Текст книги "Рассвет русского царства. Книга 14 (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

Соавторы: Тимофей Грехов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 14 страниц)

Сказку я выбирал недолго. Была у меня одна на примете, из прежней жизни, книжная. Там её знал каждый, здесь не знал никто, и знать никому ещё двести лет не полагалось.

– Слушайте, – сказал я. – Жили-были царь с царицей…

Долго не было у них детей, и уж не чаяли они, а потом родилась дочь. Царь на радостях созвал пир и позвал вещих жён, чтобы одарили царевну кто чем горазд. Одиннадцать позвал… а двенадцатую забыл.

Про то, как забытая явилась без зова, я рассказывал медленно, и Елена вцепилась сестре в рукав.

Прокляла старуха царевну. На шестнадцатом году уколет она палец веретеном и умрёт.

Тимофей громко охнул, отчего все улыбнулись, я же продолжил.

Но последняя из вещих жён своего дара ещё не отдала. Смерть отвести она не смогла, а обернула её сном. Сто лет проспит царевна, и весь двор с нею, пока не придёт тот, кому суждено её разбудить.

Дальше было про то, как царь повелел извести все веретёна в царстве, и как выросла царевна, краше которой свет не видел. И как в самый день рождения забрела она в дальнюю клеть, где сидела над пряжей старушка, невесть откуда взявшаяся. Про укол я рассказал почти шёпотом. Уснула царевна. Уснул царь на троне, уснула царица, уснули повара у печей и псы на дворе. А вокруг дворца поднялся терновый лес, колючий да глухой, и не стало сквозь него ходу никому.

Служанки у дверей стояли не дыша. Одна так и замерла с кувшином на весу, боясь звякнуть.

– Сто лет, это долго, – говорил я. – Состарились и померли те, кто царевну помнил. Не один королевич пробовал пробиться сквозь тот лес, да шипы держали крепко. А на исходе сотого года ехал мимо молодой царевич, и услыхал он от древнего старика сказ про спящую царевну. И повернул коня.

Перед ним терновник расступился сам. И зацвёл там, где расступался. Прошёл царевич через спящий двор, мимо спящей стражи, поднялся в ту самую клеть… а там она. Спит, и сто лет её не тронули. Наклонился он и поцеловал её.

– И царевна открыла глаза, – сказал я, – а с нею проснулся весь дворец. Царь на троне, царица, повара у печей, псы на дворе. Огонь под котлами ожил, и жизнь пошла дальше, будто и не было тех ста лет. Сыграли царевич с царевной свадьбу, и я на той свадьбе был, мёд пил, по усам текло, а в рот не попало.

Я замолчал.

В горнице стояла тишина. Долгая, с полминуты никто не шевелился. Тимофей спал, привалившись ко мне, кулак под щекой. Когда уснул, я и не заметил. Мария Борисовна сидела, подперев щёку ладонью, и смотрела на меня, не отрываясь.

– Ох… – выдохнула наконец Елена. – А дальше? А детки у них были? А старуху ту злую наказали?

– Дальше сами придумаете, – сказал я. – На то она и сказка.

Настя молчала дольше всех. Потом сказала тихо, не поднимая глаз от стола.

– Хорошая сказка… Выходит, суженый ей был назначен, когда она ещё в колыбели лежала. За сто лет до того, как он и родился-то. И ждала она, сама не зная кого… и дождалась ведь.

– Дождалась, – согласился я.

Она улыбнулась мне, светло и чуть мимо меня, куда-то в свои мысли. Мария Борисовна поднялась из-за стола.

– Всё, красны девицы, поздно уже. Спать пора. Тимофея не будите, унесут.

Елена ещё сделала попытку выторговать «одну маленькую, самую коротенькую», но её увели. Тимофея слуга унёс на руках, тот и не проснулся. Настя, уходя, поклонилась мне отдельно… совсем взрослая выросла.

(От авторов: сказку о спящей царевне впервые запишет Шарль Перро только в 1697 году, братья Гримм дадут свой извод в 1812-м, а стихами по-русски её перескажет Жуковский в 1831-м.)

Служанки убрали со стола и ушли. Мария Борисовна сама налила вина, мне и себе, и придвинула ко мне хлеб.

– Теперь о деле, – начал я. – Что известно про посольство? У меня твоя грамота да гонец, который ничего не знает.

– А у меня немногим больше, – она пригубила вино. – Обоз большой, идут медленно, распутица их держит. Венецианцы и римляне вместе, а кто во главе, заставские не разобрали. Будут завтра к вечеру, а то и на день позже. По такой грязи загадывать пустое.

– Я за этим советом полдня скакал, между прочим, – проворчал я.

– Да неужто, – она поставила кубок. – Полдня скакал, на ночь глядя, по распутице… совет держать. Дмитрий Григорьевич, ты бы хоть врал складнее. Совет твой преспокойно ждал бы до завтра. А вот ты, стало быть, ждать не мог.

– Служба, – ехидным тоном ответил я. Моя игра была раскрыта, а планы достались противнику…

– Служба, – с издёвкой покачала она головой. – Усердие твоё отмечу особо… Поселят тебя в гостевой спальне. Той, где обычно.

И взгляд поверх кубка, с лукавой улыбкой. Она мне прямо намекала, что ждёт меня по тайному ходу у себя в спальне.

– Где обычно, – повторил я. – Добро.

– Ступай, устраивайся. И вот ещё что, Дмитрий Григорьевич… не засиживайся там за бумагами. Ты устал с дороги. Тебе нужно лечь пораньше.

– Смертельно устал, – подтвердил я. – Лягу.

* * *

Через час, когда Кремль затих, я взял свечу…

Стена в гостевой спальне отходила в сторону, если знать, куда давить. Узкий лаз, три десятка шагов в темноте, поворот. Вторая стена, уже её.

Мария Борисовна сидела у зеркала (начищенного медного листа) спиной ко мне, в одной сорочке, и расчёсывала волосы. Не слышать меня она не могла, камень по камню не шёлк. Но при этом не обернулась. Гребень шёл по волосам ровно, сверху вниз, не сбившись ни разу.

Распущенные волосы спадали ниже пояса. Днём такими их не видел никто, кроме сенных девушек. Ну и меня.

Я подошёл сзади и положил руки ей на плечи. Плечи под тонким полотном были тёплые. Я повёл большими пальцами вдоль шеи, размял. Мария Борисовна чуть откинула голову, замурлыкала.

Руки мои поехали ниже. Сорочка была тонкая, а под сорочкой не было ничего. Когда ладони легли ей на грудь, она повернулась на стуле, не вставая. Взяла меня за ворот рубахи, потянула к себе вниз и поцеловала. Неспешно, но, как бы правильно сказать… по-хозяйски. Из чего я сделал вывод, что Мария до сих пор не оставляла мысли показать кто главный. К слову, я не собирался эту иллюзию развеивать.

– Здравствуй, – шепнула она мне в губы.

– Здравствуй.

Я подхватил её под спину и колени, чтобы поднять. Не вышло… она упёрлась ладонью мне в грудь.

– Нет уж. Стой, где стоишь, – глаза у неё в свете свечи были весёлые. – В прошлый раз распоряжался ты, а нынче всё наоборот будет.

– Это как? – хмыкнул я.

Надо было видеть её наглую ухмылку в тот момент.

– Так вот, воевода московский, покоритель Новгорода и Казани, Сурский палач, гроза Орды, – она перечисляла мои титулы, и палец её шёл по её груди сверху вниз, не спеша. – Нынче вся эта грозная слава будет ублажать меня. Здесь. Вот на этом самом месте… где я тебя тогда, помнится…

– Помню, – оскалился я. – Решила показать, что ты княгиня?

– Молодец. Ты все понимаешь сам.

Несколько секунд мы смотрели друг другу в глаза. После чего я наклонился и поцеловал её. А потом всё-таки поднял её на руки.

– ЭЙ! – возмутилась она шёпотом.

– На кровати сделаю всё, что попросишь, – сказал я, неся её через спальню. – Всё то же самое и вдвое против того. Там нам… вернее тебе, Великая княгиня, будет удобнее.

– Тиран! Никакого почтения к княгине!

– Ни малейшего, – согласился я и опустил её на постель.

Волосы её рассыпались по подушке, тёмные на белом, и я запустил в них пальцы. Она прикрыла глаза.

Шнурок у ворота её сорочки развязался у меня в пальцах с первого раза. Свою рубаху я стянул через голову, не возясь с завязками. Мария Борисовна смотрела на меня снизу вверх и улыбалась… той улыбкой, которой на людях не улыбалась никогда. И положила руки на плечи, слегка надавливая вниз.

Дыхание у неё сбилось. Ладони её прошлись по моей голове, и были они совсем не княжеские… горячие и требовательные.

Опомнились мы нескоро. За слюдяным окном начинало сереть. Мария Борисовна лежала у меня на плече, водила пальцем по груди.

– Светает, – сказала она наконец. – Иди, пока девушки не поднялись.

– Гоняешь меня, как отрока.

– Гоняю, – она поцеловала меня в плечо. – А ты ходишь. Стало быть, обоим нравится… Ступай, Дима, и завтра приходи снова.

– Договорились.

Стену за собой я задвинул. Постель в гостевой спальне стояла нетронутая, гладкая. Я честно измял её и добрал до завтрака ещё пару часов сна.

* * *

Посольство вошло в Москву через два дня, ближе к полудню. Распутица украла у них ещё день, и я о том не жалел. Мы успели выслушать заставских, продумать встречу до мелочей и выспаться.

Смотреть сбежалось пол-Москвы. Люди Ратмира с утра держали проезд от ворот до самой площади, и толпа стояла плотно, по обе стороны.

Первыми в ворота везли не дары.

Тридцать возов шли шагом, по возу на гроб. Гробы были дубовые, крытые белым полотном, и на каждом полотне нашит крест. Их никто не прятал и рогожей не крыл. Везли первыми, открыто, и возчики шли подле колёс пешими, с непокрытыми головами.

Тела всех тридцати. Первое наше условие Венеция исполнила, и исполнила на виду у всей Москвы. Показывали, что каяться приехали всерьёз.

Я стоял на площади вместе со всеми и смотрел, как возы вкатываются один за другим. Тридцать наших парней… и домой они вернулись вот так.

За гробами тянулись возки посольства, крытые сукном, и вьючные лошади с поклажей. Обоз и вправду был немалый, заставские не соврали.

Варлаам со священством встретил гробы сам. Певчие завели вечную память, и площадь, набитая народом, стянула шапки. Бабы завыли где-то в задних рядах…

Тогда я и разглядел кардинала.

Он выбрался из возка, едва запели, и стоял в стороне от своих, простоволосый, склонив голову. Стоял всю литию, до конца, и никуда не спешил. Старик, глубокий старик… за шестьдесят, тяжёлый посох, красная мантия.

– «Как только его отправили сюда⁈» – пронеслась у меня мысль.

Когда отпели, он подошёл к Варлааму. Подошёл сам, первым… и первым же поклонился. Кардинал римский кланялся Московскому митрополиту посреди площади, при всём народе, и по лицу его не было видно, чтобы это его тяготило. Стоял он молча, ждал, пока первым заговорит Варлаам.

– Церковь русская гостю рада, – сказал Варлаам. – О вере, коли доведётся, говорить будем с любовью. А спорить, коли придётся… без злобы.

Кардинал ответил что-то по-гречески, и я не разобрал. Варлаам наклонил голову. Эти двое, похоже, поняли друг друга без толмача.

(От авторов: кардинал Гийом де Эстутевиль, он же приемник Виссариона Никейского, реальное лицо. Кто помнит, именно Виссарион был опорой Софьи в Риме. Виссарион был знаменитым учёным, дважды едва не избранным папой. Собранная им библиотека ляжет в основу библиотеки святого Марка в Венеции. В нашей истории именно Виссарион устроил брак Софьи Палеолог с Иваном III… здесь судьба Софьи, как мы знаем, сложилась иначе.

Гийом де Эстутевиль родился в 1403 году в Нормандии (Франция) в знатной семье, связанной с королевским домом. Получил докторскую степень по каноническому праву в Парижском университете. Был одним из самых богатых кардиналов своего времени. На свои средства расширял архиепископский дворец в Руане, восстанавливал Остию (в том числе стены цитадели и епископский дворец), ремонтировал Либерийскую базилику (Санта-Мария-Маджоре) и украшал другие римские храмы (церковь Святого Людовика Французского, Сант-Агостино). Во Фраскати построил подземный акведук.

Продолжал ли он дело Виссариона?

В реальной истории Виссарион Никейский был прежде всего гуманистом и активным сторонником унии (объединения католической и православной церквей). Он много сделал для продвижения этой идеи.

Гийом де Эстутевиль в этой конкретной миссии не был прямым продолжателем. Его деятельность лежала в других плоскостях: куриальная политика, церковное управление, дипломатические миссии, масштабное строительство и меценатство.)

Приём был в тронной палате, час спустя.

Двери распахнули, дьяк ударил посохом в пол. Иван сидел на престоле, Мария Борисовна по правую руку от него. Варлаам стоял у престола, на своём месте, я на своём, чуть ниже. Дума набилась по лавкам вся, до последнего – на такое посмотреть хотели все.

Послы вошли без оружия. Впереди шёл сухой старик лет за шестьдесят, с лицом как у моряка, такое же обветренное и смуглое. Такие лица в кабинетах не высиживают. Кардинал шёл на шаг позади него, опираясь на посох, и римская свита держалась за его спиной тихо.

Имя переднего дьяк огласил на всю палату. Пьетро Мочениго.

Имя это я знал по бумагам. То самое, что стояло в грамотах о восьми стволах, ушедших барону. Занятно… каяться Венеция прислала не постороннего человека, а того, через кого грешила.

– Светлейшая Республика прислала меня не торговать, – заговорил он через толмача. – Прежде всякого торга скажу то, что велено сказать. На земле Республики с вашими людьми случилось зло, и вина за то зло лежит на нас, ибо гость свят, а мы гостей не уберегли. Тела ваших сынов мы привезли сами, с той честью, какую могли им дать. Об остальном дозвольте говорить в свой час… Скажу и ещё одно. Дож Кристофоро Моро призван Господом ещё в ноябре. Ныне Республикой правит дож Никколо Трон, его словом и словом Сената я говорю, и слово это будет твёрдо.

(От авторов: Пьетро Мочениго реальное лицо, один из славнейших флотоводцев Венеции, капитан-генерал моря в войне с османами. В нашей истории он сам станет дожем в 1474 году. Никколо Трон правил Республикой с 1471 по 1473 год, сменив Кристофоро Моро, умершего в ноябре 1471-го.)

Потом вперёд вышел кардинал.

– Святейший отец Павел, епископ Рима, шлёт Великому князю Московскому и матери его благословение и привет, – переводил книжник. – Святейший отец наслышан о земле русской, о вере её и о победах её, и давно желает, чтобы между Римом и Москвою легла дорога… не для одних купцов. Я стар, путь мой был долог. Но я рад, что глаза мои увидели этот город. О делах же говорить станем, когда будет на то воля государя. Я умею ждать… в мои годы это последнее, что человек ещё умеет хорошо.

По лавкам сдержанно хмыкнули.

– «Ох, не зря Рим прислал именно этого старика», – пронеслась у меня мысль.

Иван выслушал обоих не шелохнувшись. Ответил коротко.

– Москва гостям рада. За честь, с которой привезли вы наших людей, спасибо.

После этого заговорила Мария Борисовна.

– Великий князь слово ваше слышал, и я его слышала, – голос её шёл по палате ровно, до дальних лавок. – Скорбь ваша принята. Сынов наших мы взяли из ваших рук, дальше о них позаботится земля, которая их родила. И худом мы вашей чести не помянем, ибо везли вы их с честью. Слово дожа и слово святейшего отца выслушано со вниманием. Отдохните с дороги, а князь объявит вам свою волю.

Дальше пошли дары.

Ивану поднесли кубок синего стекла в золотой оправе, работы муранских мастеров. Князь держал лицо, но кубок к свету всё-таки повернул. Марии Борисовне поднесли ларец, а в ларце чаши из фарфора, да бархат, да пряности (шафран с перцем, судя по духу на всю палату).

– «Блин, на фарфоре тоже можно немало денег поднять! – подумал я. Вспомнить бы как его получали… Вроде, глина? Или из костей?..»

Я решил, что обязательно попробую вспомнить как его получали и, если получится, налажу его производство.

Тем временем Варлааму дар подносил сам кардинал. Книга – Евангелие греческого письма, в окладе, по листам золото и краски.

– От святейшего отца, – сказал Гийом через книжника.

Варлаам перекрестился и поклонился. В меру поклонился, как гостю. Но от души, это было видно.

А потом Мочениго повернулся ко мне.

– Воеводе московскому, – огласил толмач, – Республика подносит особый дар.

Двое из свиты внесли и раскрыли передо мной ларь. Панцирь миланской работы, воронёный, с золотой насечкой по краю, к нему наручи и латные рукавицы. Я провёл пальцем по кромке нагрудника, щёлкнул по нему костяшкой. Сталь отозвалась чисто. Работа была отличная. Миланцы своё дело знали.

– Добрая работа, – вслух сказал я. – Спасибо Республике.

Мочениго поклонился мне отдельно, на что я чуть склонил голову, как того требовал этикет.

Мария Борисовна чуть повернула голову к сыну. Могла бы и не поворачивать… Иван ждал этого часа с самого утра.

– Посольство ваше примем через три дня, – объявил он звонко. – Тогда все ваши слова выслушаем и на все дадим ответ. А до той поры отдыхайте с дороги и ни в чём отказа не знайте. Москва гостям рада.

Мочениго поклонился престолу. Кардинал склонил голову следом, и мне почудилось, что три дня его ничуть не огорчили.

Гости двинулись к дверям. Мария Борисовна, не поворачивая головы, обронила вполголоса, для меня одного.

– Три дня, Дмитрий Григорьевич. С кого начнёшь?

– С того, кто умнее, – так же тихо сказал я. – С кардинала.

Глава 12

– Рыбу подашь волжскую, уху и пироги, а вино фряжское, – сказал я ключнику. – И свечей не жалей. Не тот гость, чтобы воск жалеть.

Ужин я назначил в малой палате и тянуть с этой встречей не стал. К слову, кардинал на приглашение отозвался сразу.

Варлаам пришёл первым, со своим книжником, который был взят в качестве переводчика.

– С чего он начнёт, как думаешь? – спросил я Варлаама.

– С веры не начнёт, – ответил тот. – Начнёт с войны. А веру приплетёт после, к войне… так у них заведено. Ты, Дмитрий Григорьевич, в догматы не лезь. На то я здесь.

– Договорились.

Кардинал прибыл точно к сроку. Посох его стучал по переходу издалека. Шёл он медленно, но сам, под руки взять себя не дал. С ним пришёл свой толмач, монах помоложе, только тот за весь вечер сказал едва десяток слов. Сидел, слушал, как переводит наш книжник, и кивал.

Сели без чинов. Ел старик мало. Уха, хлеб, вино пополам с водой. Зато смотрел много. На образа, на слюду в окнах, на мои руки.

Я тем временем крутил в пальцах нож для сыра. Поймал себя на этом, положил. Через минуту нож снова оказался у меня в руке.

– Я стар, – заговорил кардинал, когда унесли первую перемену. – На долгие подступы Господь мне лет уже не отпустит, потому скажу прямо, а ты прости старику прямоту. Рим хочет союза. Не торга и не приязни на словах… союза христианских государей против турка. Султан сидит в Константинополе двадцатый год. Каждый год сила его растёт, а наша тает. И вот Рим смотрит на восход и видит Москву. Москва взяла Казань. Такую силу нельзя больше не замечать, и Рим её замечает.

Книжник переводил, и кардинал терпеливо ждал и ни разу не перебил.

– Дело это начинал не я, – добавил он. – Брат мой Виссарион, грек из Никеи, положил на него жизнь. Вот я и довожу за него.

Я слушал и держал лицо. Весной от меня в Кафу уйдёт обоз. Тридцать стволов и четыреста бочек пороха, тому самому турку. Кардиналу об этой сделке знать не полагалось.

– Москва воюет с тем, кто приходит на её землю, – ответил я. – Орда приходила… и где теперь Орда? А турок на нашу землю не приходил.

– Пока не приходил, – поправил кардинал. – Это «пока» я слышу от всех государей, сын мой. От польского, от венгерского, от немецких. У каждого турок «пока» не пришёл. Только он и не придёт ко всем разом. Он ходит по очереди.

– Союз это слово, – сказал я. – А что за словом? Войско Рим не пришлёт, ему до нас год пути. Деньги? Мастера? Дорога для купцов?

– Признание, – ответил он, не задумавшись. – Дорога в италийские земли для ваших купцов и ваших людей учёных. Мастера, каких попросите и каких удастся уговорить. И ещё то, чего не купишь ни за какое серебро. Когда Рим называет войну святой, деньги на неё находятся у всех.

В этот момент заговорил Варлаам, давая мне осмыслить слова кардинала.

– О вере спорить станем, владыко?

– Не станем, – кардинал качнул головой. – На споры о догматах у Рима есть люди моложе и злее меня. Я приехал не переспорить вас. Я приехал поглядеть, можно ли с вами стоять в одном строю… это дело иное.

– Иное, – согласился Варлаам. – Только строй у нас с вами бывал и встречный.

Кардинал выслушал перевод и не стал делать вид, что не понял. Наоборот, сам повернул туда, куда Варлаам лишь показал.

– Скажи мне, владыко. Есть у русской церкви святые воины? Не мученики… воины.

– Есть, – сказал Варлаам. – Князь Александр, прозванием Невский. Свеев побил на Неве, а немецких рыцарей на льду Чудского озера. Чтим его заступником земли русской.

Книжник перевёл. Кардинал помолчал, долго, я успел заново разлить вино.

– Я знаю, кто были те рыцари, – задумчиво сказал он. – Они шли с крестом на плащах и с благословением Рима. У нас тот поход звался крестовым, как походы за Гроб Господень. Их посылали на вас, как на неверных.

В палате стало тихо. Книжник глядел на Варлаама и ждал, переводить ли дальше. Кардинал ждать не стал, продолжил.

– Церковь ошибалась, – сказал он. – Не раз и не два. Кто скажет тебе, что Рим не ошибался никогда, тот льстец либо глупец. Мы слали рыцарей на христиан… на таких, как твой князь Александр. Это было, и я не стану говорить, что того не было. Но ответь мне, воевода. Если сосед когда-то приходил к тебе с топором, а нынче занялось (пожар) у обоих, будешь топор поминать или воду таскать?

– Смотря кто поджёг, – сказал я.

Варлаам хмыкнул в бороду. Кардинал дослушал перевод, покивал, и глаза у него потеплели.

– Хороший ответ. Честный. Так про Невского и те годы, то согласись, что поджёг не я и не ты. Вот только из-за ошибок прошлых правителей, гореть будет у обоих.

Я невесело усмехнулся про себя. Двести лет назад Рим слал на нас рыцарей, теперь зовёт в один строй против турка. А я при этом торгую с тем самым турком порохом.

Вскоре Варлаам поднялся. На прощание он сказал кардиналу через книжника.

– За прямоту спасибо. Редкий гость поминает свои грехи прежде чужих. О вере говорить будем ещё, а пока я вас покину.

Он перекрестился на образа и вышел. Книжник остался при мне.

Кардинал проводил владыку взглядом, отпил вина и повертел кубок в пальцах.

– Раз владыка ушёл, поговорим о мирском, – сказал он. – Рим умеет не только звать на войну. Рим умеет и венчать. Двести лет назад папа венчал королевским венцом Даниила, князя галицкого. Rex Russiae… король Руси. Память у Рима длинная, сын мой, и венец тот из неё не ушёл. Была бы на то воля Московского государя, разговор о венце не был бы пустым.

Вот он, крючок. Сверху лесть, снизу ошейник. Венец из папских рук, это присяга папе, а через присягу…

– Даниилу тот венец от Орды не помог, помнится, – сказал я.

– Не помог, – легко согласился старик. – Рим обещал ему крестовый поход и не собрал его. Я же говорил, мы ошибались.

– Венцы не моё поле. У князя есть мать. Есть митрополит. Им о таком и думать, а моё дело о войске думать.

– Мне говорили, что в Москве всякое дело твоё, – заметил кардинал.

– Врут, – усмехнувшись ответил я. Он прекрасно понял, что я лукавлю, и улыбнулся в седую бороду, но спорить не стал.

Дальше старик ушёл в сторону, к постройкам. Расспрашивал из чего кладём стены, почём у нас кирпич и известь, где берём мастеров. Оказалось, он сам строил полжизни. Дворец в Руане, стены в Остии, водовод во Фраскати. В водовод я вцепился и расспрашивал подробно, так что на четверть часа мы забыли про турка и про венцы. Книжник взмок, переводя про подземные трубы и уклоны.

– «Ай да, прелат! Нам бы в думу пару таких», – подумал я.

А потом кардинал, не меняя голоса, вернулся к делу. Только зашёл с другого края.

– Дай Бог памяти, год, а может, два Москва казнила на площади двух князей крови. Дядьёв твоего князя. А прежде того убили жену московского воеводы… твою жену, сын мой. И митрополит ваш в тот же год умер, и старая княгиня. Много смертей для одного года. Вести до Рима идут долго, но доходят.

Я взял кубок и отпил.

– Была измена, – сказал я. – Виновных судили при народе и вину огласили с помоста. Дело закрыто. Ворошить его я не стану… ни для Рима, ни для кого.

– Я здесь не судья, – кардинал поднял ладонь. – И спросил не затем, чтобы бередить рану. Я хотел, чтобы ты знал. У Рима есть уши и в Москве. Пусть это тебя не обижает, уши есть у всякого, у кого есть золото.

– Я запомню, – сказал я.

И правда запомню.

– Раз уж речь об ушах, – продолжал кардинал, – скажу, что они слышат в германских землях. Ходит там по рукам книга. Писал её человек, которого ты знаешь – барон Вальдбранд. Учит он, что кровь бывает чистая и нечистая. Что есть народ, избранный по крови, а прочие народы… глина у него под ногами.

– Слышал про ту книгу, – сказал я. – И что Рим?

– Рим молчит, – кардинал пожевал губами. – Потому скажу не за Рим, а за себя. Все люди вышли от Адама. Все… князь и раб, грек и скиф. У души нет породы. Есть грехи и есть добродетели, иного деления Господь не завёл. Избранных по крови выдумали язычники, у тех и боги были породистые, как псы. Христианину так думать нельзя. Это не учение. Это ересь… ересь гордыни, старая, как вавилонская башня.

Книжник переводил медленно и под конец перекрестился.

Пока я не понял, почему кардинал заговорил о нём, поэтому решил слегка форсировать события

– А про самого барона что Рим знает? – спросил я.

– Меньше, чем хотел бы. Победитель при Кэлугэрень. Зять герцога Альбрехта. Человек из ниоткуда. Рим таких не любит, но пока терпит. Такие часто ломают себе шею сами, надо лишь уметь ждать.

– «Это что, намёк⁈» – пронеслась у меня мысль.

– К слову о герцоге, – сказал я. – Говорят, летом его венчают императором.

– Венчают, – кардинал даже не запнулся. – Летом, в Риме, и тайны в том нет. Святейший отец дал слово и поставил условия.

– Условие о браках тоже читано?

– А ты осведомлён, – он поглядел на меня с любопытством. – Да, тоже. Браки, что меняют наследование венцов, впредь не заключаются без слова Рима.

– Странно выходит, – сказал я. – Барона Рим не любит, а тестя его венчает.

– Ничего странного. Венец герцогу это узда на герцога. Кого Рим венчал, того Рим может и отлучить… Мы венчаем не из любви, сын мой. Это политика. Сам должен понимать, что по любви венчают на другом торжестве.

– Кстати о браках, – кардинал отпил воды. – Есть новость, что будет любопытна Москве, раз уж вы с бароном не в приязни. Валашский воевода женится. Влад… тот, кого зовут Дракулой. Берёт венгерку, Юстину Силадьи, из родни короля Матьяша. По матери его, Эржебет, они одного гнезда. Понимаешь, что это значит?

Я усмехнулся. Кардинал вначале намекнул про барона, потом приоткрыл информацию о нём, а сейчас прямо говорит о неприязни. Кажется, тот факт, что я пытался убить его через турков, Рим знает. Это было единственное объяснение.

Немного подумав над словами кардинала, я произнёс.

– Понимаю. Кто женат на родне короля, тот при короле и состоит, – сказал я, но на самом деле считал иначе. И, как оказалось, взгляды с кардиналом на готовящуюся свадьбу у нас расходятся.

– Именно, – сказал кардинал. – Матьяш привязывает воеводу к венгерскому венцу, а не к германскому зятю герцога.

– «ИДИОТЫ! – хотел воскликнуть я, но сдержался. – Этот брак поможет Цепешу занять престол! И я уверен, что без Гюнтера здесь не обошлось».

Вот только я не понимал, почему Рим этого не видит? Или видит… и кардинал всё это мне говорит, чтобы проверить меня?

(От авторов: Юстина (Илона) Силадьи реальное лицо, родственница венгерского короля Матьяша Корвина по линии его матери Эржебет Силадьи. В реальной истории Влад III обвенчался с ней после долгих лет венгерского плена, и брак этот действительно накрепко привязал воеводу к венгерской короне.)

– Спасибо за стол и за беседу, – вдруг сказал кардинал. – Ты слушаешь лучше, чем говоришь, воевода. В наши дни это редкость… особенно среди тех, кому есть что сказать.

– «Снова намёк», – усмехнулся я. Рим прислал очень умного и хитрого человека.

– Ответ на всё будет через три дня, как князь объявил, – кивнув сказал я. – Но вечер этот я не потратил зря. Спасибо, владыко.

– И я не потратил. Три дня… Я говорил уже на площади. Я умею ждать. В мои годы это последнее, что человек ещё умеет хорошо. А я, на беду моих недругов, и смолоду умел.

Я проводил его до возка. Двор развезло, служки совались к старику под локти, но он отвёл их посохом и дошёл сам.

* * *

Мочениго явился наутро, раньше уговорённого часа. Я успел умыться, просмотреть вчерашние грамоты и черкнуть две строки Ощере, чтобы к полудню был у княгини и прихватил счёты.

Принимал я его в той же малой палате. Пришёл он с одним толмачом, без свиты, поклонился по-солдатски и сел, куда указали.

– Панцирь пришёлся? – спросил он вдруг через толмача.

– Панцирь добрый, – ответил я. – Наручи широковаты в запястье, но это подгонят.

– Скажи меру моим людям. С посольством ехал миланец, что его ковал. Подгонит за день.

– Скажу. А теперь к делу, мессер Пьетро. Разговор наш будет короче вчерашнего… но дороже.

Про восемь стволов, ушедших барону, я не сказал ни слова. И он не сказал. Как говорится, кто старое помянет, тому глаз вон.

– Условия Москвы ты знаешь, – начал я. – Виновных в пожаре выдать головой. Вира по сто рублей за каждого из тридцати и мастера. Торговля вернётся, когда исполнено будет всё.

– По вире Сенат спорить не станет, – сказал Мочениго. – Это огласим на приёме, при князе, как положено. Виновных мы ищем, но на данный момент у меня нет хороший вестей. – Я и так понимал, что они ничего не смогут раскопать. Потому как слишком много времени прошло.

– Допустим. И что же может предложить Венеция?

– Поговорим за мастеров… чтобы не торговаться при всей вашей Думе.

– Слушаю.

– Корабельных ты просил четверых. Республика даёт пять. С Арсенала, из лучших, каких Сенат согласился отпустить. С семьями, с инструментом, на десять лет службы. Это первое.

– «Когда венецианец даёт больше, чем просили, значит, сейчас будет отнимать», – подумал я.

– Что они умеют? – спросил я вслух. – Галеры? Или круглые суда тоже?

– Двое с галерного двора. Двое ставили круглые суда, из тех, что ходят во Фландрию. Пятый мастер над снастью и рангоутом. Порознь они половина цены, вместе… вместе они верфь.

– А второе? – спросил я.

– Второго не будет, – серьёзным тоном сказал он. – Стекольщиков с Мурано ты не получишь. Ни одного и ни за какие деньги. И прошу, не торгуйся, этот торг пуст. Секрет стекла принадлежит Республике. Мастер, увёзший его за море, для Венеции преступник хуже убийцы. Таких ищут по всем землям и находят, а семьи их дома сидят. Сенат не дал мне права даже говорить об этом. Я и не говорю… я объясняю тебе, почему молчу.

(От авторов: чистая правда. Ещё с конца XIII века Венеция свела всех своих стекловаров на остров Мурано и запретила им покидать пределы Республики. Мастера жили в почёте и достатке… и под вечным надзором. За беглецами охотились по всей Европе, и рука у венецианского Совета была длинной.)

Я слушал и внутренне усмехался. Своим стекловарам в Александрийске я пообещал за болтовню виселицу за воротами. Выходит, мыслим мы с Сенатом схоже. Республика бережёт свой секрет, поберегу и я свой. Про то, что первый мой кувшин уже вышел из отжига, Мочениго знать не следовало.