Текст книги "Рассвет русского царства. Книга 11 (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

Соавторы: Тимофей Грехов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 14 страниц)

Я коротко рассказал. Мария Борисовна слушала, не перебивая.

– Складно, – сказала она, когда я закончил. – Дальше?

– Дальше прошу разрешения сегодня же вывезти орудия на Девичье поле.

– Сегодня же? Завтра же стрельбы…

– Мишени надо ставить. Соломенные щиты, колья, и сами орудия на лафеты поставить. К ночи бы успеть, а утром привезти пушкарей с порохом.

Она кивнула и щёлкнула пальцами в сторону. Из-за беседки тут же выдвинулся рында.

– Пушкарскую сотню к выезду готовь. Сильвестра Ивановича главным. Орудия десять штук, какие боярин Строганов укажет. Порох на три выстрела из каждого. К вечеру всё чтобы на Девичьем поле стояло.

Рында поклонился и исчез.

Я поднялся, поклонился.

– Благодарю, государыня.

– Иди. И, Дмитрий Григорьевич…

– Слушаю.

– Про мастера для Ивана я подумаю.

– Хорошо.

Глава 12

Утром я поцеловал Алёну в висок. Думал спит, а она шевельнулась и пробормотала что-то про «опять ни свет ни заря». Я улыбнулся, накрыл её одеялом до подбородка.

– Спи. Вернусь, скорее всего, к вечеру.

– Хорошо, – сквозь сон произнесла Алёна. – Буду ждать.

Во дворе уже стояли Лёва и Богдан. Поздоровался с ними, и в сопровождении двадцати дружинников выехали с подворья к посольскому приказу.

У приказа нас уже ждали две делегации. Османы с одного крыльца, венецианцы с другого.

Сулейман-бек поклонился первым, прижав ладонь к груди, и толмач тут же перевёл.

– Доброе утро, боярин Строганов. Прекрасный день для прогулки.

– И тебе доброго, Сулейман-бек, – поклонившись ответил я.

Антонио Дандоло стоял чуть в стороне. Он наклонил голову.

– Боярин, – сказал он, – смотрю, вы не торопились.

– Прошу меня простить за это, – с лёгким раздражением в голосе сказал я. Контраст между двумя посольскими миссиями был очевиден… и не в пользу венецианцев. – Спешил, как только мог.

Антонио ничего не ответил, и мы отправились в путь.

Доехали относительно быстро.

На склоне всё было готово. Пушкари, под руководством Сильвестра Ивановича, выстроились у десяти орудий. Колёса ещё вчера подбили клиньями, стволы смотрели под уклоном через поле.

Я придержал коня и показал рукой вдаль.

– Видите мишени? Вон те, ближние, это примерно полтораста шагов. Дальше, у кустов, вдвое больше. И последние, у самой опушки.

Мишени мы сколотили на совесть. Тонкие деревца, связанные в щиты, набитые соломой и старым тряпьём, в человеческий рост. Издали казалось, будто строй стоит.

Османский толмач переводил, Бек прищурился, разглядывая. Антонио молчал.

Сначала, однако, гости пожелали орудия пощупать. И тут вышло занятно. Из свиты Бека выступил мужчина с проседью в волосах и примерно такого же возраста от венецианцев. Оба, как по команде, достали из-за пояса по молоточку.

– Мастера, – пояснил толмач, – просят дозволения осмотреть стволы.

Я кивнул. Чего уж там. Ствол он и есть ствол, секрет ни в нём, а в том, как его льют и сверлят.

Мастера пошли вдоль орудий, постукивая по чугуну. Слушали звон, прикладывали ухо, водили пальцами по краю дула. Венецианец что-то бурчал себе под нос. Османский кивал. Видно было, что оба остались под впечатлением.

– Хорошая работа, – перевёл толмач слова османского мастера. – Чище, чем ожидали.

Я кивнул.

– Сильвестр Иванович, – позвал я, – заряжай ядрами и бей по дальним мишеням.

Пушкари засуетились. Я отвёл гостей за линию орудий, шагов на двадцать в сторону, чтобы и видно было, и уши не заложило.

– Прикройте уши и рот откройте, – сказал я. – Грохнет сильно.

Антонио глянул недоверчиво, но сделал что я сказал. То же самое сделал Бек.

– Пли!

Грохнуло знатно. Повалил белый дым, благо мы правильно выбрали позицию и нам было хорошо видно дальнюю опушку. Через миг там, среди деревец, взметнулась земля… а один щит просто переломило пополам.

Толмач что-то быстро затараторил Беку на ухо. Антонио стоял, вытянув шею.

– Перезаряжай, – велел я. – Снова ядрами, теперь по средним.

Второй залп лёг кучнее. И многие мишени разнесло в щепу.

Бек повернулся ко мне.

– А это, – он показал на ближние щиты, – чем будешь бить?

– А вот это, Сулейман-бек, самое интересное. – Я обернулся. – Картечью заряжай по ближним!

Пушкари забили в стволы холщовые мешочки. Я знал, что сейчас будет, а гости – нет. И мне, чего греха таить, было любопытно поглядеть на их лица.

– Пли!

Залп хлестнул иначе. И когда осел дым, на месте ближних мишеней не осталось почти ничего. Деревца посекло, солома висела лохмотьями, тряпьё было изодрано в труху.

В поле повисла тишина.

– Пойдёмте, посмотрите вблизи, –предложил я, глядя на застывшие лица послов.

Мы спустились по склону к ближним щитам. И вот тут гости притихли по-настоящему.

Бек подошёл к изломанному щиту, тронул пальцем дыру. Их там было не сосчитать. Картечь прошила щиты насквозь.

– На полтораста шагов, – сказал я. – Так выглядел бы строй, попавший под залп.

Толмач переводил. Бек медленно провёл ладонью по располосованному дереву и ничего не сказал. Но по его лицу и так всё было видно.

Антонио наклонился к другому щиту, разглядывая пробоины. Шагнул в сторону, чтобы зайти с боку, и тут нога его поехала. Посол взмахнул руками, плащ распахнулся, и венецианец сел в грязь со всего размаху.

Османы прыснули. Кто-то из свиты Бека сказал короткую фразу, и Сулейман-бек, усмехнувшись, что-то добавил.

– Бек говорит, – толмач перевёл, едва сдерживая смех, – что светлейшая республика наконец-то склонилась перед русской землёй.

Тут уж даже по-русски вышло смешно, и засмеялись все. Лёва за моим плечом заржал, Богдан же сдержался и откашлялся в кулак. Я и сам не удержал ухмылку.

Антонио поднялся, отряхнул плащ, оглядел свою заляпанную задницу. Честно, я ждал, что он надуется. Но посол, к его чести, тоже улыбнулся.

– Что ж, – сказал он, и толмач перевёл, – выходит, мастера, что протягивают здесь дороги, и впрямь не помешали бы. Хотя бы ради того, чтобы посол светлейшей республики не падал в лужи на потеху всему свету.

Я хмыкнул.

– «А он, оказывается, не дурак держать удар», – поймал я себя на мысли.

– Дороги – дело наживное, господин посол, – сказал я. – Были бы мастера.

Намёк снова был жирный, и Антонио его уловил. Он отряхнул последнюю налипшую грязь, глянул на изодранный картечью щит, потом на меня. Улыбка с лица сошла.

– Я понял тебя, боярин, – кивнув сказал он, – и услышал.

Я махнул рукой холопам, и те притащили из-за орудий охапку чистых тряпок. Хотел, чтобы посол обтёрся, но Антонио только покачал головой и что-то сказал своему слуге. Тот юркнул к лошадям и вернулся со свёртком.

– У посла с собой сменная одежда, – перевёл толмач.

Я хмыкнул.

– «Вот же предусмотрительный», – подумал я.

Мы постояли в сторонке, пока Антонио за телегой переоблачался. Бек терпеливо разглядывал склон, заложив руки за спину.

И наконец-то венецианец вышел, уже в сухом, и кивнул, мол, готов. Я повёл всю компанию ко вторым мишеням… к тем, что мы расстреливали ядрами.

Не все щиты разнесло, несколько стояло абсолютно целыми, зато борозды в земле от ядер легли кучно. Но для пятнадцатого века такая кучность хороший показатель. Бек присел на корточки, тронул пальцем взрытую землю. Антонио стоял рядом и молча считал воронки глазами.

– Скажи, боярин, – заговорил венецианец, и толмач подхватил. – А не желаешь ли ты обменяться с нами опытом? Мы покажем, как льют у нас, ты покажешь, как льёшь у себя. Так сказать, к общей выгоде.

Я чуть не рассмеялся. Хитрый, засранец, и мнит себя самым умным. Хотя на его месте я бы тоже попробовал… а вдруг этот русский варвар клюнет.

– Можно, – сказал я, – только при одном условии. Вы передаёте нам корабельных мастеров и тех, кто стекло варит. Тогда и я раскрою, как лью пушки.

Толмач перевёл, и Антонио поморщился. Я знал, что он откажет, ещё до того, как тот открыл рот. Стекло и корабелы – это у венецианцев святее иной иконы.

За такое на их Арсенале голову снимут и в лагуну бросят.

– Это невозможно, – сказал он.

– Значит, и опытом меняться не будем, – пожал я плечами. – Ну и ладно.

Мы вернулись к орудиям. Гости снова принялись их обхаживать. Бек прошёлся вдоль стволов, остановился у крайнего и медленно провёл ладонью по краю дула, заглянул внутрь.

– А как же вы делаете канал таким ровным? – спросил он.

Я улыбнулся и развёл руками.

Бек поймал мой взгляд и понимающе наклонил голову. Ответа не будет, и он это принял без обиды.

А про себя я подумал, что разводить руками бессмысленно. Мастер его явно не дурак и наверняка уже смекнул, что монолитную чугунную болванку мы рассверливаем.

Но одно дело догадываться, и совсем другое – услышать от меня вслух.

– Хорошая работа, боярин, – выдержав небольшую паузу, сказал Бек. – Очень хорошая. Могу с уверенностью сказать, что таких орудий нет у нас и у них, – головой он показал на Антонио.

– Благодарю, – сказал я.

Мастера османов и венецианцев осматривали пушки ещё несколько минут, после чего мы собрались в обратный путь.

К посольскому приказу мы вернулись уже за полдень. Мы спешились во дворе. Я едва успел перекинуть повод подбежавшему холопу, как почувствовал, что меня берут в оборот с двух сторон разом.

Антонио шагнул ко мне слева, Бек – справа. И оба заговорили одновременно.

– Боярин Строганов, прошу тебя ко мне, – начал венецианец. – Нам есть что обсудить с глазу на глаз, и я бы…

– Боярин, – перебил Бек, и толмач затараторил вдогонку, – окажи честь, зайди ко мне первым. После того, что я видел сегодня, у меня…

Они оба осеклись и посмотрели друг на друга. Воздух между ними будто наэлектризовался. Венецианец чуть приподнял подбородок. Османский посол прищурился. Что тут скажешь, два врага, чьи страны режут друг друга, не хотели уступать друг другу ни в чём.

Вот только я чуть не заржал, видя, как всё быстро поменялось. Каждый понял, что орудия пойдут обоим, и каждый теперь рвётся выторговать себе кусок пожирнее.

В этот момент Лёва за моей спиной хмыкнул. Видимо хотел посмотреть, как я буду выкручиваться из этой ситуации.

Я постоял ещё немного, давая обоим послам как следует прочувствовать всю неловкость момента. Каждый держал меня и ждал, что я выберу его. А я не собирался выбирать ни того, ни другого.

– Господа, – сказал я, и толмачи начали переводить, – Раз уж дело у нас с вами одно и условия для обеих стран равны, предлагаю говорить вместе. За одним столом.

Антонио поморщился. Бек, наоборот, чуть склонил голову, ему такая прямота, казалось, пришлась по душе. Вроде, на востоке вообще любят, когда торгуются открыто, а не шепчутся по углам.

В итоге они поступили так, как я предложил, и мы прошли в большую горницу.

– Значит, так, – начал я. – Пять орудий светлейшей республике, пять – султану. Цены я вчера назвал, как и обязательный к выполнению пункт касательно мастеров.

Бек выслушал перевод и спокойно кивнул. Мастеров привезёт, цена его не пугает – у султана казна потолще нашей будет. А вот Антонио подобрался.

– Боярин, – заговорил он, – я снова скажу то, что говорил вчера. Это нечестно. Мы с тобой одной веры. Христос на кресте один и для тебя, и для меня. А ты ставишь нас вровень с теми, кто церкви наши под конюшни переделывает. Вспомни Царьград. Пятнадцать лет всего прошло, как Софию в мечеть обратили. И ты их орудиями кормишь?

Я отпил вина, что специально для меня принесли венецианцы. И честно, мне было совершенно не стыдно его пить.

– Антонио, – сказал я, – год нынче от Рождества Христова тысяча четыреста шестьдесят восьмой. Царьград пал в пятьдесят третьем, ты прав. И где была светлейшая республика, когда стены его ломали? Я тебе скажу. Венеция торговала. Корабли ваши стояли в Золотом Роге и считали барыш. Помощь пришла с опозданием на год и в количестве, на которое и плюнуть жалко.

Толмач переводил Беку, и я заметил, как у того дрогнули губы. Понравилось.

– Это не так просто, – начал было Антонио.

– Это никогда не просто, – перебил я. – Я говорю, что каждый держит свою стену. И вы держали свою. А когда татары жгли Рязань и Владимир, когда уводили наших баб и детей в полон на ваши же галеры гребцами. – Я сделал паузу, давая словам осесть. – Заметь, под вашим хлыстом! То, никто из Рима и Венеции к нам не побежал на помощь. Так отчего я теперь должен вам кланяться и продавать себе в убыток?

Антонио молчал, и на его лице заиграли желваки.

Настала тишина. Я уже понял, что Дож и сенат отправили Антонио к нам, не наделив особыми правами. И, возможно, венецианец хотел бы согласиться на моё условие, но не мог.

– Вот что я тебе предложу, Антонио. – Он поднял глаза. – Я понимаю, что Дож и сенат сидят далеко и за словами твоими не видят моих орудий. Им трудно платить за то, чего они не щупали. Поэтому продам тебе одно орудие. Увезёшь его в Венецию, покажешь сенату. Пусть смотрят, пусть стреляют, пусть считают. И коли решат, что им такое оружие надобно, вернёшься. С деньгами за остальные четыре и с мастерами.

Толмач перевёл это и Беку. И было даже хорошо, что османский посол услышал это. Так он не подумает, что мы за его спиной сговариваемся.

Антонио долго думал.

– А цена за это одно? – спросил он наконец.

– Как я уже говорил, четыреста рублей серебром.

Он медленно наклонил голову.

– Хорошо, я согласен, боярин. Это… разумно.

– «Ещё бы не разумно», – подумал я. По-другому ему домой ехать не с чем.

Тут уж Бек заёрзал. Понял, что венецианец увезёт одно орудие, и забеспокоился, как бы не остаться в дураках.

– А мы, боярин? – спросил он через толмача. – Какие для нас условия?

– А вам, Сулейман-бек, и ждать по большому счёту незачем, – подумав сказал я. – Ты мне твёрдое слово дай, что мастера до холодов прибудут. Как и то, что пристроишь три десятка людей, что я пошлю на твои верфи, учиться корабельному делу.

Бек расплылся в улыбке. Я будто ему праздник устроил. Ещё сильнее он улыбнулся, когда толмач перевёл мои слова венецианцу. Тот скривился, будто кислый лимон скушал.

– Слово даю, боярин Строганов. Мастера прибудут и людей твоих на верфи возьму, обучим. – Оон протянул мне руку, и я ответил на рукопожатие, тем самым скрепляя сделку.

– Вот и сладили, – сказал я и поднял кубок. – За добрую торговлю.

Бек поднял пиалу, венецианец – свой кубок. Чокаться втроём вышло коряво, но выпили.

Бек поставил пиалу и снова заговорил.

– Боярин, у меня к тебе ещё нужда. Орудия тяжёлые, дорога до Чёрного моря неблизкая, а телеги наши такого веса не держат. Нужны телеги крепкие. С осями коваными, чтоб не лопнули под грузом.

Я кивнул.

– Есть такие готовые телеги, Сулейман-бек. Только подождать придётся.

– Сколько?

– Несколько дней. – И тут же добавил. – Но не из-за телег, их хоть сегодня тебе пригонят, а потому что мне надо три десятка парней в дорогу с тобой снарядить. Чтоб разом и людей отправить, и груз.

Бек подумал и согласился.

– Подожду, конечно, но прошу, не затягивай.

– Хорошо, – ответил я и откинулся к стене, оглядел обоих. Один доволен, другой кислый, но оба при деле. Серебро капнет, мастера приедут, парни наши на верфях поучатся – глядишь, через год-другой и свои ладьи начнём строить, не кланяясь ганзейцам за каждую доску.

К слову, я к тому времени лесопилку, глядишь, успею поставить… досок понадобится… сложно даже представить как много.

Из посольского приказа я первым делом поехал не домой, а в Кремль. К Ощере.

Его я, как и думал, нашёл в Дьячьем приказе.

– Боярин Строганов, – поднялся он из-за стола, – с чем пожаловал?

Я сел напротив, не дожидаясь приглашения, и коротко рассказал ему, как прошли переговоры. Ощера слушал внимательно, кивал и, когда я договорил, он понял главное. Что набор людей я хочу свалить на него. И, что приятно, против этого он ничего не имел.

– Соберу, – сказал он. – Дело нехитрое. Рукастых парней по Москве хватает.

– Хватает, – согласился я. – Только мне не любые нужны.

Он чуть приподнял бровь.

– Бери тех, – сказал я, – у кого здесь жена и дети. И не старше двадцати лет.

Ощера потёр подбородок.

– Странный наказ. Обычно в чужие земли холостых посылают. Чтоб, если сгинет, плакать некому было.

– Вот потому и странный.

Я объяснил ему свою мысль.

Что чужая страна… манит. Даже османская, где вера другая и язык чужой, и кланяться надо в другую сторону. Парень молодой, без корней, поглядит на тёплое море, на сытую жизнь у чужих верфей, да и решит, что дома его держала только грязь да оброк, и останется. Таким образом я останусь без людей, в которых вложил три года ожидания.

А вот жена с дитём… это якорь. Это то, к чему возвращаются. Когда у человека дома кто-то ждёт и греет постель, никакое море его не перекупит.

– Три года, – сказал я. – Срок мы с Беком оговорили в три года. Да, это долго, но по-другому никак. Ведь корабельное ремесло за месяц в голову не вложишь. И мне надо, чтоб через три года домой все вернулись.

Ощера хмыкнул.

– Хитро ты придумал, я, признаться, под таким углом никогда на вещи не смотрел. Ладно, боярин… найду тебе семейных и молодых. Когда крайний срок?

Так и хотелось сказать: «ещё вчера!», но вместо этого произнес:

– Чем быстрее, тем лучше.

Ощера тяжело вздохнул.

– Ладно, ступай с Богом. Я сейчас же распоряжусь.

– Спасибо, – сказал я, на что Ощера махнул рукой… мол, иди уже, не мешай. Я и пошёл. На душе было чуть легче, всё-таки один камень с шеи скинул.

Глава 13

От Ощеры я сразу двинулся к Марии Борисовне.

Она приняла меня в малой палате, и кроме нас там была только нянька в углу с маленьким Тимофеем на руках. Я поклонился и сел, когда княгиня указала на стул напротив неё.

Снова рассказал про переговоры. Мария Борисовна слушала молча, не перебивая.

Когда я закончил, она помолчала немного, потом сказала.

– Ты, наверное, всё верно сделал. Хотя… митрополит Кирилл скорее всего скажет, что не по-христиански людей с семьями разделять. Но я понимаю, что такие вернутся домой охотнее.

– На то и расчёт, – сказал я.

Мария Борисовна немного помолчала.

– К слову, ты ко мне, смотрю, не спешил.

– Почему это? – нахмурился я.

– Потому что недавно ко мне приходил человек от венецианского посла, – она слегка ухмыльнулась. – Как ты, наверное, догадался, посол передал просьбу о встрече со мной и митрополитом. – Она сделала паузу. – И посланник очень просил, чтобы на этой встрече не было тебя.

Конечно, я немного удивился, но не сказать, чтобы сильно. Логика у европейца была простая: «Раз с боярином не вышло договориться, то попробую через княгиню да через митрополита».

А почему Кирилла позвал на встречу? Тут тоже всё понятно. Кирилл-то ему свой… единоверец. Мария Борисовна тоже на глазах была ярой христианкой… вот только я хорошо знал, что в тихом омуте черти водятся.

Я же оказался фигурой непреклонной и давить ему на меня нечем.

Возможно, будь я на месте Антонио, сам бы таким путём попробовал пойти. Но, буду честен, глубоко внутри всё же было неприятно, когда меня хотели провести вокруг пальца… всё те же «братья» христиане.

– И ты согласилась? – спросил я.

– Согласилась, – сказала она и посмотрев мне в глаза добавила. – Отказать послу Венеции во встрече я, конечно, могу, но ты сам прекрасно понимаешь какие могут быть последствия.

Я кивнул, хорошо помня, про ганзейский союз.

– Великая княги…

– Ты как приехал, – перебила меня Мария Борисовна, – обращаешься ко мне или по имени отчеству или по титулу. Хотя мы же договаривались, что один на один ты будешь называть меня по имени.

– Прошу меня простить… Мария, – улыбнулся я. – Думал, что после битвы на Суре ты на меня обиделась.

– Не говори глупостей. Ты, конечно, повёл себя… эм… глупо. Но я прекрасно понимаю, что ты мне принёс громкую победу. Да такую, что ко мне послы сильнейших государств приезжают, желая наладить торговлю. Поэтому, – посмотрела она мне в глаза, – я не буду против, если ты будешь обращаться ко мне по имени.

– Благодарю за честь, Маша.

Стоило мне так называть её, как Великая княгиня расцвела на глазах. Я же немного выдержал паузу, спросил.

– Что ты послу думаешь отвечать?

– Я его выслушаю и Кирилла тоже выслушаю. Думаю, тебе, как и мне, не нравится его сильная заинтересованность в этом деле.

– Так и есть, – согласился я.

– Вот я и послушаю, что он там про братьев по вере запоёт. НО, – повысила она голос, – договорённости, которые ты заключил, менять не стану.

Я с облегчением выдохнул.

– Это всё, что мне нужно было услышать, великая кня… Мария, – под конец исправился я.

– Я знаю, – она едва заметно усмехнулась уголком губ. – Потому и сказала сразу.

После этого я решил, что пора возвращаться домой. И, поднявшись, поклонился. Тимофей в углу запищал, и нянька засуетилась, закачала его. Мария Борисовна на миг отвлеклась на сына, и лицо у неё стало чем-то похожим на Алёну. Та также смотрела, когда Аня кричала.

– Иди, Дмитрий, – сказала княгиня, заметив мой взгляд. Она поправила волосы под кокошником, продолжила. – Устал ты сегодня, я вижу.

– Есть немного, – не стал я спорить.

– Завтра жду с докладом, как Ощера людей соберёт.

– Будет доклад, – ещё раз поклонившись сказал я, и вскоре вышел из палаты.

В коридоре меня поджидали Лёва с Богданом. Они отлепились от стены, едва завидев меня.

– Ну что? – спросил Лёва.

– Домой, – сказал я. – Всё, на сегодня хватит с меня раскланиваться.

– Ну, слава Богу, – проворчал Богдан. – Кушать уже хочется, сил нет.

– Ну-у, – улыбнулся я, – тогда давайте поторопимся.

Он широко расплылся.

– На перегонки? – спросил Лёва.

– Ну вот ещё, – начал отвечать я, поправляя саблю на поясе. – Только представь, что скажут люди, увидев, как воевода Московского княжества по коридорам Кремля бегает.

И втопил…

Лёва, поняв, что это была уловка, громко рассмеялся и побежал следом. Богдан, несмотря на то что был старше меня на десять лет, стариком ещё не был, и поспешил вслед за нами.

Мы выбежали во двор громко смеясь. По пути мы чуть не сбили какого-то дьяка и… митрополита. Ох, надо было видеть его лицо, когда он увидел, как я по лестнице, перепрыгивая через несколько ступенек, бегу ему навстречу. А за мной бегут мои друзья.

У него, по-моему, чуть челюсть не оторвалась от степени офигевания. А как на нас смотрел народ, когда мы вывалились, хохоча, на улицу.

– Я победил! – воскликнул я.

– Ты сжульничал! – показал на меня пальцем Лёва, прибежавший вторым. Он повернулся к Богдану. – Ты же со мной согласен?

– Разумеется, нет, – придав себе серьёзный вид, ответил Богдан. – Чтобы воевода Московского княжества и жульничал? Да не бывать такому.

– Ха-ха-ха, – рассмеялись мы.

Я кинул быстрый взгляд на окна второго этажа. Боковым зрением я заметил, что на меня оттуда кто-то смотрит. И, как оказалось, я был прав. У окна стояли Мария Борисовна и митрополит Кирилл.

Я кивнул им головой, тихо прошептал друзьям.

– Валим, – и потянул их в сторону конюшни.

Не успели мы дойти до конюшни, как слуги вывели нам наших конец. Я взобрался в седло, оглянулся по сторонам. Чувствовалась такая легкость в теле и самоудовлетворённость от проделанной работы, что хотелось скакать во весь опор.

– Мы должны что-то знать из того, что тебе сказала Мария Борисовна? – спросил Богдан.

Немного подумав, я рассказал про венецианца.

– Дим, – сказал Лёва, когда мы проезжали через ворота, – а чего венецианец-то к княгине без тебя полез?

– А ты разве не понимаешь?

– Понимаю, но это ж некрасиво с его стороны.

Так и хотелось ему ответить, что в политике, тем более межгосударственного уровня, редко бывает что-то красивое.

– Согласен с тобой, Лёва. Но у них война идёт и им не до красоты.

– А ты как думаешь, – повернулся ко мне Богдан, – кто победит в этой войне?

– Ммм, – сделал я вид, что задумался. Если мне не изменяла память, Мехмед II не проиграл ни одной крупной войны. Сражения, да, проигрывал, были некоторые военные неудачи. И хоть я не помнил наверняка, но был уверен, что в этой войне должны были победить Османы. О чем и сказал Богдану.

– Так, может, правильнее было бы помочь венецианцам? – спросил Богдан, и по тому, как Лёва кивнул, я понял, что он согласен с Богданом.

– Нет, неправильно, – ответил я.

– Почему? – спросил Лёва.

Мне уже надоело объяснять своё мнение на эту ситуацию.

– Знаете-ка что, – ответил я. – Даю вам сроку седмицу. За это время вы должны сами ответить на этот вопрос.

– Ой… – схватился за голову руками Лёва, и я тут же вспомнил про данное ему вчера обещание касательно обучения.

Я усмехнулся, и когда наши взгляды встретились, сказал.

– Завтра же начну поиск учителей.

– Ладно, – сказал Богдан, не поняв, о каком обучении я говорю. А зря. – Поехали быстрее… жрать охота.

Прошло полтора года.

Зима 1470 года.

Когда я вспоминаю, как въезжал в Москву на санях с дочками Анфисой и Анной… как Ива выскочила из сломанных саней… кажется, что было это в прошлой жизни.

Пока Европа утопала в крови, Москва менялась. Рыси настолько понравились обеим сторонам, что мы подняли цену до шести сотен рублей за орудие, и османы и венецианцы даже слова не сказали.

К слову, мастеров привезли обе стороны. И уже почти год венецианские и османские мастера работали врозь. Я сразу развёл их по разным концам.

Перестройку, само собой, мы начали с богатых кварталов. Я бы и рад был с бедных, где грязь по колено и тиф каждую весну, да только Мария Борисовна резонно заметила: кто платит, тому и мостят. Бояре, что побогаче, скидывались на каменные мостовые и подземные трубы перед собственными воротами, и работа ползла от двора к двору. За полтора года замостили едва ли пятую часть Китай-города. Я сначала бесился от такой скорости, потом плюнул. Рим не за день строился, и Москву за два не перестроишь. Тем более, что моё присутствие почти не требовалось.

Главным моим детищем стала плотина.

Остров на Москве-реке, который, теперь звался Строгановкой, рос на глазах.

Берег мы подняли, подсыпали землёй, выложили камнем по венецианскому образцу, чтоб весенний разлив не размывал нашу работу. Плотину поставили там, где течение било сильнее, и пустили на неё семь колёс: пять больших, два малых.

Под каменными навесами, за частоколом с двумя башнями, встало всё, ради чего я полтора года не спал по-человечески. Литейная с домной, сверлильные станки на водяном приводе, что грызли монолитный чугун, давая каналу гладкость. Воздуховод с центробежным нагнетателем, лопасти в кожухе-улитке, ремённая передача от вала.

А сколько было поймано соглядатаев! За полтора года больше двух десятков. Были случаи подкупа работников, похищения людей, попытки устроиться на работу и многое другое. И в большинстве своём… разумеется, с тяжёлой руки Марии Борисовны, все они были повешены.

Такие жестокие меры остепенили многие умы, которые хотели лёгких денег. Но, к сожалению, не все.

Зато у Глава была возможность набить руку. И помимо открытия агентурной сети в Москве и Курмыше, у меня теперь были сведения, что происходит в Углицке, Волоцке, Владимире, Нижнем Новгороде, Великом Новгороде и, разумеется, в Дмитрове… у одного из двух оставшихся братьев Ивана Васильевича (прим. от авторов: Юрий Васильевич Дмитров (1441–1472), Андрей Васильевич Меньшой (1452–1481)).

Но, судя по всему, Юрий Васильевич не горел местью. И если исходить из сведений предоставленных Главом, тот последнее время сильно похудел, что явно свидетельствовало о какой-то болезни. Что же до Меньшого, то он приезжал в Москву, о чём-то разговаривал с Марией Борисовной и, судя по всему, разошлись они вполне довольные друг другом. Только через пару месяцев княгиня в разговоре обронила, что Меньшой просил денег на закупку зерна, так как у него случился неурожай.

Но как я уже сказал, это дело прошло меня стороной.

Тем не менее моя работа не ограничилась только островом. Было много чего другого.

Мария Борисовна на одном из пиров как-то обмолвилась, что в её покоях зимой стынут ноги… Ну-у, я думаю вы уже поняли, что было дальше. По пьяни я ляпнул, что знаю как эту проблему решить. А Мария Борисовна возьми и при следующей встрече напомни.

И вот тут меня понесло. Я задумал провести в Кремле и на своём новом подворье центральное отопление. До сих пор не уверен, был я тогда умным или просто самонадеянным дураком.

Задача оказалась сложнее, чем я думал. Воду надо было гнать по трубам от печи-котла под полом и вдоль стен, а потом возвращать обратно остывшую. Самотёком, без насосов, значит, всё на разнице плотности горячей и холодной воды, на правильном уклоне и на высоте бака. Котёл я поставил в подклете, чугунный, отлитый у себя же на острове, обмурованный кирпичом. Трубы – это огромная головная боль. Хорошего железа на длинные трубы не напасёшься, а паять стыки так, чтоб не текло, мои кузнецы поначалу не умели. Пришлось всё самому показывать. Первый пробный контур потёк в семи местах сразу, и подклет залило кипятком.

Пришлось, мягко говоря, повозиться. Стыки сажали на медную заливку с пеньковой подмоткой, вываренной в смоле. Уклон вымеряли по уровню, простой деревянный, с отвесом, я его сам начертил и заставил плотников переделывать дважды.

Отличия в измерительной системе… но мне было не до того, чтобы браться за изобретение… и введение метрической системы.

Расширительный бак вынесли на чердак, чтоб воде было куда деваться, когда нагреется и распухнет.

Но в итоге победа была за мной. И когда первой зимой в покоях у Марии Борисовны стало тепло без единой печи в комнате, она была готова расцеловать меня. И думаю, вы понимаете, что это не шутка. Тем не менее, она прекрасно знала, что я не приму от неё такой благодарности. И соблюдала договорённость, данную у Суры.

Но то, что она отступилась от своих планов, я был не уверен. В Кремле я был очень часто… более того, Глав умудрился и здесь заиметь своих людей. В общем, я точно знал, что никто постель Марии Борисовны не греет.

У себя на подворье я проделал то же самое, и Алёна с дочками ходили зимой босиком по полу, чему я радовался едва ли не больше, чем пушкам.

Коли вспомнил о пушках, то, как я уже говорил, мои Рыси прославились по всей Европе. Османы пустили их в дело под албанскими крепостями, и слухи поползли по всем портам от Кафы до Венеции. Картечь, что косила строй на полтораста шагов, для здешних воевод стала кошмаром. Меня это, чего скрывать, веселило и пугало одновременно.

Война там, на западе, разгоралась. Османы давили на венецианские владения по Адриатике… и Шкодра пала пару месяцев назад. Венеция, чтоб не остаться один на один, втягивала в свару всех, кого могла дотянуться. Запахло большим союзом, папа звал в крестовый поход, неаполитанцы и венгры точили зубы, через венгерского короля тянулась ниточка к самой Венеции. Османы в ответ слали гонцов к крымчакам и в Большую Орду, мутили с южной стороны. Котёл кипел, и каждая сторона хотела моих орудий.

Крымчакам и Ордынцам орудия я не продавал принципиально. Более того, через послов я сказал, что если кто-то из сторон продаст им орудия, то больше продавать им рыси я не стану. И вроде пока действовало.