окончательно, что сейчас будет, зарыдала в голос, уткнувшись ему куда-то в ворот.

Я вытащил засапожник, опустился на колено и положил ладонь Ветру на тёплую шею.

– Спасибо, что вынес её из-под стрел, – сказал я ему.

Нож вошёл там, где шея встречается с черепом. Ветер вздрогнул всем телом, вытянулся и затих.

Вскоре из Александрийска подошли лёгкие сани, и с них ещё на ходу спрыгнул Фёдор, а за ним двое учеников с коробами и Инна. Как они успели собраться, я спрашивать не стал.

Смотреть на его работу было отдельным удовольствием. Он шёл вдоль раненых и сортировал на ходу. Инна уже стояла на коленях возле дружинника с разрубленным бедром и вязала жгут, отчитывая ученика за слабую закрутку.

Потом меня нашёл Фёдор. Глянул на плечо и показал на сани.

– В сани, Дмитрий Григорьевич.

Спорить я не собирался. Геройствовать со стрелой в груди бессмысленно и глупо.

Перед погрузкой я подозвал Митрия. Он подошёл и встал передо мной, как перед строем.

Его я ставил за старшего. Проговорил то, что, возможно, он и так знал: пленных держать связанными и врозь, рыцарей отдельно, под тройной охраной, глаз с них не спускать. Тюфяки, порох и всё железо собрать. Всех павших везти с почётом в Александрийск, после чего поимённо переписать. Послать гонца в Москву за Ратмиром. Его навыки мне понадобятся вскоре. Полсотни отправить по следам врагов, чтобы выяснить откуда те пришли, где стояли лагерем, сколько было лошадей.

Митрий слушал, не перебивая, и кивал на каждый пункт.

Меня уложили в сани рядом с Ивой. Напротив пристроили Богдана, он ворчал, что остался бы здесь, но при этом держался за посечённый бок. Олена села в изголовье, и последним, что я видел отъезжая, был Митрий посреди дороги: он уже показывал куда-то рукой, и люди двигались туда, куда он показал.

В Александрийск мы въехали малой колонной, вчетвером, на санях, да десяток верховых охраны.

Весь народ высыпал к воротам, до последнего человека. Мастеровые, бабы с детьми на руках, каменщики прямо с растворных корыт. Стояли вдоль дороги молча, и по лицам их ходил страх.

Я попробовал сесть в санях ровнее, чтобы не выглядеть покойником. Получилось, судя по лицам, не очень.

В доме Фёдор развернулся за минуты. Стол в горнице накрыли чистым холстом, ученики таскали кипяток, Инна раскладывала на рушнике инструменты, иглы, щипцы, кривые ножницы.

– У нас всё готово, Дмитрий Григорьевич, – сказал Фёдор, вымывая руки по локоть. – Рубаху срежем, дёргать не будем.

– Режь. Рубах у меня много, спина одна.

Мне дали кружку конопляной настойки, потом Инна подала палку, обмотанную холстиной, и я зажал её зубами.

Фёдор ощупал спину. Наконечник сидел под кожей у лопатки, бугром, дошёл почти до выхода. Я сам учил его на такой случай: не тащи назад через всю рану, дорежь и выведи наружу. Он и дорезал.

Больно было чудовищно, врать не буду. Но взвар и усталость сделали своё дело. Сознание отъехало куда-то в сторону, и я смотрел на операцию почти со стороны, как на чужую. Вот Фёдор ведёт нож коротким уверенным движением. Вот Инна разводит края раны и промакивает, не дожидаясь просьбы. Вот щипцы взяли наконечник, качнули, и он вышел вместе с обломком древка. Ржавый, зазубренный, с клоком моего полушубка на зазубрине. Вот рану промывают хлебным вином, и тут меня выдернуло обратно в тело, и палка в зубах хрустнула.

– АРХ! – зарычал я, потом тяжело дышал, стараясь стерпеть боль. Наконец-то стало легче, и кивнув Фёдору дал понять, чтобы продолжал. Потом он прочистил рану солевым раствором, и хорошо, что это сделал. Мусора с кровью вышло немало.

Что же до боли: о-о, её я хлебнул в полной мере!

Потом Фёдор начал шить. А в конце меня перевязали через плечо и грудь, и я минуту просто дышал. Ещё минут десять я приходил в себя.

Тем временем Иву посадили к окну. Она держалась молодцом, только губы дрожали.

С ногой вышло проще, чем я боялся. Сапог пришлось срезать, стопа распухла и посинела, но, когда я её ощупал, понял, что перелома нет. Стопа вышла из сустава и встала криво, оттого и не держала. Вправлял Фёдор, под мой счёт: тяга на себя, разворот и глухой щелчок. Ива ойкнула, а стопа встала на место, как влитая. Тугая повязка, лубок из двух дощечек, три недели без беготни.

Потом я взял самую тонкую иглу, самый тонкий шёлк и повёл стежки мелко, часто, край в край, вполовину меньше обычного шага. Долгая работа, зато шрам выйдет почти незаметный. Девке пятнадцать лет, ей с этой шеей жить, сарафаны носить и, дай Бог, замуж выходить…

Фёдор тем временем перешёл к Богдану: того посекли по плечу и боку, крови вытекло много, но опасных дыр, по счастью, не нашлось.

На улицу я вышел через пару часов, и левая рука висела на перевязи.

Тем временем двор гудел. С дороги втягивался обоз, возвращались верховые, у длинного амбара принимали раненых. Народ толпился между возами, отыскивая своих, и то тут, то там кто-то вскрикивал, от радости или от горя, издалека не различить.

И тут я увидел мужика с топором. Того, что первым, без всякого приказа, кинулся из-за возов, когда рубились мои дружинники.

– Подойди, – позвал я.

Он подошёл и стянул шапку. На вид ему было лет тридцать. Не молодой уже, но и стариком он не был.

– Как звать тебя?

– Нефёдом, боярин… – он мял шапку. – На конюшне работаю. О дружинных конях забочусь.

Я набрал воздуха и заговорил громко, на весь двор.

– Слушайте меня, люди! Сегодня на дороге нас убивали. Били из пушек, из арбалетов, шли на нас латные рыцари. И пока одни сидели за возами… – я сделал паузу, – их я не корю, на то они и не воины. НО! – повысил я голос. – Вот этот человек взял плотницкий топор и встал на защиту остальных. Без приказа и без кольчуги, по одной своей воле.

Двор затихал.

– С этого дня Нефёд мне больше не холоп. Вольную даю при всех, и все вы тому свидетели, а слово моё крепкое, это здесь каждый знает. По весне поставим ему дом, здесь, в Александрийске. Служить будет при мне служилым человеком, с жалованьем и с землёй, как положено. – Я обвёл глазами двор. – И запомните этот день. Мне без разницы, кем человек родился. Важно, каким он становится, когда приходит беда. Храбрость в моей вотчине оплачивается всегда. Так было и так будет.

Секунду стояла тишина, а потом двор выдохнул и одобрительно загудел. Тогда как Нефёд стоял передо мной и, кажется, не верил ни единому слову.

– Боярин… – выдавил он наконец. – Да я ж… я ж за тебя, боярин…

– Вот за это и жалую, – сказал я. Из толпы к нему протолкалась баба в сбившемся платке, с мальцом на руках. Жена, по всему видать, и повалилась мне в ноги раньше, чем я успел шагнуть назад.

– Встань, – я поднял её за локоть здоровой рукой. – Мне кланяться не надо. Поклонись лучше мужу, он сегодня заслужил.

Она обернулась к своему Нефёду и заревела в голос, уже не от страха. Малец на её руках, ничего не понимая, посмотрел на мать, на отца и на всякий случай заревел тоже. Двор засмеялся, и смех этот был нужен всем нам сегодня, как хлеб.

Дослушать его я не успел.

От ворот закричали, толпа подалась и расступилась, пропуская сани. На передних, на соломе, укрытый чьим-то тулупом до подбородка, лежал Некрас. И клянусь, ОН ДЫШАЛ!

Я со всего ходу бросился к нему.

Глава 7

– Дмитрий Григорьевич, шёл бы ты спать, – не оборачиваясь, сказал Фёдор.

– Шить будешь ты, я же рядом постою, и подскажу если что не так пойдёт.

Он вздохнул и больше не спорил. Знал, что бесполезно.

Некраса положили на тот же стол, где недавно из меня выковыривали железо.

Одежду с Некраса срезали. Инна провела ножом от подола, обходя древко, и полушубок разошёлся под лезвием. Под ним нашлась кольчуга, и я понял, что болт прошёл её насквозь, но кольца скрутились вокруг граней и сожрали часть силы удара.

Болт сидел справа от грудины, между третьим и четвёртым ребром. Вошёл косо, снизу вверх, и, судя по углу, ушёл к середине груди.

На губах у Некраса пузырилась розовая пена.

Значит, лёгкое. Да и крови он потерял много. Шансов, откровенно говоря, было немного, но я не мог просто оставить его умирать.

– Дышит часто, – сказал Фёдор.

– Вижу. Ты правую сторону послушай. Только не у ключицы, а внизу, под лопаткой.

Он приложил ухо к боку, потом переставил ниже, потом ещё ниже. Выпрямился.

– Внизу справа не слышу ничего.

– Кровь в груди, – кивнул я и здоровой рукой полез ему за спину.

Спину я ощупал сам, хотя это стоило мне пары болезненных мгновений.

– Эфир, – сказал я. – Инна, маску. Капай медленно и считай вдохи вслух.

Тем временем ученики бесшумно метались по горнице. Иглы заново перекипятили, шёлк размотали и обварили, кувшин с хлебным вином переставили Фёдору под левую руку. Я встал с той стороны стола, откуда было удобнее видеть, и прижал перевязанную руку к телу, чтобы не болталась и не лезла под локоть.

Эфир взял Некраса быстро. Перед этим он дёрнулся, замычал, попробовал поднять руку, потом обмяк, и веки перестали дрожать.

– Считаю, – сказала Инна. – Раз… два… три…

– Начинай, – сказал я Фёдору. – Кожу режь двумя дугами вокруг древка. Шире бери, не жалей. Через дырку в палец ты туда не влезешь.

Фёдор резал хорошо.

Кровь пошла сразу, и Инна промакивала, не дожидаясь просьбы. Под ребром ударила струйка… толчками.

– Жила, – выдохнул Фёдор.

– Пальцем прижми, – прорычал я. – Да не тряпкой, пальцем! Тряпкой ты её упустишь.

Федор быстро прижал в том месте, где было сказано. Потом я объяснил, где вязать и как заводить петлю за палец, и с третьей попытки узел сел. Струйка иссякла, и в ране сразу стало видно вдвое больше.

Дальше пошло хуже.

Наконечник сидел глубже, чем позволяло место между рёбрами.

– Ребро придётся резать, – сказал я.

– Как резать? – удивился Фёдор и поднял на меня взгляд.

– По хрящу, ближе к грудине, там мягче. Возьми долото и клещи. Кусай аккуратно и не рви, а то останутся острые края, и мы ему потом ими же лёгкое и распорем.

Честно скажу, хрустело мерзко.

Но когда Фёдор откусил кусок хряща и развёл края в груди Некраса открылось окно с ладонь величиной.

Я наклонился и посмотрел.

И вот тут мне стало холодно.

Наконечник стоял косо, остриём вверх и внутрь. Перед ним, отжатый в сторону, светлел плотный мешок, в котором лежит сердце. Сердечная сорочка, как её тут называют, слово старое и, надо сказать, точное.

И между гранёным жалом и этим мешком было расстояние в палец. Может, чуть меньше.

Пройди болт хоть на волос правее… Блин, учитывая, что он после ранения ещё и сражаться умудрился… У меня был только один вопрос: как он ещё жив?

– Дмитрий Григорьевич? – позвал Фёдор.

– Здесь я. Смотри на наконечник. Грани видишь?

– Вижу.

– Зазубрин нет. Гранёный, бронебойный, такие для кольчуги и льют. Значит, потянем его назад по-своему же следу, а не будем прорезать наружу. Бери клещами у самого железа, не за древко. Древко сломаться может, и мы полдня будем ловить обломок по всей грудине.

Он взял клещи и медленно потянул, но наконечник не пошёл.

– Сидит, боярин.

– Качни, но очень аккуратно.

Пошло, медленно, и следом за железом из раны хлынула кровь. Лёгкое, придавленное всё это время кровью и воздухом, шевельнулось, будто вздохнуло.

Промывал он долго. И мне пришлось прищуриваться, потому как силы стали заканчиваться. Всё-таки даже у меня есть свой предел.

– Вот теперь работай. Дыру в лёгком шей мелко, часто, край в край. И не тяни нить, легочная ткань очень легко рвётся.

Фёдор шил.

Я считал вдохи вместе с Инной и смотрел, как под иглой сходится розовая ткань. Тридцать вдохов. Сорок. Пятьдесят.

На шестьдесят третьем всё кончилось.

Грудь под нашими руками перестала подниматься. Кровь из мелких сосудов, которая до этого сочилась, вдруг встала. И сердце в своей сорочке дёрнулось раз, потом второй, коротко и вразнобой, и замерло.

– Он не дышит, – тихо сказала Инна.

– Вижу.

Фёдор поднял на меня глаза, и в них была растерянность.

– Что делать?

– Работать.

Голос у меня вышел чужой и злой. Так со мной обычно и бывает, когда всё летит к чертям и надо не орать, а делать.

– Ты, – указал я на ученика. – Кишку сюда тащи, ту, что для ингаляций, и медную трубку к ней! Разожмёшь ему зубы, введёшь в горло, я покажу докуда, и будешь вдувать по моему слову. Два вдоха, потом ждёшь. Инна, эфир убирай к чертям, ему теперь не до сна. Фёдор, держи края раны и не смей отпустить, что бы ты сейчас ни увидел.

– А ты?

– А я полезу.

Ножом я вскрыл сердечную сорочку. Разрез получился кривой, потому что резал правой, а левая висела на перевязи. Мешок разошёлся, и я запустил руку внутрь. Обхватил сердце сверху и снизу и сжал. Прижал изнутри к грудине, отпустил, снова сжал.

– Раз-и. Два-и. Три-и…

Восемьдесят раз в минуту. Не быстрее, иначе оно не успеет наполниться, и я буду мять пустой мешок. Не медленнее, иначе всё это пустая трата сил и чужого времени.

– Ты! – крикнул я ученику. – Вдох! Ещё!

Рука начала уставать на второй минуте.

– Раз-и. Два-и…

Я перехватил удобнее, упёрся боком в край стола и продолжил.

Фёдор держал края раны и шептал что-то. Кажется, молитву…

– Ну, давай же, – вслух сказал я. – Давай, зараза. Раз-и. Два-и. Матвей, вдох!

На четвёртой минуте оно шевельнулось.

Сначала как судорога, коротким рывком под пальцами. Я замер на полсчёта и тут же сжал снова. Ещё рывок. Потом два подряд, беспорядочно, будто внутри кто-то заново вспоминал, как это делается.

– Матвей! Два вдоха, живо!

Я держал ладонь на нём и почти не давил, только помогал, подталкивал в такт. И на двенадцатом или тринадцатом ударе оно поймало ритм.

Тук. Тук. Тук.

– Пошло, – сказал я.

И только тут заметил, что по лицу у меня льёт пот и заливает глаза, а вытереть нечем.

– Господи Иисусе, – выдохнул Фёдор.

– Господь тут ни при чём, он у нас сегодня и без того занят по горло. Инна, промой мне тут всё. Фёдор, сорочку зашьёшь редко, не глухо. Слышишь? Редко, через палец. Если натечёт кровь, а выхода не будет, сердцу станет тесно, и мы потеряем его во второй раз, только уже насовсем.

– Понял.

Руку я вынимал долго. Пальцы не разгибались, и разжимал я их по одному.

Дальше работа была за Федором.

В грудь, между рёбрами ниже раны, поставили медную трубку с завальцованным (визуально похоже на закругление) краем, из тех, что лежали у в коробе. Другой конец опустили в ковш с водой, на два пальца ниже поверхности.

Простая штука, а работает безотказно. Воздух из груди при выдохе гонит пузыри через воду и уходит наружу, а обратно засосать не может, вода не пускает. Без этого дыра в груди убивает не хуже самой раны: лёгкое поджимается и больше не расправляется, сколько ни дыши.

Фёдор смотрел на булькающий ковш почти с суеверием.

– И вправду выходит, – сказал он. – А я всё думал, зачем ты меня заставлял это на свином пузыре пробовать.

– Затем и заставлял.

Зашивали больше часа. Слой за слоем, изнутри наружу. Кусок хряща я велел не выбрасывать, а уложить обратно и прихватить нитью, авось прирастёт, потому что человеку с дырой в груди жить неудобно. Сверху повязка, а в неё, вокруг трубки, кольцо из просмолённой ветоши, чтобы держало и не пускало воздух под кожу.

Когда положили последний оборот, за окном уже темнело.

Некрас дышал сам. И пульс на шее был хоть и слабый, но ровный.

– Смотреть каждый час, – сказал я. – Ковш не опрокиньте и, если пузыри пойдут валом или трубка захлебнётся кровью, будить меня немедля. Хоть из гроба.

– Разбужу, – пообещал Фёдор.

Я хотел добавить ещё что-то, но не смог вспомнить, что именно.

Тело вдруг сделалось чужим и очень тяжёлым, а левое плечо, о котором я, честно говоря, забыл часа на три, напомнило о себе так, что горница поплыла.

Меня довели до лестницы. Дальше я дошёл сам, из чистого упрямства.

В комнате, отведённой мне под спальню, было темно. Сундуки посреди пола, короба вдоль стены, свёрнутый ковёр в углу, мешок с посудой поперёк порога. Перина лежала на кровати голая, без единой простыни, потому что бельё осталось где-то в обозе.

Мне было всё равно.

Я стянул сапоги, повалился поверх перины, накрылся полушубком и провалился, кажется, ещё раньше, чем голова легла на изголовье.

* * *

Проснулся я рано, оттого что мне было жарко.

Причём жар от левого бока… повернул голову и увидел рядом, поверх одеяла, спящую Олену.

Когда пришла, я даже не слышал.

Я лежал и не шевелился. Голова была лёгкая и думать ни о чём не хотелось, но вскоре со двора донеслись крики.

Заголосили сразу в нескольких местах, лязгнули ворота, и следом залаяли собаки. Сквозь гвалт я разобрал обрывки фраз.

– Едут!.. Стяг великокняжеский!.. Отворяй, отворяй!..

– Княгиня! Великая княгиня приехала!

Я сел рывком, и рана тут же напомнила, что я про неё опять забыл.

Мысли быстро сложились в довольно неприглядную картинку. А именно, как Мария Борисовна поднимается наверх, и видит меня вместе с Оленой.

– Олена, вставай.

Она пробормотала что-то и глаз не открыла.

– Олена. Мария Борисовна приехала.

Это подействовало. Она слетела с кровати, подхватила с сундука платок, и её как ветром сдуло за дверь. Только доски на лестнице скрипнули.

Одевался я долго. Рубаху натянуть через раненое плечо оказалось отдельной задачей. Но вышел раньше, чем Мария поднялась наверх. С ней я чуть было не столкнулся на лестнице.

Увидев меня, она остановилась двумя ступенями ниже, и с облегчением выдохнула.

– Живой.

– Живой, – подтвердил я. – Куда ж я денусь.

Внизу, у дверей, гремели сапогами её люди, гудел Богдан, кто-то требовал сменить лошадей и накормить их.

Тем временем, она шагнула вверх и обняла меня обеими руками, притянув к себе, и левая её ладонь легла точнёхонько на повязку и вдавила её в рану.

– Ш-ш-ш… Маша, нежнее.

Она отстранилась и посмотрела на меня снизу вверх. И, зараза такая, усмехнулась.

– Нежнее? – переспросила она вполголоса. – Это ты мне говоришь? Ты, который меня по кремлёвским переходам за задницу хватал, как девку сенную?

– Так то была задница. А тут дырка в груди.

– Это тебе моя маленькая месть, – она поправила платок и оглядела меня сверху донизу. И пошла вниз, но отойдя совсем немного обернулась и сказала тихо, уже без всякой игры.

– Нет слов, описывающих мою радость, что ты жив.

– Извини за беспокойство, – сказал я. И больше про это мы не говорили.

Внизу, в горнице, меня уже ждали.

Ратмир стоял у окна, и по нему сразу было видно, что этой ночью он не ложился вовсе. Рядом Фёдор, в чистой рубахе, с красными веками и с листом в руке.

Оба поклонились, сперва княгине, потом мне. Мария посмотрела на меня, мол, твои люди, ты и распоряжайся.

– Садитесь, – сказал я. – Фёдор, ты первый.

Он развернул лист, и начал читать как раз когда мы с княгиней уселись напротив.

– Убитых на дороге шестьдесят человек, Дмитрий Григорьевич. Из дружины семнадцать, считая с теми двумя, что померли ночью от ран. Из обозных мужиков сорок три.

Я, скривившись, кивнул. Шестьдесят человек это очень много.

– Раненых из дружины семнадцать, – продолжал Фёдор. – Пятеро тяжёлых. Двоим ноги посекло дробом, одному пробили лёгкое копьём, у четвёртого разбита голова, но в сознании. И Некрас…

– С головой что делаешь? – спросил я про воина.

– Держу в темноте, не даю вставать, бужу каждые два часа, как ты учил. К утру стал узнавать своих.

– Значит, выкарабкается. Ноги смотри каждый день, дроб грязный, там непременно полезет краснота. Если пойдёт вверх полосой, режь сразу, не жди меня.

– Понял, – сказал он.

– Теперь про Некраса, – попросил я. – Подробно.

– Ночь пережил. Поднялся жар, сбиваем как ты учил. Дышит своим ходом, к утру стало пореже. Из трубки за ночь натекло полторы кружки, к рассвету почти встало. Пузыри идут ровно, валом не шло ни разу. В себя приходил дважды.

– Хорошо. Поить понемногу, но часто. Мясного отвара не давать до завтра, только жидкое. С кровати не поднимать вовсе, даже по нужде: подставляйте судно и не слушайте, если он будет ругаться. Воздух в комнате держать свежий, окно приоткрой, а его укутай.

– Сделаю.

– Сегодня зайду сам.

Мысленно я поставил себе зарубку. Не потому, что не верил Фёдору. А потому что мне надо было увидеть Некраса своими глазами и своими пальцами пощупать ему пульс.

Дверь скрипнула, и в горницу вошла Олена.

Вошла с подносом, на котором стояли кружки и накрытый холстинкой кувшин с травяным взваром.

Одета она была так, как одеваются девки незамужние и вольные. Рубаха белого холста с красной вышивкой по вороту и обшлагам, поверх неё синий сарафан, подпоясанный узким плетёным пояском. Передник свежий, только надетый. Волосы в одну косу, перевитую лентой, коса выпущена на грудь, голова непокрытая, как девице и положено.

Правое плечо она держала скованно и поднос подхватывала больше левой рукой.

– Здравствуй, Великая княгиня, – сказала она и низко поклонилась в пояс.

А Мария Борисовна ответила почти тепло.

– Здравствуй, Олена, – она даже наклонила голову в ответ, на палец, но наклонила. – Что плечи твои? Срослись?

– Срослись, Великая княгиня. Боярин снял повязку, теперь только высоко руку поднять не могу да ночью ноет к непогоде. К весне, говорит, и это пройдёт.

– Дай Бог. – Княгиня взяла кружку. – Взвар с чем?

– Малиновый лист, зверобой да мёд. С дороги хорошо, кровь разгоняет и знобить перестаёт.

– Спасибо за заботу. Уважила.

Олена поклонилась ещё раз, поставила поднос на стол и вышла, не задержавшись ни лишнего мгновения.

Я проводил её глазами и подумал, что бабы – это отдельная стихия, понять которую мужику не дано в принципе. Полтора месяца назад одна другую монастырём на краю земли пугала, а нынче малиновый лист и «уважила».

– Ратмир, – сказал я, – теперь ты.

Он подошёл к столу и положил на него кожаную сумку.

– Ночь с ними работал, Дмитрий. Толмача взял с посада, немец крещёный, торговым делом жил, языки знает добро.

– Начни с главного.

– Главное вот что. Ты вчера убил ихнего старшего. Рыцарь Конрад, а прозвание толмач выговорил как фон Эглофштайн. У него на седле висела вот эта сумка с грамотами, я их сберёг. Печать по красному воску, а на печати башня и ветка.

Он выложил грамоты на стол.

– Читать не умею, – добавил Ратмир. – Толмач сказал, там про деньги и про людей, но разбирать станет днём, при свете, потому как рукою писано мудрёной.

– Днём и разберёт. Пусть сядет под замок с караульным и не выходит, пока не перепишет всё до последнего слова, – сказал я, и Ратмир кивнул.

– Второй по старшинству был у них Ульрих фон Ротенфельс. И его положил Митрий. Тот, что ножом в смотровую щель.

– Дальше.

– А дальше хуже, – Ратмир глянул на меня. – Оба они из одного отряда. Толмач сказал, зовётся он «железная сотня», а сами они кличут себя «священной». Стоит сотня при дворе герцога Альбрехта. И подчиняется барону Гюнтеру фон Вальдбранду.

Круг замкнулся.

Я не сказал ничего. Только почувствовал, как сходятся брови. Мария Борисовна поставила кружку чуть резче, чем следовало.

– Продолжай, – сказал я.

– Живых после боя двое, – Ратмир загнул палец. – Один совсем плох, ему брюхо распороли. Кишки наружу вышли, ученик Фёдоров их обмыл и зашил кое-как, а толку с него никакого, бредит и орёт.

– А второй?

– А второму повезло. Хотя тут с какой стороны глядеть. Нефёд, конюх наш, которому ты вольную дал, отсёк ему правую руку топором ниже локтя. Ученик культю перетянул, кровью он не изошёл, отлежался и заговорил. Вот он-то и стал у нас языком.

– Сразу говорил?

– Сразу-то нет, – Ратмир пожал плечами. – К третьему часу разговорился. Ты, боярин, лучше не спрашивай как.

Я и не собирался спрашивать, и подался вперёд.

– Что он рассказал?

– Рассказал он вот что. Пришло их пятеро рыцарей сперва в Великий Новгород. Там они наняли шведов, шесть десятков с лишком, а к шведам взяли пушкарей с тюфяками, тоже наёмных, из немцев. Деньги при них были, золотом, и немалые. От Новгорода шли обходами. Где лесом, где по льду. Заставы наши миновали все до единой. Встали в трёх днях пути от Москвы, в деревеньке, а местных всех согнали в один дом. Я когда узнал об этом, послал туда два десятка. Недавно вернулись, те кто остался местных сторожить пока остальные на нас напали, сбежали. Но было их всего трое.

– Долго немцы там пробыли?

– Десять дней.

– Как узнали, что я поеду?

– Дороги высматривали. А то, что съезжаешь в новую вотчину, про то, боярин, вся Москва знала.

Тут он был прав. Кто бы мог в здравом уме подумать, что на мой вооруженный обоз кто-то решит напасть, тем более, считай, близ Москвы.

– Он сказал, почему этот барон хотел меня убить? – спросил я.

– Да, – ответил Ратмир. – Сказал у них там все уверены, что ты барона отравить пытался. Через сарацин каких-то. Будто купец восточный подсыпал. И барон объявил своим, что нанял убийц ты и что потому по чести с тобой воевать нечего, а бить надо так же, исподтишка.