Текст книги "Рассвет русского царства. Книга 11 (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

Соавторы: Тимофей Грехов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 14 страниц)

Поговорив с Семеном, я попросил его передать пушкарям идти отдыхать. И выставить у их шатров охранение, дабы их никто не беспокоил. Потому как ночью им предстояла работа.

Когда же наступили сумерки, снова стали греметь выстрелы двух орудий. Так я легко смог понять, что пора начинать. Дождавшись часа мертвеца (03:00–04:00) я послал лазутчиков, чтобы те проверили поле перед нами. И когда они вернулись и доложили, что всё чисто, я вместе с Ратмиром, Воиславом и ещё пятьюдесятью пушкарями покатили орудия. Катили к месту без лошадей… так было в разы тише. Однако они были наготове и, как только мы произведём залп, тут же Семен приведёт лошадей, на которых мы утянем орудия обратно за линию укреплений.

Наконец-то докатив пушки до разметки, которую в темноте было тяжело найти, мы приступили к заряжанию.

– Ну что, готово? – тихо спросил я у Ратмира.

– Вроде, готово, – ответил Ратмир.

– Ну, тогда с Богом.

После чего я трижды постучал рукояткой кинжала по орудию, что стало сигналом для остальных. Тут же зашипели фитили и…

– БАХ – БАХ – БАХ – БАХ – БАХ – БАХ… – прогремели четырнадцать выстрелов. И лишь одно с заметным отставанием, видимо фитиль был вымочен хуже других.

В темноте понять куда мы попали, не было никакой возможности. Что творилось в лагере врага, мы не могли понять, но криков там было много…

Меньше чем за минуту к нам прискакали наши и, быстро привязав верёвки к седлам, потащили орудия обратно. При этом пушкари помогали, толкая тяжелые орудия.

Глава 23

До самой зари мы толком ничего не знали о том, что творится в стане противника. Расстояние было большим, и только ветер доносил до нас обрывки криков, как и виднелись редкие вспышки огня. Я стоял на холме, кутался в кафтан и думал о том, что ночь выдалась длинной.

Но любопытство было сильнее сна.

К утру на холм подтянулись многие воеводы, среди которых выделялись Шуйский, Холмский и, разумеется, Великий князь Иван Иванович. Тут же были и братья Рюриковичи.

Когда свет наконец лёг на поле, я поднёс к глазу подзорную трубу.

Сначала было ничего не видно. Разношерстное скопление шатров, дым и мелкие копошащиеся фигурки. Но вскоре глаз привык, и я невольно подался вперёд, наводя трубу на холм.

Шатёр стоял… но не весь. Половина его обвисла, виднелись следы обугленной ткани и деревянного каркаса. Рядом валялось что-то, телеги опрокинуты, и люди суетились вокруг…

– Попали, – выдохнул я.

Я передал трубу Ивану. Тот вцепился в неё обеими руками.

– Куда смотреть? – спросил он у меня. Я показал ему пальцем, и он, кивнув, припал к окуляру.

– Кхм-хм, – произнёс Шуйский. Прошло не меньше двух минут как Иван забрал трубу в личное пользование, а всем было тоже интересно посмотреть, что творится у татар. – Князь, прошу, дай тоже глянуть? – Иван с явной неохотой передал трубу. И стоило Алексею ей завладеть, как он сказал. – А ведь и правда аккурат накрыли.

Потом трубу взял Холмский.

– Если кто из братьев там ночевал… то считай, что войне конец, – сказал он, покачав головой.

Отвечать я не стал, потому как прекрасно понимал, что если там был Ибрагим, то Халиль сам войско в бой не поведёт. Как бы не хорохорился Халиль, но больше власти было у Ибрагима. И вряд ли у Халиля получится удержать власть над войсками Ибрагима. То же самое можно было сказать и про вариант, если там был Халиль… вот только этот хан привёл своего сына, а значит есть вероятность, что сын попробует продолжить дело отца…

И тут открывается масса вариантов, лучший из которых, для нас, разумеется, где войска и родичи передрались меж собой.

Вот только мы пока не знали был ли там кто… Поэтому оставалось только мечтать.

Я оставил на холме несколько дружинников, которым оставил трубу и приказал посменно следить за тем, что творится в стане противника, после чего отправился к себе в шатёр, немного передохнуть.

Ближе к полудню меня разбудили, и я принялся за обычные дела. А именно принимал воевод, что отвечали за разъезды и караулы, выслушивал доклады. Кто кого видел, где прошёл татарский дозор, куда увёл коней. Всё то, без чего войско долго не проживёт. И в этом вопросе я полагался только на себя.

Я сидел в шатре. Один доклад, второй, пятый. Судя по докладам, всё было в порядке. Но идиллию сломал Ярослав.

Он подошёл не так, как обычно. И одного взгляда хватило понять, что что-то произошло.

– Дмитрий, – сказал он, – трое моих не вернулись с заставы у болота. Сменщики пришли, а там пусто. Кони, следы… и всё.

Я поднялся из-за стола.

– Следы куда ведут?

– Мои сказали, что к болоту, но среди них не было следопыта.

Недолго думая, я приказал позвать Семёна. Тот появился через несколько минуту, выслушал, кивнул и, ничего не спрашивая, направился на выход.

– Возьми пятёрку, – бросил я ему вслед. – И не лезь к их лагерю.

– На месте разберусь, – не оборачиваясь отозвался он.

Я нахмурился. То, как ответил Семен, мне не понравилось. Я уже привык, что мои приказы выполняются безоговорочно… но с Семеном была другая ситуация. Он был моим другом, и поэтому ему было простительно. Мысленно махнув рукой, я не стал его останавливать.

Не прошло и пяти минут, как с улицы кто-то закричал. А выйдя из шатра я понял, что кричали с холма.

Оттуда воин махал рукой в сторону вражеского стана.

– Что там? – спросил я у воина, подойдя ближе.

– Шевеление, боярин! – донеслось сверху. – Из лагеря выходят!

Я взбежал на пригорок, выхватил трубу у дружинника и мне сразу стало понятно, куда подевались трое Ярославовых воинов.

Они были живы. И судя по всему… пока живы.

На центр поля выезжали на конях целые и невредимые Ибрагим и Халиль. Что значило, что ночные стрельбы их так и не достали.

За ними шло батыров сорок, которые погоняли троих пеших копьями, тыкая их в спины, заставляли спотыкаться… упавших били хлыстами, пока те не вставали.

Я и без трубы знал, чем это кончится. Они привели их сюда не для торга. А вели на убой… на виду у всего войска, чтоб каждый смотрел и запоминал.

– Барса седлать! – крикнул я, ещё на что-то надеясь.

Но татары уже встали в центре, там, откуда их видела вся наша линия. И по тому, как они спешивались, как раскручивали верёвки, я понял – не успею.

– Что они собираются делать? – раздался звонкий голос, и повернув голову я увидел Ивана.

– Великий князь, – сказал я, заслоняя ему вид, – тебе это видеть ни к чему.

Он нахмурился и попытался обойти меня. Я шагнул вбок, вновь перекрывая обзор, и выразительно посмотрел на Григория.

– Зачем ты его привёл? Ему такое рано.

Григорий скривился, будто я ему на рану надавил.

– Великий князь приказал.

– Великий князь много чего может приказать, – проворчал я, понимая, что Григория винить не в чем. Это я уже привык к замашкам юного князя. А он нет. Поэтому я снова повернулся к Ивану. – Князь, поверь моему опыту. То, что сейчас будет, не для тебя. Рано тебе такое видеть.

– Я должен видеть, – упёрся он. – Я их сюда привёл. Я воевода…

– Ты не воевода, ты Великий князь, – отрезал я. – А это разные вещи.

За моей спиной, на поле, татары уже привязывали концы верёвок к сёдлам. Я скорее почувствовал, чем увидел, как пленники подняли головы и посмотрели в нашу сторону. На своих. На нас. И понял, что вот сейчас будет совсем плохо, и мальчишке это видеть нельзя ни за что.

Дмитров и Меньшой подвернулись как нельзя кстати.

Они подошли посмотреть, что за суматоха, и мне хватило одного взгляда. Просто прямого взгляда через голову Ивана. Эти двое были битыми мужами и в объяснениях не нуждались.

Они не сказали ни слова. Просто шагнули, взяли Ивана за плечи с двух сторон и развернули в сторону его шатра.

– Пойдём, племянник, – сказал Юрий. – Покажу тебе свою саблю! Говорят, великий мастер из дальних стран ковал из железа, что с неба упало.

– Пустите! – Иван рванулся, но куда там. Две тяжёлые руки держали крепко. – Я приказываю! Я Великий князь! Дмитрий Григорьевич, скажи им!

Я промолчал. Молчал и Григорий. Молчали рынды, что пошли следом. Иван ругался, поминал отца, грозил, дёргался, а его всё вели и вели прочь, мимо шатров, и голос его постепенно тонул в лагерном шуме.

Я выдохнул. Хоть это успел. Пацан возненавидит меня на пару дней, а после остынет. Но лучше пара дней обиды, чем эта картинка перед глазами на всю жизнь.

Ведь как бы Ивана не учили, он рос, если так можно сказать, в четырёх стенах. К слову, отчасти я согласился его взять с собой, чтобы он поучился жизни и посмотрел на то, чем и кем придётся править не понаслышке, а увидев собственными глазами.

Рядом со мной осталась одна Ива.

– Сестра, – обратился я к ней. – Тебе тоже рано такое видеть. Иди.

– Я воин, – сразу ответила она.

Я посмотрел на неё. И-и, честно, спорить совершенно не хотелось. Ива росла в Курмыше и видела смерть собственными глазами. У неё был сильный характер… нечета многим мужам.

Четырнадцать лет, справный доспех, с правой стороны лук на поясе, а с левой – кинжал. Если забыть, что она девушка, то слово воин, это как раз-таки про неё.

– Уверена? – спросил я. – Это тебе не на площади смотреть, как разбойников вешают. Те чужие… а это воины. С такими же, как они, ты вчера могла у одного костра сидеть. Или же в бою бы тебе спину прикрыл.

Она не пошевелилась.

– Я останусь, если ты не против.

Я ненадолго задумался. На поле уже всё было готово, я слышал, как татары загомонили, заулюлюкали, подзадоривая коней и ещё больше пугая наших воинов.

Я тяжело вздохнул.

– Хорошо, – сказал я. – Оставайся. Но я тебя предупреждал.

Она кивнула и, сделав шаг, встала рядом со мной.

С момента, как мы увидели наших воинов, погоняемых копьями, прошло немного времени. Не больше трех-четырёх минут.

Будь у нас конница наготове сабель в тридцать можно было попробовать поспешить к нашим на помощь. Может тогда татарам ничего бы не оставалось делать, как быстро закончить показательную казнь.

Татарам же было важно, чтобы мы видели… чтобы посеять страх.

Они растащили коней в стороны, по двое на каждого пленника, и натянули верёвки так, что руки нижегородцев вывернуло в плечах. Я слышал, как один из наших закричал…

Потом батыр на синем коне свистнул, и всё началось.

Кони рванули в разные стороны. Верёвки натянулись струной, и тело первого пленника выгнуло дугой. Мне казалось я видел, как плечо вышло из сустава, кожа на груди лопнула. Воин ещё орал… Кони упёрлись, осаживаемые всадниками, потом снова дёрнули, и рука оторвалась с куском бока. Хлынули брызги кровь… а тело упало, дёрнулось пару раз и затихло.

Второго рвали дольше. Ему не повезло, верёвки держались, тело тянулось, а порваться никак не хотело. Татары гоготали, нахлёстывали коней.

– Суки… – вырвалось у меня. В этот момент я увидел, что ко мне наконец-то подвели Барса, но уже было поздно.

Настала очередь третьего и его конец был быстрым…

– Урусы, – прокричал нам Ибрагим, приблизившись метров до трехсот, – кровь этих шайтанов только начало! Вас всех ждёт такая смерть, если вы не вернётесь к своим бабам под юбки. Идите и лежите на своих печах, пока мы добрые!

После этого он пришпорил коня и понёсся к своим. И вскоре они скрылись за линией своего лагеря.

Я повернулся к Ярославу.

– Прикажи своим забрать тела. Надо похоронить их достойно.

– Хорошо, – сказал он.

Одного взгляда хватило, чтобы понять, как он зол. Лицо у него стало красным, а желваки ходили под скулами. И я прекрасно понимал его состояние. Он хотел крови убийц его людей…

Окликнув сопровождавших его воинов, он ушёл. А я посмотрел на Иву.

Она всё ещё стояла, не двигаясь, и смотрела в точку на поле.

– Ну что, – сказал я, – не пожалела, что в поход пошла?

Она подняла на меня глаза.

– Зачем они их убили? Они же были безоружны.

– Потому что это война, – ответил я. – Они мстили за то, что мы ночью из пушек по ним стреляли… за то, что пришли на их землю. – Я сделал паузу, немного подумав. – Может, не будь той вылазки, они бы пленных и не тронули. Подержали бы да обменяли потом на своих. Но сейчас они злы на нас. А злость – она выхода требует. Вот и выместили на нижегородцах.

– Это несправедливо, – сказала Ива.

– Война никогда не бывает справедливой. Что бы про неё в песнях ни пели. – Я немного помолчал. – Как я уже сказал, это мы пришли на их землю, а не они к нам. Вот они и злятся, боясь, что война придёт к ним в дом.

– Но татары сами вечно к нам ходят, – она нахмурилась. – Жгут, в полон уводят.

– Верно, – кивнул я. – Мы пришли, чтобы одной войной избежать десяти. Чтобы лет через сто никто на Суре не вздрагивал от слова «татарин». Хотим присоединить казанцев. Сделать так, чтобы они стали с нами одним народом.

Ива задумалась, потом покачала головой.

– Я такого даже представить не могу, – сказала она.

Я усмехнулся.

– Поверь. Пройдёт сотня лет, может, больше, может, меньше… и наши народы срастутся. Будут одну кашу есть да одних детей крестить. Просто на это нужно время. Много времени. Больше, чем ты или я проживём.

Она помолчала, глядя на поле, где люди Ярослава уже накрывали тела рогожей. А потом задала очень интересный вопрос.

– А когда мы будем воевать с другими странами, – задумчиво проговорила Ива, – как мы сможем доверять казанцам? Вдруг они нам в спину ударят?

Я помолчал, подбирая слова.

– Будет нелегко, – медленно сказал я, – и, наверное, поначалу никакого доверия не будет. Любой завоёванный народ сперва ненавидит. Это нормально. Глупо ждать, что вчерашний враг сегодня улыбнётся.

– Тогда как?

– А вот так. – Мы прошли к моему костру, где холопы уже готовили завтрак. И, сев на самодельные лавки, я продолжил. – Завоевать землю саблей легко, но удержать саблей – нельзя.

– Тогда как? – снова спросила Ива.

– Был один народ далеко на юге, – я имел в виду римлян, но ей это название ничего не сказало бы, – огромное царство построили. И держали его не только мечом. Они побеждённым давали то, чего у тех раньше не было. Дороги. Торговлю. Закон один для всех… что для своего, что для чужого. Знатных людей покорённой земли не вырезали под корень, а звали к себе. Давали чины, давали место подле правителя. И через два-три поколения внук побеждённого уже считал себя своим. Кровь та же, а в голове – уже наше.

– Значит, надо их подкупить, – недоверчиво сказала Ива.

– Не подкупить. Сделать так, чтобы им с нами было выгоднее, чем против нас. – Я немного помолчал. – Знатному казанцу что нужно? Чтобы земля его осталась за ним. Чтобы сын его при дворе ходил не последним человеком. Чтобы веру его не трогали без нужды. Дашь ему это, и он сто раз подумает, прежде чем ножом в спину бить.

Ива внимательно слушала.

– А кто из их знати самый верный окажется, – продолжил я, – того и приближать. Пусть другие видят, что за службу честную есть возможность подняться. А за удар в спину… потерять голову и род. Иными словами, надо стараться вести себя по правилу кнута и пряника, сестрёнка. На одном кнуте долго не проедешь, люди озвереют. Одним пряником… на шею сядут. Надо стараться, чтобы всё вместе было.

– А если всё равно ударят?

– Кто-то ударит, – честно сказал я. – Всегда найдётся дурак или гордец, которому свобода дороже сытой жизни. Таких будем ловить и громко казнить. Но если большинству жить под нами окажется лучше, чем грызться между собой да в набеги ходить… большинство нас и удержит. Сами своих смутьянов выдадут. Народ он ведь не за свободу горой стоит. Он за сытость да за покой.

– И это всё? – спросила Ива.

– Ты о чём?

– Ну-у, я слышала, что в далёких землях есть княжество и там вроде государя Влад зовут. Он пока маленьким был жил в Османской империи.

Память примерно уже нарисовала о ком говорит Ива. И честно, я даже представить не мог, что живу в одно время с очень известным Владом Цепеш (Колосажателем).

– Откуда ты про него слышала? – спросил я.

– На торге, от купцов, – ответила Ива.

– И что говорят о нём?

– Что судьба у него не простая и что он сидит в плену у венгров уже восемь лет.

– Вот оно как… – задумчиво произнес я, сделав зарубку в памяти обязательно напрячь Глава узнать о нём поподробнее.

Вспомнив с чего начался разговор, я понял, что хотела спросить Ива.

– Да, ты права, заложники тоже помогают привести к покорности завоеванные страны. Возьмёшь сына знатного на «воспитание» к великокняжескому двору, и отец десять раз подумает стоит ли воду мутить. – Заметив, как скривилась Ива, добавил. – Да, это грязно, но таковы правила, по которым живут все правители. И, если понадобится, Великая княгиня и Иван тоже так будут поступать.

Разговор с Ивой я считал законченным, и мы зашагали к шатру Ивана. Тянуть тут было нельзя. Мальчишка обиду затаит, а потом будет дуться. А мне его расположение нужно было больше, чем ему моё. Так что лучше сразу прийти, объясниться и постараться перевести всё в шутку… пока обида не пустила корни.

Но мы не успели дойти.

Меня перехватил Семён. Он подъехал сбоку, осадил коня и спрыгнул рядом с нами.

– Нашёл, – сказал он. Хоть уже было поздно, но нужно было понять, как это вообще произошло.

– Ну?

– Следы замести пытались. Хорошо пытались, не абы как. – Он указал головой вдаль, где я знал, что располагаются болота, продолжил. – Через топь ведут, там тропка есть.

– Широкая тропка? – тут же спросил я.

– Нет, – Семён качнул головой. – Узкая и на конях там не пройти. Пешему-то осторожно ступать надо, не то с головой уйдёшь.

– Ясно, – с облегчением выдохнул я.

Одной заботой меньше. Конница в спину нам через ту топь не зайдёт, а пешие лазутчики – это мелочь, которую можно прикрыть караулами.

Я повернулся к Иве.

– Иди к Великому князю. И если он серчать будет… а он будет, постарайся сгладить. Уверен, у тебя выйдет.

Ива прищурилась.

– Старший братец, – протянула она таким елейным голоском, что я аж поперхнулся, – на что это ты намекаешь?

– Я… – начал было я.

Но её было уже не остановить.

– Неужто ты хочешь, чтобы я применила к князю женское очарование? – и посмотрела на меня этак невинно, хлопая ресницами.

– «Вот же зараза. Четырнадцать лет, а язык как клинок», – подумал я и уже открыл рот, чтобы осадить, но меня опередили.

Семён положил ей руку на плечо.

– Дорогая моя ученица, – расплылся он в улыбке, от которой у меня самого спину холодком прошибло. Было в этой улыбке, что-то Григорьевское… Он также на меня смотрел во время тренировок с клинком. Тем временем Семён продолжил. – Гляжу я, Дмитрий тебе в Москве воли дал через край. И не по годам ты много знаешь про мужей да жён. Взрослой себя возомнила?

– Ой, дядька Семён, убери руку, больно же! – Ива согнулась, и попыталась вырваться. – Ай-ай! Ладно-ладно, я всё поняла! Больше не буду!

Семён неторопливо отпустил её.

– Смотри мне, – сказал он, и улыбка с лица сошла. – Ещё раз такое из твоих уст услышу – вмиг Григорию доложу. А у него рука потяжелее моей. И он не поглядит, что ты девка на выданье. Розгами отходит так, что пару седмиц в седло не сядешь.

Ива обиженно зыркнула на него, потом на меня… мол, и ты предатель, не заступился, и побежала к шатру Ивана.

Семён покачал головой.

– Распустил ты её.

– Есть такое, – не стал я спорить. И тут же полез защищаться, потому что не привык признавать промахи. – Но скажу в своё оправдание, что до сего дня она ни разу так себя не вела.

– Надеюсь, что так, – хмыкнул Семён.

– К слову, – я понизил голос, – если вдруг обнаружишь, что обувка у тебя с утра сырая. Или рубаха навозом подмарана. Так ты знай, чьих рук дело.

Семён усмехнулся.

– А-а, – расплылся он в улыбке. – Тогда ладно. – И добавил с одобрением. – Вон она какая стала. – Он помолчал, глядя вслед девчонке. – Живая. К слову, не повезло тебе.

Я наклонил голову.

– Это чем же мне не повезло?

– Женихов от неё отбивать замаешься, – ответил он. – Не ровен час, очередь у ворот выстроится.

Я хотел отмахнуться шуткой, но Семён вдруг стал серьёзнее.

– И вот что, Дмитрий. Лучше бы тебе выдать её замуж. Так сказать, поскорее… до того, как Иван поймёт, зачем баба в постели нужна.

Я закашлялся

– Есть из-за чего переживать? – спросил я, помня, что Ива по-моему же приказанию неотлучно с Иваном. А значит на глазах у Григория и Семена.

– Пока нет, – ответил он. – Но лучше бы тебе над моими словами подумать. И Григорий, мыслю, со мной согласится.

Ива была уже очень красивой девушкой. Она расцветала с каждым месяцем. И я понимал, о чём говорит Семен… рано или поздно Иван захочет прибрать её к рукам.

– Я тебя понял, – сказал я Семёну.

А сам подумал, что, по идее, породниться с Рюриковичами и тем самым приблизиться к престолу ещё сильнее, идея интересная. Но желал ли я такой жизни Иве? Точно нет…

Семен кивнул и больше ничего не добавил. А я зашагал к шатру Ивана.

Рынды у входа молча расступились, и я, откинув полог, вошёл.

Иван сидел на лавке и смотрел на меня так, что молоко бы скисло. Рядом стояла Ива и слегка кивнула, заметив меня.

– Ты зачем меня прилюдно опозорил, воевода? – выпалил он, едва я переступил порог. – Я не маленький, чтобы отворачиваться, когда воины мои за отчизну смерть принимают.

Глава 24

Я бы поспорил с этими словами.

– Честь твою я не затронул, Великий князь, – спокойным тоном сказал я. – Нет чести в том, чтобы смотреть, как люди твои погибают. Есть только боль да злость. А она, как правило, плохой советчик. – Помолчав, я сообщил то, ради чего, по сути, и пришёл. – Когда тела подготовят к прощанию, ты сможешь сказать слово перед воинами. Это будет правильно. Воины должны видеть, что князь скорбит вместе с ними. Что их смерть для тебя не пустой звук. – Я повернул голову к дядьям. – Согласны со мной?

Дмитров с Меньшим закивали так дружно, будто я их за ниточки дёрнул.

– Воевода дело говорит, племянник, – пробасил Юрий. – Помянуть надо. А со словом мы тебе подсобим, чтоб гладко вышло.

– Подсобим, – эхом подтвердил Меньшой.

Иван чуть отмяк. Не сразу… сначала он покосился на Иву. Та ему слегка улыбнулась. И мальчишка тут же улыбнулся в ответ, забыв на миг про обиду.

– «М-да. Семён был прав… Об этом придётся думать, и думать всерьёз», – пронеслась у меня мысль.

– Ладно, – сказал Иван. – Пусть будет так, и я скажу прощальное слово.

Я кивнул, посчитав, что на этом можно и закругляться. Но не тут-то было.

– Но впредь, воевода, – он постарался придать голосу твёрдости, – я требую к себе отношения, как подобает… невзирая на мои года.

Честно, я мог бы соврать. Кивнуть, поклониться, наобещать с три короба и забыть на следующее утро. Но мой путь не таков.

– Прошу простить, Великий князь, – сказал я, – но этого я обещать не могу.

В шатре стало тихо. Дмитров с Меньшим переглянулись. Иван с недоумением посмотрел на меня, явно не ожидая, что ему вот так, в лоб, откажут.

– Что?

– Я отвечаю за твою жизнь перед твоей матерью. Я дал ей слово вернуть тебя живым и здоровым. И пока мы в походе, я буду делать всё, исходя из этого. Даже если тебе оно не по нраву. Даже если ты на меня осерчаешь. Живой и злой ты мне милее, чем мёртвый и довольный.

Иван с раздражением посмотрел на меня.

– Я тебя услышал, воевода, – чуть ли не прошипел он. – И больше тебя не держу. – И тут же добавил. – Только сделай так, чтобы моих воинов больше не убивали так… как нынче.

– Сделаю всё, что в моих силах, – сказал я, после чего поклонился и вышел.

Отойдя от шатра, я повернулся к своему телохранителю, что маячил в трёх шагах.

– Сходи к Шуйскому, – сказал я. – Передай, что через час у меня в шатре военный совет. Все воеводы должны быть.

– Сделаю, боярин, – он кивнул и потрусил в сторону шатра Алексея.

Я проводил его взглядом и снова посмотрел в поле, туда, откуда люди Ярослава возвращались с телами, и сплюнул, отгоняя дрянное настроение.

Воеводы собрались в шатре быстро. Видать, после утренней казни всем было не по себе, и каждый понимал, что разговор будет невесёлый. Шуйский, Холмский, Пронский, Ярослав, оба Рюриковича.

Я разложил на столе пергамент с картой местности и только открыл рот, чтобы начать, как полог откинулся.

Вошёл Иван.

Все присутствующие, и я в том числе, тут же поднялись и поклонились. Он сел рядом со мной, поправил кафтан и махнул мне рукой, давая понять, чтобы я продолжал.

Я мысленно усмехнулся. Ну надо же, отходчивый какой… или же просто не хочет при воеводах показывать, что обижен на меня. Что ж, и то, и другое мне на руку.

– Сегодня, – начал я, обводя взглядом собравшихся, – мы столкнулись с тем, чего могли не допустить. Наши воины проспали врага. Караульные у болота были взяты живыми. А это значит одно… они не были готовы. Их застали врасплох.

В шатре повисла нехорошая тишина. Ярослав смотрел в стол. Я знал, что бью по больному. Но молчать было нельзя, потому как предстояло сделать работу над ошибками. И если промолчу сейчас, завтра под рогожей будет лежать кто-то ещё.

– Воевода, – подал голос Семён, – спали они. Я траву осмотрел, и в одном месте примята она была под лёжки. Один караулил, двое спали. А потом, видать, и тот, чья очередь стеречь была, тоже глаза смежил.

Ярослав зло цыкнул.

– Ярослав, – повернулся я к нему. – Ты сам всё слышал и по-хорошему о мёртвых так говорить негоже, как и память их марать не дело. Но если мы сейчас не вынесем из этого урок, то хоронить будем каждый день.

Он поднял на меня глаза и кивнул. После чего я обвёл взглядом остальных.

– Мы на чужой земле. И если кто-то ещё вздумает валять дурака на посту, мы будем смотреть на казни каждое утро. Как наших воинов рвут лошадьми посреди поля на потеху врагу.

Я наклонился над картой.

– С этого дня караулы ходят по семь человек. На болоте, где дворянин Медведев тропку нашёл, ставить пятнадцать. И всех при арбалетах или луках. И саму тропу обставить ловушками, – продолжил я. – Колья, петли, что там ещё охотники умеют. Среди воинов наверняка есть промысловики… вот пусть и займутся. Кто белку в глаз бьёт, тот и на татарина силок поставит. Чтоб всякий, кто сунется через топь, либо ногу оставил, либо голову.

– Сделаем, – сказал Холмский. – У меня в полку двое зверобоев есть, с Двины. Эти что хочешь смастерят.

– Вот и хорошо. – Я сделал паузу, продолжил. – Теперь о другом. Ночные стрельбы дело своё сделали. Но главной цели мы не достигли. Ни Халиль, ни Ибрагим под ядрами не легли.

– И ты, воевода, предлагаешь нынче снова по ним пострелять? – спросил Пронский.

– Нет.

Он удивлённо моргнул, видимо ожидая другого ответа.

– Не предлагаю, – повторил я. – Раз, они там обожглись… теперь наверняка ждать будут.

Я снова склонился над картой, провёл пальцем от татарского лагеря к нашим редутам.

– Поэтому думаю я, что, не поймав нас в засаду, они полезут к нам. Их лучники попробуют пробраться к нам в темноте. Ночью легко увидеть с помощью костра движение теней. И не мне вам говорить, как татарин ловок с луком.

Шуйский поморщился.

– И что делать?

Я обвёл взглядом воевод.

– Сегодня те, кто стоит в карауле у рвов и редутов, костров рядом с собой не жгут. Но факелы вдоль вкопанных копий должны гореть. Поддерживать их свет должен будет воин, облачившись в полную броню. Так что проследить, чтобы на тех, чья очередь сегодня в караул заступать, такой доспех был. Понятно?

– Понятно, – нестройно отозвались воеводы.

– Не слышу.

– Поняли, воевода, – уже дружнее сказали они.

Иван рядом со мной слушал внимательно и подняв на меня взгляд спросил.

– Дмитрий Григорьевич, а когда бой-то будет? Долго мы ещё топтаться на месте будем?

– Великий князь, я над этим вопросом уже думаю, – ответил я. – Скоро представлю тебе план сражения.

– Как скоро?

– Дня два-три, – ответил я.

– Хорошо. – Иван поднялся, оправил кафтан. – Тогда через два дня жду от тебя план, воевода.

– Будет сделано, Великий князь, – с поклоном ответил ему.

Он вышел, за ним потянулись Григорий, Семен и присоединившийся к ним Воислав.

– На этом совет окончен, – объявил я воеводам. – Можете расходиться по своим местам и готовиться к сражению. Поверьте… недолго нам осталось стоять на одном месте.

Народ зашевелился и вскоре остались только Шуйский, Пронский, Ярослав и, разумеется, Холмский.

– И что ты за план такой задумал? – склонился над картой на моём столе Холмский.

– Смотрите. – Я развернул карту лицом к ним и провёл углём по нашему краю поля. – Татары укрепились со своей стороны, рвом обнеслись, колья вбили. Вроде, сидят крепко. Но преимущество всё одно за нами.

– И какое же? – спросил Пронский.

– Пушки. – Я сделал непродолжительную паузу, давая словам осесть, затем продолжил. – У нас орудия бьют дальше, чем долетает татарская стрела. – Я ткнул в центр поля пальцем. – Значит, строим полки, а впереди ставим орудия. Не россыпью по всему краю, а кулаком, в середину. И бьём по одному месту, потом, как подойдём ближе, ударим картечью.

– Так никто никогда не воевал, – сказал наконец Холмский.

– Так не воевали на Руси, – поправил я. – И только потому, что орудий ни у кого не было. – И тут я понял, что он был не совсем прав. – К слову, а ты вспомни Шелонь. Развернули мы пушки на ливонских рыцарей и где те рыцари? В землю легли, не доскакав. Выходит, мы эту тактику уже пробовали. Просто тогда сделали, не планируя заранее, а теперь же сделаем всё с умом.

Шуйский потёр подбородок.

– Хм… – задумчиво произнес он. – Будет тяжко пушкарям. Они на переднем крае станут хорошей мишенью для татар.

– Верно, – легко согласился я. – Потому к каждому пушкарю приставим воина с двумя щитами. Большими, ростовыми. Пока пушкари ствол да заряжают, щитоносцы их прикрывают. Стрелу-другую держать будет.

– А ежели конница на нас рванёт? – Холмский упёрся пальцем в схему. – Все орудия у тебя впереди, на самом краю. Татары до них доскачут и в свалке всё твоё преимущество псу под хвост.

Я задумался. И, чёрт возьми, он был прав. Это и есть слабое место всей затеи… что делать, когда враг всё же дойдёт до орудий? Бросить пушкарей? Отвести в последний миг? Прикрыть конницей? Я покатал это в голове так и эдак, и не выдал ответа сразу.

Так что я улыбнулся.

– Вот за тем я и попросил у Великого князя два дня. – Я обвёл своих соратников взглядом. – Мало план на пергаменте начертить. Надо его на земле попробовать. Выкатим орудия, построим полки, прогоним людей раз, другой, третий. Поглядим за сколько пушкари заряжают, как быстро щитоносцы поспевают, куда отводить орудия, если враг прорвётся. Где встанет конница, чтобы ударить, как татары до нас доберутся.

Холмский, задумавшись, кивнул.

– Без обкатки в настоящем бою всё посыплется, – добавил я. – Поэтому данные князем два дня не будем сидеть. Ведь, как говорится: «Лучше пролить пуд пота, чем каплю крови».

– Дельно, – понравилась поговорка Пронскому.

Мы немного помолчали, после чего я сказал.

– По большому счёту, мою задумку вы уже поняли. Так что я жду от вас любых идей по предстоящему сражению. И не обязательно держаться моего плана с пушками. – Я немного помолчал. – Но мне кажется, именно пушки наше главное оружие. От них и надо плясать.