Текст книги "Рассвет русского царства. Книга 14 (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

Соавторы: Тимофей Грехов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 14 страниц)

Разбудила нас Нува.

Вошла без стука и тронула меня за плечо.

– Светает, – тихо сказала она. – Скоро дом поднимется. Вставать надо… никто не должен знать.

Мария Борисовна, не открывая глаз, спросила в подушку.

– Она умеет держать язык за зубами?

– Лучше всех в этом доме, – сказал я.

– Я ничего не видела, – тут же сказала Нува. – Я и сейчас ничего не вижу.

– Годится, – Мария Борисовна села и стала одеваться. Сама, быстро, без единой постельницы, и выходило у неё ловчее, чем я ждал. У двери она обернулась.

– Нынче ночью придёшь сам. Не придёшь… я за себя не отвечаю.

– Приду.

– То-то же.

– И запомни на будущее, – она уже держалась за скобу. – Днём я тебе княгиня и регентша. Днём мы будем ругаться про казну, про бояр, про стекло твоё, и это правильно, так и надо. А ночью я не княгиня. Ночью я твоя, и больше ничья, и дел за этот порог не носи. Вчера я смешала одно с другим… больше не стану.

После чего дверь за ней прикрылась.

На разминку я вышел, когда солнце едва показалось над стеной.

Ива была во дворе раньше меня и била с тридцати шагов в соломенный щит, стрела к стреле. Потом подтянулись дружинные, и пошёл обычный утренний круг.

Митрия поставили с молодым дружинником из зимнего набора. На деревянных саблях Митрий победил его за три схода и даже не запыхался.

– Растёт, – сказал Богдан. – Григорий Осипович школу сильную дал.

Потом взялись за меня. Богдан выставил троих разом, из старых, что со мной ещё под Казань ходили.

– Не жалеть его, – напутствовал он. – Воевода жалости не любит.

Первого я разменял быстро, подловив на замахе и выбив саблю под локоть. Двое оставшихся встали грамотно, с двух сторон, и погнали меня по кругу, не давая развернуться. Один раз я пропустил по рёбрам так, что дыхание сбилось, второй удар принял на щит вскользь. Выручила подножка, о которой в этом веке ещё не слышали… второй сел в пыль, а третьего я достал сверху, пока он на это смотрел. Победил я. Но дыхание сбил, да и по рёбрам пропустил… думаю вскоре там нальётся здоровенный синяк.

Отдышаться мне не дали.

Закричали у старой конюшни. Я обернулся и увидел Ильдара с Митрием. Деревянные сабли валялись в пыли, щиты там же, а эти двое катались по земле и дрались уже врукопашную… всерьёз.

Пока я добежал, Митрий был сверху и бил. У Ильдара были разбиты нос и губы, кровь ползла по подбородку.

Я вклинился между ними, сгрёб Ильдара за ворот и закрыл собой от Митрия.

– Назад! – рявкнул я.

Митрий встал. Грудь у него ходила, кулаки не разжимались.

– Что случилось? Ну⁈

Оба молчали. Митрий смотрел в землю, Ильдар размазывал кровь рукавом.

– Виноват, воевода, – выдавил наконец Митрий. – Наказывай.

– В чём виноват?

Он сжал зубы и снова уставился в землю.

На крыльцо вышел Иван Иванович. Кровь на Ильдаре он увидел раньше, чем я успел открыть рот.

– ВЗЯТЬ ЕГО! – крикнул он страже и ткнул пальцем в Митрия. – В железо!

Двое кремлёвских шагнули от крыльца.

– А НУ ВСЕМ ЗАСТЫТЬ НА МЕСТЕ!

Крикнул это я в полный голос и двор застыл. Стража застыла. И только тогда до меня дошло, что я сделал. Я перечил Великому князю… в голос, при страже, при дружине, при дворне. И пусть это была моя стража, мои люди, но такое серьёзное попрание авторитета Великого князя на людях было недопустимо.

Я выдохнул и поклонился в пояс.

– Прости, Великий князь.

Иван нахмурился, кивнул, после чего я выпрямился.

– Почему перечить стал? – спросил Иван.

– Драка была на кругу, куда оба вышли сами. – Я сделал паузу. – Я тебе, княже, рассказывал про порядки курмышские.

Иван засопел. Смотрел на Ильдарову кровь, на Митрия, снова на кровь. Ох как ему хотелось железа.

– А Ильдару нос кто вправит?

– Я и вправлю, – ответил я.

Стража вернулась к крыльцу. Я поймал Богдана за плечо и сказал тихо, в самое ухо.

– Митрия в старую казарму. Не в поруб… в казарму. Дверь прикрой, и у двери поставь кого посмирнее. Так, для вида.

– Понял, – сказал Богдан.

– Ива!

Подошла резко притихшая сестра.

– К княгине. Доложи, что случилось, как было, без прикрас. Бегом.

– А Митрий? Его же не… – она осеклась и прижала ладонь ко рту.

– Бегом, я сказал.

Она кивнула и убежала.

А я повёл Ильдара в лекарскую избу, приводить лицо в порядок. Усадил на лавку, задрал подбородок. Нос был свёрнут набок, и я взялся двумя пальцами.

– Терпи.

Хрустнуло. Ильдар зашипел, но не дёрнулся. Я приложил холодную тряпицу и сел напротив.

– Теперь рассказывай.

Но он молчал. Держал тряпицу и смотрел мимо меня.

– Ильдар, мы вроде с тобой всегда находили общий язык. Я твоей сестре роды помогал принимать. Отцу помог возвыситься. Не совершай вещей, из-за которых можешь пожалеть не только ты, но и те, кто тебе дорог.

Он опустил тряпицу. Под глазами уже наливалось синим.

– Ива, – сказал он и замолчал.

Я ждал.

– Вчера она весь день с Митрием проговорила. Он рассказывает, она смеётся. Я рядом стою… и меня словно не замечает.

– И ты надел кольчугу.

– Надел, – сказал он в пол. – И позвал его на круг. Думал, проучу наглеца. Он же холоп вчерашний… я так и сказал.

Он потрогал нос под тряпицей и поморщился.

– Да, уж… – сказал я. Зашёл Федор, и я передал пациента ему, сам же направился к Марии Борисовне.

– «Маленькие детки – маленькие бедки», – подумал я, вот только дети уже не совсем маленькие. А их дрязги могут вылиться в куда большие проблемы, чем они сами подозревают.

Глава 18

К княгине я поднялся сразу, как только вышел из лекарской избы.

Она сидела у окна, за столиком с дорожными грамотами, водя чистым пером между строчками.

– Ива мне уже доложила, – сказала Мария вместо приветствия. – Сбивчиво и заступаясь за обоих разом. – Она усмехнулась. – Умная девочка, понимает, кто принимать решение в праве. – Отложив перо она продолжила. – Теперь я хочу услышать твоё видение событий, и с самого начала.

Присев напротив, я начал рассказ. Но не с сегодняшних событий, а со стрельбища, где подростки находились вчерашним вечером, и где Митрий веселил молодёжь. И где Ильдар приревновал Иву к нему. Потом про утро и про круг. Про оскорбление, хоть и правдивое… про «холопа вчерашнего». Себя я тоже не выгораживал… и поведал о том, как рявкнул на весь двор при страже, тем самым оспорив приказ Великого князя.

Мария выслушала молча. Ни разу не перебила, только щурилась, когда переключался от темы к теме.

– И в чём ты увидел беду? – спросила она, когда я замолчал. – Мальчишки подрались из-за девки. Обычное дело, у моего отца на дворе такое случалось каждую седмицу. Вели своему Митрию отвесить с десяток плетей, чтобы впредь помнил, на кого руку поднимает. И делу конец.

– Плетей, – недовольным тоном повторил я.

– Плетей, – подтвердила она и снова взялась за перо, показывая, что вопрос для неё решён. – Не на плаху же его тащить. Я же не зверь, Дмитрий.

– Он воин, Маша, а не холоп.

Перо опять легло на подставку.

– И что с того?

– А то, что воина секут за дело. За сон на карауле, за грабёж, за ослушание в бою. Митрий вышел на круг, куда его позвали. Позвали при людях, обозвав холопом. Не выйти он не мог, его бы после этого в дружине перестали за человека держать. А что Ильдар болен ревностью… в этом Митриевой вины нет. У Ильдара своя голова на плечах есть.

– Взять его велел мой сын, – голос Марии поднялся на полтона, – Великий князь. А ты перечил ему во дворе, при всех. Теперь хочешь, чтобы и я приказ Ивана в пыль растёрла? – Она сделал паузу. – Чтобы я попрала честь своего сына? Нет, Дмитрий, кто-то должен быть наказан. И Митрий подходит для этого лучше всех.

– Нет.

– Ты решил со мной спорить? Перечить моей воле?

Мне так и хотелось спросить: «А что, если так?». Прямо вот вертелось на языке. Но утром я уже наговорил лишнего при князе, и второй раз топтаться по границе между личным и государевым было нельзя.

Чтобы успокоиться, я сосчитал про себя до пяти и сел на лавку напротив.

– Маша, вот об этом я и говорю, – надо было менять тему. Так сказать, заговорить её.

– О чём – «об этом»?

– О том, что ты сейчас делаешь. Разбора не было. Вины за Митрием нет, а наказание уже назначено… десяток плетей, потому что так удобнее, и потому что один из драчунов дорог твоему сыну. – Я не стал упоминать, что Ильдар сын мурзы и племянник княгини Шуйской. Мне это было просто невыгодно. – Скажи мне, чем это отличается от боярского суда? Боярин у себя в вотчине так же машет рукой – этого выпороть, того простить. По настроению или по родству, не суть важна… просто по тому, кто ему с утра под руку попался.

Она выпрямилась. Медленно, как выпрямляется человек, которому за шиворот попал снег.

– Ты меня сейчас с кем сравнил, Дмитрий Григорьевич?

– С боярской вольницей, – глаза в глаза сказал я. – С той самой, которую мы с тобой третий год к ногтю прижимаем. Они ведь чем живут? Тем, что закон для них не писан. Что можно холопа запороть, соседскую межу перепахать, купца на дороге тряхнуть… и ничего не будет, потому что своя рука – владыка. А потом ты садишься у окна и назначаешь плети без суда. Одним словом, как они.

Щёки у неё пошли пятнами. Я знал этот признак и знал, что сейчас будет либо крик, либо кружка в мою голову…

– Да как ты…

– Погоди, – я поднял ладонь и сам сбавил тон. – Погоди, Маша. Я не тебя обидеть хочу. Я хочу, чтобы ты услышала одну вещь, которую я давно ношу в голове и никак не доношу. Дай мне сказать до конца, а потом ругайся сколько влезет.

Она, прищурившись, прошипела.

– Го-во-ри!

– Закон, – начал я, – должен быть один для всех. От пахаря до боярина. Понимаешь, о чём я? Сейчас на Руси законов столько, сколько сильных людей. У каждого боярина свой, у каждого монастыря свой, у наместника свой, и все они разные. За одну и ту же вину смерда вешают, сына боярского журят, а с князя вообще никто спросить не смеет. И пока это так, каждый сильный человек в державе знает… ГЛАВНОЕ подняться повыше, а там уже никакой закон тебя не достанет. Отсюда у нас и вольница, Маша, и заговоры отсюда же. Я не пытаюсь сказать, что все они плохие… просто всякий из них с малолетства усвоил простую науку – своим всё сойдёт с рук, надо только вовремя оказаться среди своих.

– И что же ты предлагаешь? – гнев с её лица ушёл, остался прищур. – Боярина за кражу сечь на площади рядом с холопом?

– За воровство курицы нет, конечно. Пусть за неё всякий судит по своему обычаю, – ответил я, хотя, конечно, хотелось равенства и в этом вопросе. Вот только не стоит забывать, что на дворе 15 век. И слово «равенство» здесь не имело справедливой трактовки. И понимал, что за мелкое воровство судить знать ещё не скоро будут. – Я про тяжкие грехи говорю… такие как убийство, измена князю, разбой, поджог. Вот тут спрос должен быть одинаковый и для князя, и для последнего бобыля, и шуба на плечах в этот счёт не должна идти.

– Неслыханное ты говоришь.

– На мой взгляд, ВЕРНОЕ, – выделил я интонацией слово. – Ты вспомни, что попы с малых лет твердят. Человек является на свет голым и ничьим, и душа смерда с душой князя перед Господом одной цены, за обе Христос платил одинаково, на одном кресте, в один день. Отчего же тогда кровь этих душ у нас идёт по разной цене? За убитого смерда вира в рубль, за убитого боярина казнь и родовая война на два поколения. Такой разницы Господь нигде не писал, её выдумали люди, и выдумали как раз те из них, что посильнее.

– Ты богословом заделался, Дмитрий? – она попыталась усмехнуться, но усмешка получилась кривой.

– Я тебе, как лекарь говорю? Я людей резал и зашивал, – я сделал паузу. – Изнутри, Маша, все одинаковые. Кровь, кости, нутро… разница вся в том, в какой семье родиться человеку было дано.

Молчала она долго. Я же в свою очередь не торопил.

– Опасные речи ты ведёшь, Дмитрий, – сказала она наконец. – Знаешь ведь, что опасные. Скажи ты такое на Думе и назавтра против нас поднимутся все боярские рода. Поодиночке их давить можно сколько угодно, покуда каждый тешит себя надеждой, что уж его-то беда обойдёт стороной. А ты хочешь объявить им всем сразу, что они ровня мужику с сохой.

– Я не предлагаю говорить это на Думе.

– Уже хорошо, – она усмехнулась. – Тогда слушай, что я тебе скажу. Думу боярскую я укорочу, тут мы с тобой заодно, и ты это знаешь не хуже меня. Кормления урежу, а суды наместничьи со временем подведу под казну, дай только срок да повод. Но приравнять князя к смерду я не дам, это уже перебор. Княжество стоит на порядке, где всякий сидит на своём месте от самого рождения… одному дано повелевать, другому пахать. Покуда это помнят, в земле мир.

Я выслушал её до конца и спорить не стал.

Возражений у меня набралось много. Только видно было, что рано. Для такого разговора надо ещё расти лет десять… ей, мне, всему княжеству, и никакими словами эти десять лет не перескочишь. Мысли подобного рода не втолковывают за один вечер, их подкладывают помалу, по одной, как дрова в печь, чтобы горело ровно и не задохнулось.

Главное было в другом. Она не вспылила. Дослушала до конца и ответила, по существу, как отвечают равному.

(От авторов: единый суд для всех сословий – идея, до которой Европа доживёт лишь к концу XVIII века, а всерьёз воплотит и того позже. Судебник Ивана III 1497 года впервые свёл русское право в общий свод, но наказание в нём прямо зависело от чина: за одно и то же дело холопу полагалась смерть, а сыну боярскому – штраф и поручительство. Слова Дмитрия для XV века звучали не смело, а безумно.)

Я пересел к ней и обнял за поясницу. Мария не отстранилась, но и не повернулась, сидела и смотрела перед собой в стену.

У нас было время подумать о сказанном. И буду честен сам с собой – я прекрасно понимал, что даёт мне постель. Начав с ней спать, я получил ход к её решениям, и мысли в её голову теперь можно было заносить тихо, по одной, без свидетелей. Расчётливо спросите вы? ДА! Так и есть, я спорить не стану.

Меня можно было бы назвать корыстной сволочью… если бы не одно обстоятельство. Мария была мне дорога. По-настоящему, без всякой пользы. Мне нравилось, как она думает, как ругается, как старается в постели, и смотрит на меня. Она нравилась мне вся. А когда расчёт и сердце показывают в одну сторону, спорить с ними обоими глупо.

Она наконец повернула голову. Мы посмотрели друг другу в глаза, и я потянулся к её губам.

Дверь тихонько отворилась.

– Ой… – на пороге стояла Олена с полотенцами в охапке. – Простите меня, я думала, здесь никого нет.

И убралась так быстро, что полотенца едва не остались в воздухе.

Мария некоторое время смотрела на закрывшуюся дверь. Потом перевела взгляд на меня. Взгляд её при этом менялся медленно и не в лучшую сторону.

– Вот уж не думала, – сказала она, – что когда-нибудь стану делить мужа (в контексте – мужчину) со служанкой.

– Маша, не начинай этот разговор.

Я поцеловал её в кончик носа и добавил.

– Ибо носик твой тоже в пушку.

Про Глеба вслух можно было не говорить. Она поняла с полуслова, по тому, как дёрнулся уголок рта. Я ждал вспышки, готовился ловить руку… а она вместо этого опустила плечи и выдохнула.

– Я это помню, – тихо сказала она. – Каждый день помню, не беспокойся. И только это… это и то, что она моего сына из огня вынесла… не даёт мне протянуть к ТВОЕЙ Олене руки и отослать её в монастырь. В самый дальний, какой на карте сыщется.

Мне так и хотелось напомнить ей, о чём я тут распинался последний час. Про закон, который один для всех, и про наказания без вины. Случай был лучше не придумаешь… будто сам прямо в руки шёл.

Но я не стал этого делать.

Мы немного посидели молча. Ладонь моя так и лежала у неё на пояснице, и убирать её никто не требовал.

– Так что ты будешь делать с Митрием? – спросила она уже другим голосом, деловым.

Я недолго подумал.

– Оставь мне их. Всех троих… Ильдара и Ивана тоже.

– Зачем?

– Начнём с Митрия. Он хороший человек, Маша. Не в том смысле, что смирный… смирного я бы к своим детям на сто шагов не подпустил. Ты знаешь, кто он?

– Дружинник твой. Из выкупленных.

– Из выкупленных, – кивнул я. – Мальчишкой брод мне показал под Девичьем полем. Потом, когда в Москве убивали Алёну… – горло на этом имени по-прежнему сжимало. – Когда штурмовали моё подворье, Митрий был там. Из трёх десятков защитников в живых осталось девять. Он рвался стоять до конца, его силой уволокли, потому что Глав рассудил правильно… детей спасать важнее, чем красиво умереть. И потом, когда мои дети лесами да просёлками пробирались к родне… он шёл при них всю дорогу.

Про Владимир и про то, у кого они прятались, я не сказал. Варлаама в этой истории не было ни для кого, даже для неё.

– А этой зимой, на дороге, когда нас встретили немцы с тюфяками… ты помнишь, чем кончилось? – Она кивнула. – Так вот, рыцаря в полном доспехе, взял Митрий шестнадцати лет. Я взрослых воинов знаю, которые при виде такой брони пятятся. А он пошёл, потому что увидел кровь на Иве.

Мария слушала, подперев щёку ладонью.

– Я поняла, – сказала она. – Ты растишь достойного человека и не хочешь ломать его плетью за чужую ревность. Принимается. Но Иван и Ильдар тебе зачем? Их-то ты у меня просишь…

– Уж точно, чтобы не плетьми охаживать, – пошутил я, и Мария усмехнулась, после чего продолжил. – Я схожу с ними на охоту.

– Эка невидаль. Иван с семи лет на охотах.

– На княжеских, – сказал я. – А я про другую. Обычную, лесную. Без ловчих, без обоза, без шатров и без поваров. Встанем где-нибудь у реки, верстах в пятнадцати, и поживём несколько дней, как обычные люди живут. Научу их костёр разводить, еду готовить, лошадей обиходить к ночи. Промокнем, и сушиться будем у огня. Не добудем дичи… похлебаем пустую кашу.

– И зачем это моему сыну? – она сдвинула брови. – Он Великий князь, а не бортник.

– Затем, что он правит людьми, которых в глаза не видел. Маша, он искренне уверен, что каша сама заводится в горшке, – попытался я сказать, что он живёт в тепличных условиях. И хоть получилось коряво, но княгиня поняла, что я имею в виду. – Он хороший мальчишка, честное слово, но между ним и его землёй и людьми – стена, которая из года в год становится выше. Пусть хоть раз узнает, по чём дрова. – Я помолчал и добавил главное. – И ещё. В тепле, на пирах, дружбы не бывает, там только свита обитает. Дружба заводится в тяготах. Когда вы мокрые, злые, у вас один сухарь и надо решать, кто идёт за хворостом. Вот там и выяснится, кто ему Ильдар… и кто ему Митрий. И драка эта их дурацкая там же и переварится. Быстрее, чем в хоромах, где каждый дуется.

– Это же может быть опасно!

– Разумеется, – не стал спорить я. – Всё на свете опасно, у тебя муж в собственном кабинете погиб. Но я же не совсем дурак, Маша. Со мной будет Митрий. Возьму ещё кого-нибудь из дружинных. Того же Ратмира… если позволишь забрать его у тебя на время. Лучше него в лесу из моих никто не стоит, разве что Семён, а Семён в Курмыше.

Она задумалась.

– Хорошо, – наконец сказала она. – Но с одним условием. Возьмёшь с собой Иву.

– А она-то там зачем? – я аж повернулся всем корпусом. – Маша, вся каша из-за неё и заварилась. Её присутствие может всё только усугубить. Трое парней и она у костра… ты сама-то слышишь, что предлагаешь?

– Я так хочу.

– Нет, – серьёзным тоном сказал я. – Ива помешает. Я её брать не намерен, и это не обсуждается.

Голос я поднял на добрых пол октавы. И только подняв голову, увидел её глаза.

В глазах плясали бесенята. Хорошо знакомые мне, наглые собой бесенята. Про Иву она ввернула нарочно. Проверяла, быстро ли я вспыхну, и получила ответ быстрее, чем рассчитывала.

– «Эх, Строганов, – подумал я, – кажется, не только ты изучаешь Марию и её повадки, но и она тебя».

Хотя чего ещё можно было ожидать.

Мария сощурилась, изобразила гнев… к слову, плохо изобразила, ехидная улыбка хорошо читалась на её лице. Она прошипела.

– Вот теперь ты, за ослушание, этой ночью будешь наказан.

– Маша…

– Молчать! – Она встала и оправила летник. – Иди и прикажи позвать ко мне Ивана с Ильдаром. Я сама им всё втолкую. Уж мне-то они слова поперёк не скажут… не то, что некоторые.

Спорить с наказанием я не стал. Себе дороже. Да и, положа руку на сердце, наказания у нас с ней выходили такие, что впору было нарочно ослушиваться.

Внизу, у лестницы, меня поймала Ива.

Стояла она там, судя по всему, и увидев меня подскочила, едва я ступил на последнюю ступень.

– Ну что? Что будет-то?

– Кому?

– Ну… – она запнулась. – Вообще всем.

– А ты за кого больше боишься? – спросил я и посмотрел ей в лицо. – За Митрия? За Ильдара? Или, может, за князя?

Ива отвела взгляд, смотря куда угодно, лишь бы не на меня.

Вот это её молчание разозлило меня сильнее утренней драки.

– Знаешь, сестрёнка, – перешёл я на злой шёпот, – меня это уже начинает порядком раздражать. Один по тебе сохнет, второй из-за тебя кольчугу надевает, третий кулаки чешет… а ты стоишь посерёдке и глазки в пол. Ещё немного и я прикажу тебе ходить в платьях. И про лук забыть, и про кольчугу. Будешь с Оленой воск разливать, там глазки в пол как раз к месту.

– Дмитрий!..

Слушать дальше я не стал. Развернулся и пошёл на улицу, оставив её с открытым ртом. Жестоко? Может быть… И правда была в том, что я совершенно не понимал на ком вины больше и есть ли она вообще. Поэтому собирался отчитывать, вернее вправлять мозги каждому, чтобы все чувствовали себя виноватыми. Чтобы в следующий раз думали, а потом уже делали.

Глава 19

Ивана с Ильдаром искать не пришлось. Оба как раз шли через двор в сторону моего дома, на два шага друг от друга, и расстояние это было красноречивее любых слов. У Ильдара под глазами наливалось синим, нос распух, но глядел уже почти прямо. Иван шёл, задрав подбородок, и старательно смотрел мимо товарища.

– Княже, – я слегка поклонился. – Великая княгиня велит вам обоим явиться к ней… сейчас.

– Обоим? – Иван покосился на Ильдара. Впервые за всё время, что я на них смотрел.

– Обоим, – подтвердил я. – И совет от меня, так сказать, даром. Что бы она вам ни сказала… соглашайтесь сразу. Сбережёте время.

Иван нахмурился, силясь понять, шучу я или нет. В итоге, ничего не поняв по-моему выражению лица, он кивнул и зашагал к крыльцу. Ильдар двинулся следом, у самой двери оглянулся на меня, и я успел заметить в его глазах вопрос. Отвечать я не стал. Пусть помучается, ему полезно.

А я пошёл к старой казарме.

У двери сидел на чурбаке молодой дружинник из зимнего набора – из смирных, как я и велел. При виде меня вскочил. Я махнул ему рукой, мол, сиди, и вошёл.

Митрий поднялся с лавки раньше, чем скрипнула дверь. Стоял посреди пустой казармы навытяжку, как на смотру. Костяшки на правой руке были сбиты и уже подсохли.

– Воевода.

– Сядь.

Он не сел. И я подумал: ну-у и ладно, пусть постоит и ощутит всю глубину вины.

– Рассказывай, – велел я. – Своими словами. Как дошло до того, что ты, не последний воин моей дружины, сидел верхом на госте моего дома и бил его по лицу. На глазах у Великого князя.

Митрий сжал челюсти.

– Он позвал меня на круг. Я вышел, всё по правилам.

– Про круг я знаю. Круг я тебе и не поминаю. На кругу вы были с саблями и щитами, и там всё было честно. А потом сабли оказались в земле. Кто первый бросил?

– Он, – без сомнения ответил Митрий и добавил: – Ильдар кинулся врукопашную.

– А ты?

– А я… – он запнулся. – А я принял.

– Принял, – повторил я. – А дальше? Дальше ты его свалил. Всё, Митрий. На этом месте драка закончена, противник внизу, ты сверху. Воин на этом месте встаёт и отходит. А ты остался сидеть и работал кулаками, пока я тебя за шиворот не снял. Это уже не круг был. Это уже было избиение. Ну-ка, объяснишь мне разницу, или самому рассказать?

Он молчал. Желваки ходили у него по скулам, как у отца моего перед бурей.

– Он сильно меня задел, – наконец выговорил он.

– Как именно?

– Он сказал это при ней, воевода. Специально при ней, чтобы она слышала, кто я. И у меня… – он поднял сбитую руку и посмотрел на неё, будто впервые видел. – У меня в голове что-то погасло. Виноват… знаю, что виноват. Разум был, да весь вышел.

Я понял его и о чём он мне пытается сказать. Более того, в этой ситуации я был на его стороне. Проскочила мысль, что другой бы сейчас юлил, валил всё на Ильдара, поминал круг и правила. А он признавал всё как есть.

– Погасло, – повторил я за ним. – Митрий, тебе шестнадцать годов. Ты рыцаря в полном железе свалил, у тебя за плечами такое, что иному сорокалетнему за всю жизнь не выпадет. И весь этот прибыток ты едва не спустил за одну минуту, потому что у тебя, вишь ты, в голове погасло. Знаешь, как подобное называют? – Он отрицательно покачал головой. – Слабое место. У всякого воина его ищут, покуда не найдут, а ты своё нынче показал всему двору, добровольно и задаром. Теперь любой, кому понадобится тебя сломать, знает, куда бить.

Кровь отхлынула у него от лица. По глазам я увидел, что понял он меня целиком. И может это были не те слова для человека двадцать первого века, но уж точно подходящие для воина пятнадцатого. Он испугался, что за эту слабость я погоню его из дружины.

– Что теперь будет? – тихо спросил он. – С меня спрос какой?

Я помолчал подольше, чем требовалось для ответа. Пусть постоит и подумает, ему это сейчас полезнее всякой плети.

– Вопрос я решил с Великой княгиней. Наказания тебе не будет никакого. Посидишь тут до вечера, для порядка и для чужих глаз, а вечером выйдешь и станешь служить дальше.

Он выдохнул, и плечи у него опустились на добрый вершок.

– Запомни только одно, – добавил я. – Второго такого раза я тебе не подарю, и злобы моей тут нет ни на грош. Просто второй раз может случиться без меня. При Иване, скажем. Или в Москве, при чужих людях, где воеводы Строганова рядом не окажется. И там твоё «погасло» никого не проймёт.

– Понял, воевода.

– Теперь сядь. Разговор ещё не кончен.

Он тут же подчинился и сел. Я остался стоять над ним, и нужно мне это было затем, чтобы он слушал снизу вверх.

– Скажи-ка мне, – начал я, – только честно. Ты же понимаешь, что для того, чтобы добиться Ивы, одной драки будет мало?

Митрий вскинул голову.

– Воевода, я…

– Сиди и слушай. Драться ты умеешь, это мы с тобой нынче выяснили. А дальше что? Вот представь себе, что завтра она тебе скажет «да». Куда ты её поведёшь и в какой дом введёшь? Двора у тебя своего нету, имени за тобой нету, вся твоя казна, это моё жалованье да сабля на боку. А она дочь боярского рода Строгановых и сестра московского воеводы. За ней стоит целый род, за ней идёт приданое, о котором свахи шепчутся уже нынче, от Нижнего до Твери. В укор я тебе этого не ставлю, я сам начинал в холщовой рубахе и лаптях. Хочу только, чтобы ты глядел на всю доску целиком, до самого дальнего края. Одной клетки под ногами тебе тут не хватит.

Он молчал и смотрел мне в переносицу, глаз не отводя.

– И последнее, раз уж пошёл такой разговор. Глаза-то разуй, Митрий. Ильдар при ней не один такой ходит, есть ещё один, и он нынче гостит в этом доме. Князь на неё глядит влюблёнными глазами, весь двор это давно приметил, кроме тебя одного. Подумай на досуге, стоит ли игра свеч. Крепко подумай. Времени у тебя тут до вечера много.

Я ждал, что он опустит голову, но не тут-то было. Смотрел прямо, и в глазах его я прочёл ответ раньше, чем он решил бы его сказать. Упрямый.

Ну и хорошо, что упрямый. Ответа вслух мне и не требовалось.

Уходя, дверь я оставил открытой. Настежь. Пусть весь двор видит: сидит человек по своей воле, а не под замком. В таких мелочах половина здешней жизни, и читают их тут лучше, чем грамоту.

Богдан стоял у коновязи в десяти шагах, делал вид, что проверяет подпругу. Я сделал ему знак головой, и он пристроился рядом. Пошли вдоль тына, не торопясь.

– Может, отослать? – спросил он вполголоса, когда казарма осталась за спиной.

– Кого? – спросил я.

Вопрос был не праздный. Кандидатов имелось двое, и я с интересом ждал, кого назовёт Богдан. Иву… и утихнет само, парни без неё перебесятся за месяц. Митрий… и Иван с Ильдаром останутся при своём, а лучший, на мой взгляд, из троих поедет считать ворон в Курмыш.

Богдан задумался, и я ответил прежде, чем он произнесёт имя.

– Никого отсылать не будем, – сказал я. – Иван, хоть и князь, а ребёнок. Тринадцати лет. И если он сейчас не научится думать головой, а не тем местом, которое у него ноет при виде красивой девки… то потом будет только хуже. Пусть учится здесь, у меня, пока цена ошибки разбитый нос друга. Уж поверь мне… дешевле школы не бывает.

– Мудрёно, – сказал Богдан.

– Зато дёшево.

Дальнейший путь к дому шли молча. И я думал про Митрия.

Выходило у меня, если по-честному, что не такой уж он и плохой вариант для Ивы. Совсем даже не плохой. Безродный? Эка беда. Уж что-что, а дворянский титул я для него добыть сумею. Выслуга у парня такая, что иному сыну боярскому на три жизни хватит. Подворье держал, детей моих сберёг, рыцаря свалил. Ну а насчёт рода… род – дело наживное. Приплетём к какой-нибудь дальней знатной ветви, захудалой и вымершей, бумаги выправим честь по чести. Благо Варлаам нынче митрополит, а как делаются такие чудеса, мы с ним оба знаем. Я живое тому доказательство, ведь, если кто забыл, меня самого когда-то вот так же «нашли» в Строгановых, и ничего – живу, и главное род живёт…

И вообще, усмехнулся я своим мыслям, трое парней петушатся, меряются… один родом, другой троном, третий кулаками… и ни один ещё не понял простой вещи – решение в этой истории будет принимать один-единственный человек.

Ива. И никто больше.

– Богдан, – сказал я, когда мы поравнялись с оружейной. – У меня к тебе дело будет. – Он посмотрел на меня. – Готовь охоту.

– Большую? На сколько гостей считать? – тут же спросил он.

– В том и суть, что ни на сколько. Охота будет не княжеская. Идём малым числом. Я, князь, Ильдар, Митрий, Ратмир и отбери ещё парочку дружинников, кто в лесу не заплутает и след читать умеет.

Богдан остановился.

– Как это… как это всё? – аж поперхнулся он. – А стража? С тобой Великий князь поедет, Дмитрий Григорьевич. ВЕЛИКИЙ КНЯЗЬ. А если что… – начал он и я его перебил.

– Вот именно, – спокойно сказал я. – И если ты нагонишь следом полсотни сабель с обозом, вся затея дохлая. Никакой стражи на виду. Но это не значит, что место без охраны оставлять надо. В общем, князь не должен догадываться, что в лесу безопасно. – Богдан, нахмурившись и поняв, какую ему задачу ставят, кивнул. Тогда я продолжил. – Из припаса – вьюки: крупа, соль, сухари да вяленое мясо. Луки возьмём, рогатину одну, снасти рыболовные. Шатров не брать. Котёл один, топоры, огниво… и всё на этом. Ночевать будем в шалаше, который сами и поставим.

– Сами, – повторил Богдан без выражения.

– Сами. В том и замысел. Встанем у реки, верстах в пятнадцати, где перекат и рыба. Поживём дня четыре. Князь своими руками наловит рыбы, своими руками её вычистит, сварит и съест. Заодно узнает, что она в чешуе родится, а не в сметане. Дров нарубит. Промокнет разок. С Ильдаром и Митрием у одного костра посидит, а у костра, сам знаешь, дуться долго не выходит. Огонь все обиды прощает.