Текст книги "Рассвет русского царства. Книга 11 (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

Соавторы: Тимофей Грехов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 14 страниц)

– Ты понимаешь, что если бы вместо меня тут прошёл татарский лазутчик с угольком, то всему походу настал бы конец? Сколько людей бы погибло, и в первую очередь ты сам.

Он виновато опустил голову.

На шум подтянулся десятник из дружины Дмитрова. И я приказал сменить проштрафившегося бойца.

Десять плетей и сутки при обозе на самой грязной работе. По меркам этого времени я поступил крайне мягко. Я помнил, как Григорий за сон на посту в Курмыше драл куда жёстче… вот только воин был княжеский.

Юрий Дмитровский нашёл меня к полудню. Подъехал на коне, спрыгнул рядом со мной. С ним был Андрей Меньшой.

– Дмитрий Григорьевич, – начал Юрий, – ты моего человека плетьми наказал. Не спросив меня.

– Наказал, – согласился я. – За сон на посту.

– Он мой дружинник и суд над ним должен быть тоже мой.

Я несколько секунд молчал, потому как понимал, что тут надо быть аккуратнее. Передо мной стоял брат покойного великого князя, Рюрикович!

Вообще сложилась запутанная история с иерархией в войске. Разумеется, войско подчинялось моим приказам. Мария Борисовна назначила меня воеводой великокняжеского войска. Но в глазах простых воинов войско ведёт в поход Великий князь, а я выступаю лишь советником при нём. И получалось, что Дмитров и Меньшой, из-за крови Рюриковичей, стояли выше меня.

В общем, мне просто не хотелось с ними ругаться. Потому как понимал, что ни к чему хорошему это не приведёт.

– Юрий Васильевич, – подбирая каждое слово, сказал я, – в походе суд один… воеводы. Это не моя прихоть, это так заведено от веку. Заснёт твой, заснёт мой, заснёт владимирский и кого хоронить будем? Я твоего человека не повесил. Я его выпорол, чтобы он жил. И чтобы те, кто рядом с ним стояли, тоже жили.

– Ты мог прийти ко мне.

Тут он был прав. И по правде говоря, наверное, так и надо было поступить. По сути, сам же нарушил статус-кво.

Но, с другой стороны, надо было дать понять Рюриковичам, что главный здесь я.

– Мог. Но решил, что сам разберусь. И на то у меня были все права.

Меньшой за его плечом сплюнул на землю. Хотел что-то вставить, но Юрий поднял ладонь, и тот смолчал.

– «Любопытно, – пронеслась у меня мысль, – значит, старший тут всё-таки Юрий».

Разошлись мы холодно. Я понимал, что нажил себе двух недовольных князей, и понимал, что иначе было нельзя. Один раз дашь слабину ради знатной крови, и через неделю весь лагерь будет знать, что княжеским всё можно. А там и до настоящей беды недалеко.

Но осадок остался. Как у них, так и у меня.

Так они ещё к Ивану после этого стали чаще в компанию набиваться. Вот это меня напрягало сильнее всего. Я не доверял этим двоим. Они напросились в поход «защищать племянника». Защищать⁈ От кого, спрашивается? Уже не от себя ли самих?

Я уже спал и видел, как рядом с Иваном встанут Григорий и Семен. Боже, как я ждал этого…

Поэтому я взял за правило – где дяди и Иван, там и я. Либо Холмский и Пронский.

Стоило Юрию подсесть к княжескому костру, я оказывался рядом, будто случайно. Меньшой звал племянника поглядеть лошадей… я тут как тут с какой-нибудь байкой. Со стороны, наверное, выглядело навязчиво. Но мне было плевать. Лучше так, чем потом выслушивать байки будто Великий князь поскользнулся и ударился головой об какой-то сук.

Иван же дядьёв не сторонился. Ему с ними было не скучно. Они говорили о вотчинах, о старине, о том, кто кому кем приходился при деде Василии. Рассказывали про времена, когда они были маленькие и как играли с его отцом. Выставляя его в своих рассказах справедливым и добрым человеком, который за братьев стоял стеной и всё в таком духе.

Понимал ли я какую мысль они пытаются внести и закрепить в мозгах Ивана? Конечно понимал, вот только ничего против этого не имел.

Помирился я с князьями на седьмой день. И помирился, как водится у мужчин… за чаркой.

Подсел к ним сам. Принёс мех доброго вина из своих запасов, поставил на пенёк и сказал.

– Юрий Васильевич, Андрей Васильевич, худой мир лучше доброй ссоры. Я на того караульного зла не держал и сейчас не держу. Долг свой исполнил, и всё. А поход у нас один на всех, и грызться нам не с руки.

Юрий поглядел на мех, потом на меня, усмехнулся краем рта.

– Хитёр ты, боярин. То с плетью к нам, то с вином.

– Так одно другому не мешает, – ответил я.

Меньшой первым потянулся к чарке. Он, я уже понял, был из тех, кто долго дуться не умеет. Юрий держался дольше, но и он в конце концов кивнул.

Сидели до глубокой ночи. И, надо признать, князья оказались интересными собеседниками. Меньшой, захмелев, рассказывал, как в детстве они с братьями воровали пиво у боярина и как Андрей Углицкий – тут он осёкся, помянув казнённого брата, но я сделал вид, что не заметил, – как Углицкий тогда всех выдал, чтобы самого не выпороли.

– Такой уж он был, – пробормотал Меньшой и замолчал.

Юрий разговорился о другом. Не нравилось ему, что его брат ещё при жизни начал отбирать то, что им отец завещал. Что тяжело держать удел, когда Москва год от года всё забирает под себя. Говорил при этом без злобы, скорее уже смирившись и понимая почему Углицкий и Волоцкий пошли против Марии Борисовны. Ведь те прекрасно понимали, что она продолжит курс на объединение земель русский вокруг Москвы.

И кажется, он тоже понимал, что пока существует Боярская дума о полной централизации власти говорить нельзя. Разумеется, он сказал это другими словами, но смысл я понял именно так.

Я слушал и думал, что вот этот человек, может, и не враг вовсе. И возможно они пошли в поход, чтобы в будущем Иван не забыл про родню и не забрал земли, с которых они кормились.

Хотя услышал и другую причину, когда захмелевший Меньшой пожаловался на неурожай. И хоть Мария Борисовна дала денег, но сильно проблему это не решило. Поэтому и пошёл в поход, так как казна его была пуста, – он рассчитывал на долю с добычи.

– Будет добыча, – сказал я ему. – Казань город богатый.

– Бывал там? – тут же спросил Дмитров.

– Да, приходилось, – ответил я.

– Расскажешь?

Немного подумав, я поведал о том, как Лёву увели в полон. Про поляка Яна вспомнил, про себя подумав, что хотелось бы узнать, как у него жизнь сложилась. Ведь во многом благодаря ему я, Лёва, Семен и Ратмир остались живы.

– Вот уж никогда бы не подумал, что ты настолько рисковый человек, – сказал Дмитров.

– Ага, не рисковый, – усмехнулся уже заметно захмелевший Меньшой. – Сына Ахмата, Сайида, на поединке убил. А он славился как лучший клинок Великого хана.

– А-а, точно, – согласился Дмитров.

– А вы откуда знаете? – спросил я.

– Мы хоть дружины сами не повели, но воины-то там наши были. От них всё и прознали.

– Ясно, – сказал я. И вскоре мы снова обсуждали богатство Казани.

Расходились мы уже почти приятелями. Конечно, я утрирую, и не обольщался на их счёт. Но хотя бы напряжение спало, и за костром с Иваном мы сидели все вместе более дружно.

Нижний открылся нам на шестнадцатый день. Горой над слиянием Оки и Волги… Я всегда любил этот вид, для меня он был одним из уголков… как бы правильнее это сказать… родного что ли?

У стен нас встречали. Тесть, Андрей Фёдорович, выехал во главе своей дружины, при полном параде. Рядом Ярослав, мой шурин, заметно раздавшийся в плечах за последние годы, и, судя по всему, в пузе.

Что тут скажешь, семейная жизнь она такая.

Иван ехал первым, как и положено Великому князю. Народ кланялся, кричал, дети бежали следом. Бледный спешился и поклонился мальчику в пояс, и Иван тоже слегка склонил голову и поблагодарил за тёплый приём.

Вечером была баня. Святое дело после более чем двух недель дороги.

Компания подобралась пёстрая. Я, Шуйский, Пронский, Холмский, тесть, Ярослав… и конечно же Дмитров с Меньшим. Иван париться не пошёл, быстро помылся и побежал в дом. Там Ольга, мама Алёны стол со сладостями обещала накрыть. Вот он туда и спешил.

От тестя я узнал, что Григория ждут со дня на день. В Курмыше за день до отъезда случился пожар. Сгрело три дома, были погибшие, и Григорий остался разбираться в произошедшем, а о том, что немного задержится, отправил гонца.

В бане за кружкой пива конечно же обсуждали грядущий поход на Казань. Холмский в молодости, ещё при правлении Василия (Слепого), ходил на Казань. Ясно дело, что тогда её не взяли, раз теперь мы туда идём. Но послушать было интересно.

– Стены там крепкие, – говорил он. – Не новгородские, конечно, но повозиться придётся.

– С Новгородом нам сильно повезло, Данила Дмитриевич. Твои люди тогда планы стен хорошо разведали. Те быстро рухнули. Жаль, что тут такого же не вышло, – сказал я. – Однако, пушек у нас теперь больше, да и пороха много. И эти стены проломим.

А потом разговор свернул туда, куда я не ждал. Мы как раз выходили из парной, где я охаживал дубовым веником тестя, когда он посетовал на то, что скоро в его доме совсем тихо станет.

– Это ещё почему? – спросил я.

– После Казани Софья с Ярославом в Москву собираются, – окатываясь водой, обронил тесть. – Надолго перебираться, я так понял, будут.

– Дело хорошее, – сказал я, радуясь, что рядом будет надёжный друг. – Чего им в Нижнем тесниться.

– Хорошее, – кивнул Бледный и тяжело вздохнул.

Он хотел что-то сказать, но вместо этого махнул рукой, и мы вышли в предбанник. Мимо нас тут же прошли в парную братья Меньшой и Дмитров.

К слову, Дмитров без одежды и впрямь выглядел худоватым. И желтизна кожи тоже присутствовала.

Но вернусь к словам князя Бледного. Разумеется, он не хотел, чтобы сын уезжал в Москву. Но иначе было нельзя. Вернее, опрометчиво! Ведь существовала договорённость, что дочь Ярослава и Софьи, когда вырастит, выйдет замуж за Великого князя. Соединить кровь Рюриковичей с тенью Палеологов, был серьёзный политический шаг. А для рода Бледных означало существенно приблизиться к трону.

И вот первый камень в этой кладке уже лежал.

– Ярослав, сколько дочке-то твоей? – спросил я.

– Третий год пошёл, – отозвался Ярослав. – Катерина бойкая такая, вся в Софью… а глазищи чёрные-чёрные.

– Екатерина, – повторил я и тут же спросил. – Почему выбрал такое имя?

– Не я, – ответил Ярослав. – С Софьей уговор был. Если девочка рождается, она ей имя придумывает. Если мальчик, то я.

– О, как, – с удивлением сказал я и, усмехнувшись, спросил. – Помнится, ты когда-то говорил, что ты главный в доме. Как скажу, так и будет, а?

– Когда я такое говорил? – округлились глаза у шурина.

Он такого никогда не говорил, но не пошутить над ним я просто не мог.

– Да, коне-ечно никогда, – улыбнулся я.

– Снова твои шутки, – произнес Ярослав.

Засиделись мы до позднего вечера и, уже размякший от жара, я вышел на двор остыть. Шуйский вышел следом, накинув рубаху на распаренные плечи.

– Ты чего сегодня не пьёшь? – спросил я.

– Да, настроения нет, – ответил он. Это было не похоже на Алексея.

– Что случилось? Тревожит что-то?

– Нет, вроде. Просто зарёкся – пока Казань не возьмём, ни капли хмельного в рот.

– Ты это серьёзно? – спросил я.

– Да, – ответил Шуйский.

Немного подумав, я тяжело вздохнул.

– Дааа, дела, – произнёс я.

– Ты чего? – спросил Алексей.

– Да, вот думаю, раз ты пить бросил, пока Казань не возьмём, то, может, ну её нахрен?

– В смысле… – не сразу поняв, о чём я, произнёс Шуйский, но как понял. – Ты войско что ли вздумал развернуть только для того, чтобы я не пил? Дмитрий, ты с ума сошёл?

– Не, ну а что? Пусть Казань стоит себе дальше. А твой отец мне с того света спасибо скажет.

– Шутишь, да?

– Конечно, шучу. Но то, что пить не будешь, ты меня порадовал. Молодец.

– Спасибо, – сказал Алексей. – От тебя… такие слова приятно слышать.

– Пожалуйста, – сказал я. – Ну что, пойдём париться?

– Ага, – ответил Шуйский.

POV

Юрий Васильевич не любил баню. Но эта парная ему понравилась, чистая, дышится травами, что рука сама к венику тянется жаром себя обдать.

Какое-то время братья молчали.

– Распарился? – спросил наконец Юрий.

– Хорошо тут, – Андрей вытянул ноги. – У Бледного всё хорошо – и баня, и стол. Хорошо живёт князь.

– Живёт, – согласился Юрий без выражения.

Андрей покосился на дверь, за которой шумели голоса, и понизил голос.

– Не нравится мне он.

– Кто? – Юрий и так знал кто, но спросил.

– Строганов. Лекаришка этот. – Андрей сморщился. – Был простым дружинником, а стал боярином… теперь вон, глава Думы, Великого князя за руку водит, плетьми наших дружинников стегает. – Он сплюнул в угол. – Тьфу.

Юрий устало прикрыл глаза и через несколько секунд сказал.

– Мы с ним вино пили… за одним котлом сидели.

– Ты мне про правила не напоминай. Если бы мы тогда с ним кусок хлеба не преломили, он бы выводы сделал. А нам оно надо с ним ссориться?

Андрей помолчал, переваривая.

– Братьев он наших в землю положил, – сказал Андрей. – Боже, как же тошно от этого… тьфу ты… а мы с ним пьём.

– Не он положил, – поправил Юрий, – а Машка. Хотя тут тоже вопрос, кто виноват в их гибели.

– Что ты имеешь в виду? – спросил Андрей.

– А то и имею, что положил их не Строганов, и не Мария даже. Положила их в землю собственная дурость. Полезли на Москву, не сочтя сил. Я им говорил тогда, но они не послушали.

– А ты, выходит, теперь Москве служишь?

– Я живу, – жёстко отрезал Юрий. – И тебя живым хочу видеть. Ты на эту войну ради серебра пошёл. При этом твоя гордость молчала, когда ты клянчил у Марии денег на зерно. Тошно, говоришь, от того в каком мы положении ныне? Так, скажи, что мы сделать можем?

– Строганов… убрать его и Машка…

– Замолчи, – перебил Юрий Андрея. – И не смей такие мысли вслух произносить.

– Но почему? – с возмущением спросил Андрей Меньшой.

– Потому что сильнее он. Не только с саблей, но и вот здесь, – показал он на висок. – Умный он. И мню я, что лучше будет лишний раз поклониться и показать, что зла не держим. Опять же, с племянником общение налаживать надо, чтобы в случае чего он про нас не забывал. И советую тебе, чтобы других мыслей у тебя не было.

Андрей хмуро глядел в пол.

– Скучный ты стал, брат. Хворь тебя точит.

– Хворь, – не стал спорить Юрий. – Оттого и говорю прямо. Мне терять, окромя жизни, нечего, а её я задёшево отдавать не намерен. – Он поддал на камни, и пар взметнулся к потолку. – Строганов – змей, спору нет. Но змей, который сейчас за нас. Покуда мы его не дразним, он не кусает. Запомни это и не сболтни лишнего по пьяни.

За дверью раскатисто захохотал Холмский и, судя по всему, он шёл в парную к братьям.

– Ладно. Не дурак, понимаю всё, – Андрей шагнул к двери, но перед тем, как выйти, обернулся. – А всё одно – не люблю я его.

– Да люби кого хочешь, – устало отмахнулся Юрий. – Лишь бы голову на плечах держал. И за чаркой её не растерял.

Глава 20

Я заканчивал гонять Ярослава на заднем дворе, чтобы проверить, помнит ли он вообще с какой стороны за саблю браться. Плохо, но помнил.

Минуты две он ещё держался, но очень быстро его дыхание сбилось. И начались ошибки… то локоть он задирал так, что я три раза подряд достал его в открытый бок одним и тем же движением. То перестал двигать ногами и стоял столбом, пытаясь отбиваться одной рукой. А когда я зашёл сбоку, он развернулся всем корпусом, потеряв равновесие, и чуть не клюнул носом в землю.

– Всё, хорош, – сказал я и опустил тренировочную саблю. – А то ты сейчас сам себе ногу отрубишь.

Ярослав упёр руки в колени, тяжело дышал.

– Раздался ты, шурин, – добавил я уже мягче. – И, к сожалению, не в плечах.

– Семейная жизнь, – выдохнул он и криво усмехнулся. – Софья кормит так, будто на убой готовит.

– Ой, не надо на жену грешить. Видел я её вчера… как была тростиночкой, такой и осталась. – Я сделал паузу. – Небось обедаешь её. Последнюю краюху хлеба из рук вырываешь… – И хищно усмехнувшись добавил: – Признавайся, так дела обстоят?

– Опять твои шутки глупые, – сказал Ярослав.

Он распрямился, вытер лицо рукавом и посмотрел на саблю в своей руке так, словно она его предала.

– Может, тебе стоит часа по два в день начать заниматься, – сказал я. – Час перед тем, как войско двинется, и час вечером, когда лагерем встанем. Глядишь, к Казани хоть на человека похож будешь. Уж поверь мне, это для тебя лишним точно не будет.

– Лишним не будет, – повторил он. – Уговорил.

Мы сабли-то опустить толком не успели, а в воротах показался всадник.

– «Григорий», – узнал я, и рванул вперёд. А за ним, чуть поотстав, – Семён.

Я не заметил, как пересёк двор. Вот стоял у крыльца с деревяшкой в руке, а вот уже у морды отцовского коня. Он спрыгнул, и я тут же обхватил его, не дав слова сказать.

– Здоров, сын, – произнёс он мне в плечо. – Задушишь.

– Переживёшь.

Когда Семен тоже слез, я и его обнял. Он похлопал меня по спине.

– Исхудал ты в Москве, Дима, – сказал он.

– Нува что ли кормить разучилась? – Семен посмотрел на Ярослава. – Если так, то можешь ему её отправить на пару месяцев.

– Ха-ха-ха, – проворчал Ярослав. – Очень смешная шутка.

– Да ладно тебе, князь, не обижайся, я ж не со зла.

– Да понимаю, просто вот он, – показал шурин на меня, – с утра с меня всю пыль выбил, теперь ты ещё солью на раны посыпал.

В этот момент въехали Ратмир и Воислав. И вскоре я уже стоял в обнимку с ними.

Потом мы поболтали о том о сём. Я стоял посреди двора, держал их всех взглядом, и на душе было так хорошо. Даже не ожидал как соскучусь по ним.

Вскоре мы зашли в этом.

Гостей встречать вышли Холмский и Шуйский. Пронский, как и двое братьев Рюриковичей, ещё спал, и тесть тоже. Оно и понятно, вчерашняя баня затянулась за полночь, а князь Бледный не молодеет.

Ратмир с Воиславом отправились в казарму, устраиваться и людей разводить. А Григория с Семёном я усадил за стол. Дворня тестя своё дело знала и как по волшебству на столе появились хлеб, холодное мясо, пиво. Отец отхлебнул, выдохнул в усы и сразу перешёл к делу.

– Привёл восемь сотен сабель, – сказал он. – Тринадцать орудий. Семнадцать подвод с порохом.

Я кивнул. А вот Холмский кивать забыл. Он сидел напротив, и я увидел, как у него поползли вверх брови, а потом и вовсе застыли. Восемь сотен дружины. У одного боярина. Без княжеского титула, без удела по праву крови… просто от Строганова из Курмыша. Он, я думаю, прикидывал в голове, сколько это стоит прокормить, одеть и вооружить, и цифра ему не нравилась.

Но вслух он ничего не сказал. Только глянул на меня коротко и отвёл взгляд к кружке.

Разумеется, уехав в Москву и наладив там дело, про отца не забывал. Я помог ему финансово довести численность дружины до восьми сотен. Как и в Москве, там началась стройка канализации и дорог. Учитывая, что Курмыш был раз так в сорок меньше Москвы, перестраивать его было легче и, разумеется, дешевле.

Также в Курмыше Глафира продолжала производство воска. Порох тоже был хорошей статьей дохода, пасека разрослась до двухсот ульев, но, к сожалению, их секрет уже ушёл на сторону. И кто-то из ушлых тульских бояр, согласно сведениям Глава, скопировал улья точь-в-точь. Честно, было немного обидно, но немного подумав, понял, что мёд всегда будет пользоваться спросом. Пушнина, зерно и другие статьи дохода тоже никуда не делись.

– Что с пожаром? – спросил я у Григория.

Григорий помрачнел.

– Егор, кузнец твой, подмастерье себе взял по весне. Парнишка ретивый, – он резко махнул рукой. – В общем, ночью прибежал в кузню один. Выслужиться хотел, показать, что и сам управится. Раздул горн, да с мехами не совладал. Уголь сыпанул и там полыхнуло.

– Люди погибли?

– Бог миловал. Кузню спалил да два сарая рядом. Дальше не пустили, ветра не было, и народ сбежался быстро. Водой залили всё быстро.

Я покачал головой.

– Наказал?

– А то, – усмехнулся невесело Григорий. – Двадцать плетей ему лично всыпал.

Я кивнул. По нынешним меркам, такое наказание было даже очень мягким. Парень дурак, но дурак без злого умысла, и людей не сгубил. А было бы иначе…пустить красного петуха, это одно из самых страшных дел, какие можно учинить. Деревни строят деревом, города строят деревом, и один такой вот ретивый дурак с раздутым горном способен за ночь оставить без крова сотни. За поджог, даже нечаянный, если гибли люди, голову снимали без долгих разговоров. И никто бы не назвал это жестокостью. Огня здесь боялись больше татар.

Великий князь вышел в гридницу ближе к завтраку. Иван вошёл бодро и за ним тянулись слуги. Двое рынд встали у двери.

Я поднялся первым, остальные тоже встали и поклонились.

Иван кивнул. Взгляд сразу зацепился за Григория и Семёна.

Оба стояли у стола.

– Дмитрий Григорьевич, – сказал Иван, – кто это с тобой?

Я шагнул в сторону.

– Государь, это мой отец, боярин Григорий Осипович Строганов. А это Семён Медведев, мой старый наставник, лучник и сотник в курмышской дружине. Если ты помнишь, князь, мы говорили о них с твоей матушкой.

Григорий поклонился, и Иван посмотрел на отца с интересом.

– Это он бился с ханом Ахматом?

– Он, Великий князь, – ответил я. – А я потом испортил красивый поединок копьём. Поверь, мой отец и сам бы с ним совладал.

Григорий посмотрел на меня и усмехнулся. Все знали, что я врал, но «жест» все оценили по достоинству. Возможно, даже Иван понял, что я таким образом защищаю честь отца. И он, улыбнувшись Григорию, кивнул, после чего сел за стол.

После завтрака мы вышли во двор. Сидеть дома в такую хорошую летнюю погоду никто не хотел.

Я повернулся к рынде, что стоял подле Ивана.

– Позови старшего рынду.

Ждать пришлось недолго. Минут через пять во двор вошёл воин лет тридцати.

Он поклонился Ивану, потом мне.

– Василий Семёнович Лопухин, боярин, – представился он. – Старший рында Великого князя.

Род был мне знаком. Вроде, из служилых московских.

– Василий Семёнович, – сказал я, – с этого дня ближней охраной Великого князя занимается мой отец, боярин Григорий Осипович Строганов. Ты и твои люди остаётесь при службе. Но распоряжения по охране принимаете от него.

Лопухин посмотрел на меня, потом окинул скептическим взглядом Григория. Было невооружённым глазом видно, что ему это не понравилось.

– В чём дело? – спросил я, ведь этот вопрос был проговорён ещё в Москве. И хоть я лично не говорил с ним, но Мария Борисовна уж точно должна была.

Лопухин чуть поклонился.

– При всём уважении к тебе, воевода, твой отец уже стар. И я считаю, что с охраной князя справимся мы лучше.

Во дворе стало тише.

Григорий стоял у меня за плечом. Я даже не успел повернуться, как он шагнул вперёд.Встал рядом с Лопухиным и тут стало видно, что ростом они почти равны. Только Лопухин был моложе.

– Стар, говоришь? – спокойно спросил Григорий.

Лопухин напрягся.

– Я не хотел оскорбить.

– Хотел, – сказал отец. – Просто вежливо.

Я прикрыл глаза на миг.

– «Ну началось», – подумал я.

Григорий повернул голову ко мне.

– Дмитрий, есть тренировочные сабли?

– Ты же знаешь, что есть, – ответил я.

– Тогда решим просто, – сказал Григорий, повернувшись к Лопухину. – До трёх чистых ударов.

Лопухин усмехнулся, видимо решив, что легко сможет одолеть Григория.

– Согласен, – сказал он.

– Вот и славно, – проворчал я. – А я-то думал, что день начнётся скучно.

Через четверть часа на дворе собрались почти все, кто находился на подворье Бледных.

Иван стоял у крыльца. Рядом Ярослав с Софьей, Холмский, Шуйский, Пронский. Тесть вышел с Ольгой. Слуги жались у стен. Дружинники на стене тоже ждали представления.

Я помог отцу надеть кольчугу и поправил ремни, после чего встал рядом с Иваном.

Григорию принесли тренировочную саблю и круглый щит. Лопухину тоже. Деревяшки были добрые, обтянутые кожей. Чтобы кости не дай Бог никто не сломал. Так сказать, на случай, если у кого-то удар получится через чур неудачным… или удачным, тут с какой стороны смотреть. Но я бы хотел, чтобы всё без травм обошлось.

Григорий проверил хват тренировочного клинка, разок крутанул кистью. Поправил ремень на щите и встал в стойку.

Я перевёл взгляд на Лопухина. Ноги он выставил правильно, щит не провалил, сабля на линии. Видно было, что человек не только возле дверей стоял.

Ярослав тихо присвистнул.

– Рында-то, кажись, с опытом

– Ага, но так отцу будет только интереснее.

– Ты за него не боишься?

Я посмотрел на шурина.

– За рынду? – усмехнулся я. – Чуть-чуть.

На что Ярослав хмыкнул.

Я наклонился к Ивану, сказал, чтобы он распорядился о начале. Он кивнул, громко сказал.

– Начали!

Григорий не стал выжидать и сразу пошёл вперёд. Сделал короткий подшаг, при этом щит немного отвёл в сторону. И нанёс удар саблей сверху вниз. Лопухин принял на щит, ушёл вправо, попытался ответить в плечо.

Отец уже был там, где ему нужно.

Стук дерева о кожу, и Григорий наносит ещё один удар. Лопухин отступил, тогда как Григорий перешёл в наступление. Он буквально забирал пространство, прижимая противника в сторону. Лопухин понял это быстро и ушёл в оборону. Щит у него работал хорошо, сабля ловила удары. Но дышать он начал чаще.

Григорий бил в щит. Отводил своей саблей саблю противника. Но пока нанести удар не получалось.

Потом Лопухин поймал момент.

Когда отец чуть перенёс вес вперёд, рында резко нырнул вбок и хлестнул саблей по ноге. Но оказалось Григорий только этого и ждал. Он буквально подпрыгнул над саблей и, приземлившись, крутанулся на одной ноге и ударил в грудь. Благо кольчуга заглушила удар.

– Раз! – крикнул я.

Лопухин отскочил и в глазах промелькнуло удивление. Он усмехнулся и поднял саблю, тем самым говоря, что готов продолжать.

Однако теперь Григорий действовал иначе. Лопухин попытался повторить уход в сторону, но отец не дал. Подрезал направление шагом. Сабля ударила в щит рынды так, что тот качнулся. Второй удар пришёлся в край сабли. Дерево клацнуло.

И в этот момент Григорий резко врубился щитом, ударяя Лопухину в плечо.

Тот отлетел на шаг, колено у него дрогнуло. Сабля выпала из руки. Рында попытался поднять саблю, но пальцы не слушались. Плечо ему отбило знатно. Не сломало, скорее всего, но мышцы сразу сказали владельцу, что на сегодня хватит.

Григорий остановился.

– Продолжим? – спросил он.

Лопухин попробовал поднять саблю ещё раз.

– Нет, – выдохнул рында.

– Ну, думаю, никто не скажет, что мой отец стар?

Несогласных больше не было.

Григорий, тем временем, подошёл к Лопухину. Взял его за здоровое предплечье.

– Хорошо держался, Василий Семёнович.

Тот, придерживая ушибленное плечо, улыбнулся.

– Спасибо за науку.

Я подошёл к ним, посмотрел на рынду.

– Отец теперь старший по охране. Ты остаёшься при нём. Твои люди тоже. Плечо покажи Фёдору, пусть посмотрит. Если начнёт сильно пухнуть, скажешь мне.

Лопухин кивнул и поклонился Григорию.

– Прости за слова, боярин.

Григорий улыбнулся.

– Ничего. Молодой ты ещё, но, если хочешь, пока в походе будем, я тебе покажу пару ухваток.

Лопухин кивнул и покинул подворье.

– Неплохо сражался, – похлопал я его по плечу.

Он хмыкнул.

– Почти каждый день тренировался, – чуть тише ответил Григорий. – После поединка с Ахматом, когда чуть Богу душу не отдал… не хочу такого повторения.

Рядом встал Ярослав, и я тут же ткнул пальцем в сторону Григория.

– Вот видишь, дорогой шурин, кто-то улучшает навыки денно и нощно, а кто-то с лавки не встаёт.

Ярослав скривился.

– Ну тише ты, тише. Понял я. Сказал же, исправлюсь.

– Я запомнил.

И тут по двору пронёсся тонкий крик.

– Папа!

Ива летела к Григорию так, будто ей снова было пять лет. Она прыгнула на отца. Григорий поймал её легко. Будто она ничего не весила. Обнял крепко, поднял, поставил на ноги и осмотрел.

– Папа!

Она снова обняла его. Григорий погладил её по голове.

– А я надеялся, что в Москве у тебя воинская дурь из головы выйдет.

Ива сразу отстранилась.

– Это почему это?

– Потому что жизнь там другая.

– И что? Я тоже другая?

Григорий посмотрел на её лук за спиной.

– Нет, – сказал он наконец. – Ты наша… Строганова.

Ива моргнула.

– Тогда чего ворчишь?

– Потому что отец. Мне положено.

Ива довольно фыркнула. И Григорий, усмехнувшись, снова притянул её к себе.

– Рад тебя видеть, дочь.

– Ты где была? – спросил я у Ивы. – Тут наш отец старшего рынду по земле успел повалять… самое интересное пропустила.

– Правда? – с обидой спросила Ива и, кажется, только сейчас увидела на Григории кольчугу, тренировочный щит и клинок. – Ну-у, блииин.

Григорий, услышав, как Ива ругается, покосился на меня. Этих словечек, конечно, она понабралась у меня. Он покачал головой, но ничего не сказал.

– Так где ты была? – повторил я вопрос.

– На Искре каталась, – ответила она.

– А кого-нибудь предупредила об этом? – спросил я.

– Я уже немаленькая и…

Григорий тут же строгим тоном сказал.

– Не пререкайся с воеводой. А то нужники будешь от рассвета и до заката копать.

Ива испуганно посмотрела на Григория.

– Я всё поняла и впредь буду предупреждать.

Я усмехнулся и погладил её по голове.

– Вот всегда бы такую кротость показывала, как сейчас.

– Дмитрий, – произнёс Григорий, – ты хочешь сказать, Ива не слушается тебя?

В этот момент Ива с мольбой посмотрела на меня, чтобы я не ляпнул ничего лишнего.

И мне так стало смешно, что я рассмеялся на весь двор.

* * *

Мы простояли в Нижнем два дня.

За эти два дня мы раскидали обоз на части. Впереди шли разъезды. Дальше лёгкая конница. Потом головной полк с частью арбалетчиков. За ним – пушки, порох и разобранные плоты на телегах. Бревенчатые рамы, жерди, настилы, связки верёвок. Всё отдельно. Чтобы на переправе не тратить время.

За пушками шёл основной обоз. За обозом – полки. Замыкали костромские и часть нижегородских. По бокам, на полверсты, двигались конные дозоры. Каждые два часа смена. Каждый десятник знал, где его люди, где сосед, где телеги с порохом.

Из Нижнего мы выходили вдоль Волги, потом уходили южнее, к сурским местам. Прямо по большой воде идти было соблазнительно, но слишком предсказуемо. Любой татарский разъезд первым делом смотрит утоптанные дороги и берега. А я хотел, чтобы нас увидели, как можно позже.

До первой большой переправы дошли без приключений. К слову, дошли до Суры оставляя наш Курмыш верстах в сорока. Стоял июнь, вода ещё была большая, и в месте, где я планировал перейти вброд, пройти не получилось.

Переправу начали на рассвете.

Сначала пустили конных разведчиков вверх и вниз по течению, потом арбалетчиков на ближний берег. К этому времени собрали первые плоты.

Пушки переправляли отдельно.

Сначала лафет, потом стволы, ящики с ядрами и картечью. Порох переправляли в последнюю очередь и под охраной. Но даже имея заготовленные плоты, за один день пятидесятитысячное войско мы не успели перевезти.

Несколько раз срывало жерди. Один плот развернуло течением, он ударился боком о другой. Мужики заорали, кто-то свалился в воду. Благо успели вытащить.

А татары… они показались на следующий день, когда основные силы уже перешли на другой берег.

В лесу, в двух сотнях шагов от лагеря, наши нарвались на татарского лучника. Один воин из владимирских получил стрелу в шею. Наконечник вошёл сбоку, под челюсть. Когда его приволокли, он уже был мёртв.