Текст книги "Рассвет русского царства. Книга 11 (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

Соавторы: Тимофей Грехов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 14 страниц)

Затем я повернулся к Олене.

– Ты тоже иди. Если Анфиса не уснула, посиди с ней, пожалуйста. Но если не получится уложить, зайдёшь за мной. Хорошо?

– Да, сделаю, – ответила Олена, – можешь не переживать.

– Спасибо.

Олена постояла секунду у кровати. Посмотрела на Алёну, потом на меня. Хотела что-то сказать, но передумала, и, перекрестив, вышла из спальни.

Я остался сидеть рядом с Алёной. Поправил ей одеяло, подоткнул с боков. Потом снял свои сапоги. Лёг рядом поверх одеяла, на бок, лицом к ней. И с нежностью начал гладить её по голове.

– Как же ты меня напугала.

– Я заметила, – она повернула голову, посмотрела на меня в упор. – И я люблю тебя. Извини, что напугала.

– Я тебя тоже люблю. И извиняться тебе не за что.

Она некоторое время молчала, наслаждаясь легким массажем.

– Ты понял, отчего я в беспамятство провалилась? – спросила она.

– Честно… не уверен.

– Ой ли.

– Скажи, а ты сильно переживаешь из-за переезда? Устаёшь?

– Эмм… – задумалась Алёна. – Да нет. Всё как обычно. А что?

– Пытаюсь понять, – ответил я и, немного подумав, сказал. – Старайся завтракать, обедать и ужинать вовремя. Хорошо?

– Хорошо, – зевнув ответила Алена.

Я продолжил гладить её по шее, пока дыхание у неё не выровнялось окончательно. Алёна уснула. Потом я отодвинулся аккуратно. Прошёлся по комнате, затушив все свечи, и вернулся на кровать, сел с краю. Посмотрел на Алёну и почувствовал, как у самого начинают трястись пальцы. Сейчас, когда уже не надо ничего делать. Начался откат. Только сейчас я осознал, насколько сильно испугался.

– «Ну и ладно, – подумал я. – Можно и потрястись».

Взял кружку и сделал глоток. Взвар был сладким и, видимо, мне это тоже нужно было, так как я стал успокаиваться.

Но сон не шёл, потому как я стал перебирать в голове причины обморока. Падение глюкозы в восемнадцать лет, конечно, возможно. Но должно же было что-то повлиять. Беременность не вариант. Эмоции… так я просто так спросил про переживания. Да и не замечал я за ней каких-то перепадов настроения.

– Господи, пожалуйста, – прошептал я, – услышь меня…

* * *

Утром я проснулся раньше Алёны. Лежал, смотрел на неё в сером свете и слушал дыхание.

Когда она открыла глаза, посмотрела на меня и сразу нахмурилась.

– Опять сидишь и сторожишь.

– Лежу и сторожу.

– Дима.

– Что – Дима? – я приподнялся на локте. – Сегодня ты делаешь, как я скажу, и не вздумай спорить.

Она хотела возразить, но я её опередил.

– Слушай и запоминай. С утра кушаешь кашу на молоке, с маслом. Через два часа, творог или яйцо. В обед – мясо и хлеб. Потом яблоко или что-нибудь сладкое. И вечером тоже не ограничивай себя ни в чем. Но там я уже вернусь домой, прослежу и, если понадобится, с ложечки кормить буду, как маленького ребёнка. Поняла?

– Поняла, – улыбнулась Алёна.

– И на воздухе побольше. В саду посиди, на лавке. И по лестнице пока одна не ходи.

– Митя, я не калека, – вздохнула она и полезла ко мне обниматься. – Хорошо, любимый муж, сегодня я буду твоей послушной женой.

– Ой ли, – усмехнулся я и поцеловал её в висок.

Мы пролежали минут пять, после чего я стал одеваться.

– Снова в Кремль? – спросила Алёна.

– Да, – ответил я, – надо закончить дела с послами.

– Ясно, – сказала Алёна, – береги себя.

– Это само собой разумеется, – ответил я. – Но и ты береги себя. Помни, ты обещала.

Я быстро оделся и спустился вниз. Вместе с Лёвой мы покушали. Разумеется, он справился о самочувствии Алёны, и услышав мой ответ успокоился. А ещё через полчаса мы въезжали в Кремль.

В Кремле Лёву на разговор не допустили. Дьяк у дверей кабинета посмотрел на него вежливо, и Лёва сел на лавку в коридоре. Я хлопнул его по плечу и вошёл.

Кирилл уже сидел за столом. Мария Борисовна тоже уже была там. Я поклонился и сел напротив митрополита.

– Доброе утро, – сказала княгиня. – Я думала ночь и решила.

Мы с Кириллом одновременно подались чуть вперёд.

– Я согласна продавать орудия и порох обеим сторонам, – сказала она. – На условиях, которые мы вчера обсуждали. Цена не ниже четырёхсот рублей за орудие. Порох – десять за бочку. И мастера должны прибыть в Москву. Это обязательное условие для обеих сторон.

Кирилл, нахмурившись, опустил глаза.

– Великая княгиня, – сказал он, – это неправильное решение.

– Объясни, владыко.

Он помолчал.

– Есть в Писании место, Великая княгиня, – сказал он. – Третья книга Царств и вторая Паралипоменон. О царе Иосафате Иудейском. Был он человек благочестивый, держал страну в порядке, чтил Господа. Но однажды решил вступить в союз с царём Ахавом Израильским. А Ахав был царь нечестивый, идолопоклонник, и жена его Иезавель… притча во языцех. И вот собрались они вместе идти войной на Рамоф Галаадский. Иосафат привёл свои полки, Ахав – свои. Союз был полезен обоим, по делу всё рассчитано, по серебру всё сошлось. Только Ахав в той битве и погиб, как ему было предсказано. А Иосафат вернулся в Иерусалим живой, но не успел переступить порог дома, как вышел к нему прозорливец Ииуй, сын Анании, и сказал слово. Сказал так: «Следовало ли тебе помогать нечестивому и любить ненавидящих Господа? За это на тебе гнев от лица Господня». – Кирилл сделал паузу. Посмотрел на Марию Борисовну, потом на меня. – Иосафат остался жив. Но мор пошёл по его стране, и сыновья его потом резали друг друга, и дочь его Гофолия извела почти весь царский род. Всё это потом. НО! Началось всё с одного решения. Помочь тому, кому помогать не следовало. Ради дела. Ради расчёта. Ради того, что «нам это выгодно».

Он замолчал.

В кабинете стало тихо. Я слушал и думал, что рассказано хорошо. Кирилл использовал старый приём… вернее, хорошо мне известный. Не давить, а вложить картинку в голову, и пусть слушатели сами дорисуют себе образы.

Мария Борисовна внимательно посмотрела на митрополита.

– Я тебя услышала, владыко, – сказала она. – Слово твоё разумно, и за поучение благодарю.

Кирилл слегка наклонил голову. Видимо решил, что взял своё.

– Только, – продолжила она, – Иосафат, о котором ты говоришь, выбирал между Господом и Ахавом. А я выбираю между двумя нечестивцами. Венецианцы нам не братья и османы нам не враги. Точнее будет сказать, и те, и другие нам никто. Ни одного из них я не считаю ближним.

– Владыко, – сказал я, – скажи мне честно. Когда татары жгли Рязань… – и я выдал ему вчерашний спич, который рассказывал Марии Борисовне, после того как мы приняли венецианского посла. Про то, как мы платили дань, как нас кусала Литва, завладев нашими городами. Упрекал, что тогда никто не помогал нам из Рима. И, разумеется, не забыл и про рабов на галерах напомнить, которыми пользовались как османы, так и европейцы.

– Дмитрий Григорьевич, – попытался как можно мягче озвучить свою мысль Кирилл, – это не повод…

– Это не повод дружить с ними, владыко. Тут я полностью согласен. Но это и не повод нести убыток ради чужой войны. – Я посмотрел на него. – Они приехали к нам не потому, что вспомнили о нас. Они приехали, потому что им самим плохо.

Кирилл, в отличие от меня, слушал, не перебивая.

– Так что, если мы продадим орудия одной стороне, – продолжил я, – мы выберем себе врага в лице другой. А если продадим обеим, пусть они между собой и разбираются. Разумеется, они будут недовольны, но не так сильно, как если бы мы встали на сторону их противника. И чем дольше они там между собой возятся, тем дольше у нас будет тихо.

Мария Борисовна негромко произнесла.

– И в этом, владыко, я с боярином Строгановым согласна.

Кирилл некоторое время молчал, потом тяжело вздохнул.

– Я понимаю вас обоих, – сказал он. – И понимаю, что великокняжеская нужда часто говорит громче церковного слова. Но мой долг был сказать своё видение этой ситуации. – Он поклонился. – И конечно же решение за тобой, Великая княгиня.

– И за это благодарю, – ответила Мария Борисовна.

Кирилл снова наклонил голову.

Мария Борисовна посмотрела на меня.

– Тогда поступим так. Дмитрий Григорьевич, твоя задача выжать из венецианцев и османов столько, сколько они смогут отдать. Понятно, что секрет стекла нам никто не отдаст. И корабельных мастеров своих они нам тоже не уступят. Вроде как у венецианцев на Арсенале* за такое голову с плеч снимают, я слышала.

(Основанный в 1104 году, Арсенал стал крупнейшим промышленным предприятием средневековой Европы. Он занимал обширную территорию (около 45 гектаров) и был защищён высокими стенами и башнями. В комплексе располагались: крытые судоверфи, где одновременно могли строиться десятки галер; кузницы для производства корабельных заклёпок, железной фурнитуры и оружия; литейные мастерские (позднее здесь начали отливать пушки и ядра); склады для хранения древесины, пеньки, парусины и других материалов; мастерские по изготовлению парусов, канатов, вёсел и других корабельных снастей.).

Мария Борисовна ненадолго задумалась, говоря про корабельных мастеров.

– Но, – продолжила она, – может, они согласятся обучить наших людей у себя? Прислать наших на ихние верфи, чтобы посмотрели, потрогали, поспрашивали. Чтобы потом у нас своё было.

– На чьих верфях? – уточнил я. – У венецианцев или у османцев?

Она пожала плечами.

– Хорошо бы и у тех, и у других. Пусть учат и те, и те. Каждый по-своему строит. – Она сделала паузу. – В прошлом году мы взяли Великий Новгород и глупо не использовать морской путь по Варяжскому (Балтийскому) морю. А всё, что мы можем сейчас, это пускать ганзейцев и кланяться им за провоз нашего же товара. Так мне думается дальше нельзя!

Я кивнул, соглашаясь с каждым её словом по этому делу.

– Я понял, – сказал я, и тут же спросил. – А если откажутся?

– Я уверена, ты сможешь подобрать нужные слова, – ухмыльнулась Мария Борисовна. – Тем более, что Сулейман-бек оказался более сговорчивым, нежели наши венецианские «друзья», – выделила Мария Борисовна это слово.

Я хорошо понял мысль Марии Борисовны…

Глава 11

Когда я вышел из палаты Великой княгини Лёва оторвался от стены и некоторое время шёл за мной молча. Хотя по его лицу я видел, что ему хочется спросить, как прошли переговоры.

К слову, Лёву таскать за собой я начал не просто так. Все мои начинания были завязаны на мне, и случись что со мной… всё будет потеряно. Разумеется, я понимал, что Лёва не сможет продолжить моё дело, но у меня была надежда, что он хотя бы попытается сохранить то, что я уже сделал.

В этот момент нас догнал митрополит, и я остановился, подумав, что он хочет переговорить со мной, прежде чем я доберусь до посольского приказа. Однако Кирилл молча обогнул нас и ничего не сказал. Я тоже промолчал. Из чего я сделал вывод, что он обиделся.

– «Ну ничего… – подумал я. – На обиженных воду возят!»

– Куда сейчас? – спросил Лёва, когда мы вышли во двор.

– В посольский приказ, к османам.

– А почему не к венецианцам?

– К венецианцам потом пойдём, сначала к этим.

Лёва промолчал. У него на лице легко читалось, что он не одобряет. В моей дружине… да нет, наверное, вообще по всей Руси к бусурманам, в частности к османам, относились так, как русский крестьянин относится к крысе в амбаре… спорить о её повадках бессмысленно, надо просто бить. Хорошо понятная позиция и даже в чём-то правильная.

Я шёл и про себя прикидывал, что буду говорить Сулейман-беку. Как правильно указала Мария Борисовна, с османами говорить должно быть легче. Можно попробовать надавить, но в меру. Ведь они сами вчера показали, что готовы говорить о мастерах. Сулейман-бек сказал прямо: дайте согласие на орудия – решим вопрос. Значит, у него есть на это полномочия. Или хотя бы есть указание, что в обмен на пушки можно отдать. А это уже половина дела.

Сложнее было с корабелами. Тут он мог упереться. Османский флот – это их гордость и страх венецианцев одновременно. Делиться мастерами стапелей с чужим государством – для султана дело тонкое. Но я и не собирался просить мастеров на руки. Я собирался просить место на верфи для наших людей. Пусть смотрят, пусть таскают доски, пусть подметают, если понадобится. Главное, глазами и руками щупать чужое ремесло. В конце концов, потом можно попробовать купить какую-нибудь побитую галеру и изучить на ней всё вдоль и поперёк.

Помнится, смотрел я как-то передачу про Римскую империю. И если мне память не изменяет, римляне разобрали карфагенскую квинквирему (пятирядный боевой корабль), которая во время Первой Пунической войны (264−241 гг. до н.э.) села на мель или была выброшена на берег штормом. На основе её конструкции они создали свой флот, что позволило им успешно конкурировать с Карфагеном на море.

– Лёв, – сказал я, не оборачиваясь. – В посольском приказе идёшь со мной и лицо сделай такое, будто делаешь всем одолжение присутствуя на переговорах.

– Эм… – с непониманием в голосе, произнёс Лёва, и тут же спросил. – Дим, а зачем?

– Чтобы послов сбивать с толку.

– Ну ладно, сделаю, – он усмехнулся и, расправив плечи, принял щегольский вид.

Посольский приказ стоял в двух поворотах от Кремля. Двор перед ней был утоптан до каменной твёрдости. У ворот стоял дьяк с парой стражников. Меня узнали сразу, дьяк поклонился и сам пошёл вперёд показывать дорогу.

– Боярин Строганов, – на ходу сказал он, – османов и венецианцев велено держать на разных половинах. Конфликтов за время моего караула допущено не было. Басурмане попыток проникнуть к венецианцам не совершали.

– А венецианцев к османам? – тут же спросил я.

– Нет, конечно, – удивился вопросу дьяк. – Они же христиане, чтоб так поступать.

Я покачал головой.

– «Вот же ж святая наивность».

– Ладно, – не стал я ничего говорить по этому поводу. – К Сулейман-беку проводи.

– Сюда, боярин.

Мы прошли через сени, потом по длинному переходу, пока наконец-то дьяк не остановился и не постучал в двери. Двери с той стороны приоткрылись и там я увидел лицо толмача. Стало очевидно, что османы меня уже ждали.

– Просят войти, боярин.

Я вошёл с Лёвой. Сулейман-бек сидел на низкой лавке, застеленной ковром. Сегодня он был без сопровождающих, только толмач, что отошёл к окну, и один молчаливый человек у двери, видимо, телохранитель. Бек поднялся, с уважением поклонился.

– Боярин Строганов, – заговорил толмач, едва Сулейман-бек открыл рот. – Сулейман-бек рад видеть у себя человека, одержавшего победу над многотысячной армией Ахмата.

– Благодарю за столь тёплые слова, – сказал я и сел на указанное мне место, Лёва сел рядом. – Я тоже наслышан о подвигах султана Мехмеда II, что Царьград покорил. Славен он среди народов, богатством и силой превосходит иных царей. Говорят, что воины его верны ему, как дети отцу, а законы в царстве его строги, но справедливы.

– Не лгут слухи, боярин, – начал переводить толмач. – Султан Мехмед-хан воистину превосходит иных владык силой и разумом. Под его рукой сошлись народы и земли, а мечи янычар не знают поражения. Но не только мечом славен повелитель наш, щедр он к верным, милостив к покорным, справедлив ко всем. Да будет известно и в Москве… рука султана может быть твёрдой, но открыта и для дружбы.

В этот момент слуга поставил перед нами поднос, три невысоких глиняных кувшинчика и три маленькие пиалы. Из кувшинчиков пахло чем-то кисло-сладким, с травой.

– Шербет, – сказал толмач, не дожидаясь вопроса. – Из розы и лимона. Хмеля нет.

Я кивнул. Сулейман-бек, кажется, понял без перевода и едва заметно усмехнулся уголками губ.

Он поднял свою пиалу, но я обогнал его, вспомнив, что забыл представить друга. К слову, Лёва сам сообразил, что вести себя нужно скромнее. Потому как посол встретил нас с большим уважением, и раздражителя в лице Лёвы, скорее всего, не понадобится.

– Позволь представить, – кивнул я в сторону двери. – Лев Семёнович. Знатный мой друг и десятник. Прошу принять его, как меня самого.

Бек слегка поклонился, и Лёва ответил тем же.

– Боярин Строганов, – заговорил толмач следом за беком, – пусть твой дом будет полон детей, твои кони не знают усталости, а сабля твоя не знает крови, когда не должна её знать. И пусть Господь, в которого ты веруешь, и Аллах, в которого верую я, в этот час смотрят на нас одинаково. Потому что разговор у нас один, и разум у нас один, хоть и молимся мы по-разному.

– Сулейман-бек очень хорошо сказал, – ответил я. – Под такие слова грех не выпить.

Мы чокнулись пиалами. Шербет оказался кисловатым и густым, а в горле остался привкус розы. Странный для меня вкус, но не противный.

– Уважаемый бек, предлагаю перейти к делу. – Посол кивнул, и я продолжил. – Великая княгиня готова продать вам пять орудий и порох к ним. Да, сейчас немного, и возможно султан рассчитывал получить больше. – Я сделал паузу, ожидая пока толмач переведёт. И когда он замолчал, а бек серьёзно посмотрев на меня кивнул, я продолжил. – К зиме, как только встанет санный путь и закончится стройка моих мастерских, мы сможем наладить торговлю шире. Но я хочу сказать прямо, чтобы не было потом обид. Орудия пойдут не только вам, но и венецианцам тоже.

Бек долго молчал.

– Нам бы сильно не хотелось, – наконец сказал бек, и толмач подхватил, – чтобы вы продавали орудия нашим врагам, боярин Строганов.

– Я понимаю, Сулейман-бек. – Я не стал тянуть. – Но поменять этого мы не можем. Ваши противники – христиане. Албанцы, венецианцы, ромейские греки… Если Великая княгиня откажет им вовсе, у неё дома будет такой шум, что ни одна пушка его не перекроет.

Бек кивнул.

– А зимой? Какие объёмы?

– Зимой всё будет зависеть от стройки. – Я отпил шербета, чтоб дать словам осесть. – Сейчас все мои силы заняты стройкой.

– Стройкой? – переспросил Сулейман-бек.

– Да, стройкой, – ответил я и решил, чтобы не вдаваться в подробности, соврать. – Подлый Ахмат сжёг мои мастерские, и теперь мне надо всё восстанавливать заново. Но… – сделал я паузу, – к зиме, я уверен, что смогу отлить новые орудия. – И тут же добавил. – Правда, это будет очень сложно.

– И в чём же сложности? – спросил Сулейман-бек.

Я наигранно тяжело вздохнул и пожал плечами.

– Стройка тянется не так быстро, как мне хочется. Своих мастеров мало, а чужих не дают. Великая княгиня, да благословит её Господь, – перекрестился я, – хочет канализацию в Москве вести. Дороги каменные проводить. И тоже на меня этот вопрос водрузила. – Я специально перевёл акцент на себя, чтобы Бек не подумал, что идёт на встречу Великой княгине, а идёт на помощь лично мне. Делая таким образом меня в его глазах своим должником.

Толмач переводил. Бек внимательно слушал и, когда я закончил, прищурившись посмотрел на меня. Намёк был очень жирный, и уловить его посол просто не мог.

Бек выдержал паузу, после чего наклонил голову.

– Я тебя услышал, боярин. Мастеров мой господин пришлёт. Толк в дорогах мы тоже знаем, как и в строительстве плотин и канализаций. Стамбул умеет водить воду, Константинополь нам достался с трубами, что лежат под землёй со времён ромеев, и мы научились их чинить и класть новые. Так что найдём людей.

Я молча кивнул. До сих пор всё шло так, как я надеялся.

– Но, – продолжил Бек, – за это мой господин хочет, чтобы вы давали нам больше, чем венецианцам. Орудий больше. Пороха больше. Хотя бы вдвое.

– Сулейман-бек, – сказал я, – это будет зависеть от того, кто больше предложит. Я думаю, мы сможем и тут договориться, – снова решил пойти я на обман. Бек подался вперёд, и я продолжил. – В прошлом году мы присоединили земли Великого Новгорода и теперь нам открыт путь в Варяжское море. Однако мастеров корабелов у нас нет. Как нет и людей, способных ходить под парусами.

Сулейман-бек стал более серьёзным.

– Уважаемый боярин Строганов, – начал он, – боюсь я не имею права говорить от имени моего господина касательно этой темы. – Он поклонился. – Прошу меня простить.

Я чего-то такого ожидал и, поклонившись и заверив, что всё в порядке, перешёл к плану «Б».

– А как султан посмотрит, если мои люди отправятся работать на верфи и таким образом будут перенимать эти поистине мудрые знания у светлейших умов Османской империи?

Толмач переводил, а Бек уже улыбался.

– Я думаю, что это предложение будет принято куда благосклоннее моим господином. – Он сделал глоток шербета, сказал. – Боярин Строганов, мы отклонились от темы пушек. Скажи мне, какую цену твоя княгиня считает справедливой?

– Цена, – повторил я, – сорок четыре султани (это примерно четыреста рублей серебром) за орудие. Два султани за бочку пороха. Зимой, когда вы приедете за новыми пушками и привезете мастеров, мы сможем существенно снизить цену.

А в том, что они приедут за новыми орудиями, я был уверен.

Бек слушал перевод.

– Условия приемлемые, – сказал он. – Но, прежде чем мой господин даст согласие, я бы хотел увидеть орудие в деле. Мне нужно увидеть то, о чём я так часто слышал во всех портах.

Это было предсказуемо, и я ждал этого вопроса.

– Завтра, – ответил я, – за городом, на пустыре у Воробьёвых гор. Великая княгиня даст разрешение, я уверен. Только хочу предупредить, на стрельбах, наверняка, будет и посол светлейшей республики Антонио Дандоло. Надеюсь, это не вызовет никаких проблем?

– С моей стороны точно нет, – ответил Сулейман-бек. – К слову, я не проливаю крови в гостях, боярин Строганов, и мои люди придерживаются тех же законов. – Он сделал паузу. – Пусть Антонио тоже смотрит.

– Тогда договорились.

В тишине мы допили шербет. И у нас было время проанализировать прошедшие переговоры.

И в принципе я был доволен, как они прошли. Вот только что-то мне подсказывало, что венецианцы будут потяжелее. Ещё вчера я заметил, что у них гонору и наглости побольше.

Сделав последний глоток, я поднялся, и Бек поднялся следом.

– До завтра, Сулейман-бек. Утром я заеду за вами, и мы вместе отправимся смотреть на стрельбы.

– Договорились, боярин Строганов. До завтра.

Мы поклонились друг другу. На пороге я обернулся. Хотелось оставить доброе впечатление о себе, чтобы потом легче было договариваться.

– И вот ещё что. Шербет у вас хороший. У нас такого не варят.

Толмач перевёл. Бек широко улыбнулся.

– Пришлю тебе кувшин, боярин.

– Благодарю.

Я вышел в коридор. Лёва шагнул за мной, и стражники прикрыли дверь. До поворота мы шли молча, а у лестницы он не выдержал.

– Дим, это что было? Почему ты так ласково с ним разговаривал?

– Это, Лёв, была торговля. И скажу тебя прямо, прошла она очень хорошо.

Он покачал головой.

– Выглядело так, будто ты спину перед ним гнёшь.

Я резко остановился и серьёзно посмотрел на него.

– Лёва, ты мой друг, но следи за языком. Спину я гну только перед Великой княгиней, как и все её подданные. А то, что я распинался перед послом, то так надо было.

– Почему? – тут же спросил он.

Я покачал головой.

– Значит так. Как только мы переедем на наше подворье, я найму тебе учителей. Будешь учиться счёту и грамоте.

– Зачем мне это?

– Затем, чтобы не задавал глупые вопросы, – ответил я и пошёл дальше. Увидев, что Лёва так и остался стоять на месте, уже более спокойным тоном добавил. – Не сердись, тебе это на пользу пойдёт. И после этого ты уже не будешь бросаться словами про спину. – Лёва догнал меня, но шёл пока молча. – Завтра поедешь со мной на Воробьёвы, – продолжил я, – там мне тоже нужна будет твоя помощь.

– А Доброслава кто сопровождать будет до острова?

– Богдан… кто же ещё.

Он промолчал, но по лицу видел, не со всем он был согласен.

Мы пошли по переходу в другое крыло. И на середине пути нас снова догнал дьяк. Он проводил нас к дверям, и я тут же ощутил на себе контраст…

Заключался он в том, что у дверей венецианцев нас попросили подождать.

– Посол сейчас выйдет, боярин. Велел извиниться.

– Велел извиниться или извинился? – спокойно тоном осведомился я.

Венецианский слуга, откуда-то знавший русский язык, замялся. Лёва за моим плечом тихо хмыкнул.

– Ладно, – сказал я. – Подождём.

Прождали мы двадцать минут. Это было даже забавно. Вчера я говорил Марии Борисовне, что османов надо подержать в сенях, чтобы спеси поубавилось. А сейчас венецианец держал в сенях меня…

В горнице, куда нас провели чуть погодя, на столе уже стояли два кувшина и три кубка.

Я отпил.

– «Зараза», – вино было такое, что я едва не присвистнул вслух. Я в этой жизни попробовал уже всякого, и не сказать, что плохого. Но это было что-то другое. Даже в прошлой жизни ничего похожего я не пил.

– Хорошо, – сказал я Лёве по-русски.

– Угу, – отозвался Лёва.

Ещё минут через пять вошёл Антонио Дандоло и за ним проследовал слуга.

– Боярин Строганов, – заговорил он, – прошу простить, что заставил тебя ждать. Уверяю, это не стоит расценивать, как акт неуважения.

– Я понял, посол.

Он улыбнулся и сел напротив нас. Я представил Лёву, и венецианец не удостоил его даже маломальского кивка.

– Вино, – сказал он, садясь напротив, – из Венето. Смотрю, оно вам пришлось по нраву, – указал он на почти пустые кубки.

– Вино правда хорошее, – сказал я.

После чего посол сделал жест рукой слуге и тот обновил напитки.

Мы подняли кубки. Чокаться по-нашему он не стал… у них, кажется, так не принято. Просто наклонил кубок к моему, не касаясь. Я ответил тем же.

Только потом вспомнил, что Европа в то время травила друг друга на чем свет стоит.

После этого я поставил кубок и заговорил.

– Антонио, я был сегодня у Сулейман-бека. Скажу, как есть. Великая княгиня согласна продать орудия и порох обеим сторонам. Пять орудий тебе. Пять ему. Цена – четыреста рублей серебром за орудие. Двенадцать – за бочку пороха. Я сделал паузу, добавил: – И отдельно мастера. Без мастеров никакой сделки.

Антонио слушал и менялся в лице. Несколько минут он молчал, после чего поднялся и прошёлся по комнате.

Наконец он заговорил.

Говорил он долго… про то, что это не по-христиански. Про тяготы и кровь, которую проливают они… и про младенцев, которых вырастят в янычарах. Про то, что светлейшая республика сто лет служит щитом Европы. Про кровь, которая теперь будет наполовину на московских руках. Про папу, про патриарха, про то, что есть вещи, которые серебром не считают.

Я слушал и не перебивал. Говорил он, надо отдать ему должное, хорошо. Без визга, а с болью от происходящего.

Когда он замолчал, я подождал ещё несколько секунд.

– Антонио, я тебя услышал. И ничего из того, что ты сейчас сказал, мне не безразлично. Поверь, я не из тех, кто радуется чужим стенам, к которым подкатывают орудия. Просто у меня тут своя стена и я её держу.

Он смотрел на меня, тяжело дыша.

– Светлейшая княгиня может это поменять? – наконец спросил он.

– Может, – сказал я. – Светлейшая княгиня может всё. Я говорю с тобой не за неё, а от неё. Пока условия такие. Половина орудий тебе. Столько же османам. – Я сделал паузу. – К слову, они готовы покупать их за золото, и вообще, Сулейман-бек проявляет поразительную сговорчивость. – Я выдержал паузу, давая понять на что намекаю. – Как я уже говорил, нам нужны мастера. Те, кто умеет строить плотины. Те, кто умеет вести воду в городе под землёй и, разумеется, корабельщики. Или место у вас на верфях для наших людей, для обучения. И… без выполнения этого условия мы не продадим Венеции ни одной пушки.

Антонио сел обратно и потёр виски.

– Мне нужно время подумать, – сказал он. – И время написать в Венецию.

– Подумай, – сказал я. – Время есть, только его у тебя не сильно много. – И, выпив вино из бокала, так как не хотел оставлять и капли, продолжил. – И вот ещё что. Завтра за городом, у Воробьёвых гор, мы проведём по просьбе османского посла показательные стрельбы из «рысей».

Толмач перевёл, и Антонио поднял глаза.

– Что такое «Рысь»?

– Так я зову свои орудия. Названы они в честь большой хищной кошки. Она прыгает с дерева на загривок, и горло перекусывает раньше, чем ты успеваешь повернуть голову.

Антонио покивал, после чего ответил.

– Я приду на стрельбы.

– Хорошо, – сказал я. – Надеюсь, несмотря на войну между вашими странами, вы не потянетесь за оружие?

Я поднялся и Лёва со мной.

– До завтра, посол.

– До завтра, боярин.

Из посольского приказа мы с Лёвой прошли обратно в Кремль.

– Куда сейчас? – спросил Лёва.

– К княгине… разрешение на стрельбы просить.

В Кремле у слуг я быстро узнал, что Великая княгиня на заднем дворе. Там, под навесом из жердей и парусины, стояла беседка. Мария Борисовна сидела на лавке, поджав ноги под платьем. Рядом с ней Анастасия и Елена. Было видно, что княгиня о чём-то говорила с дочками, но стоило им увидеть нас, разговор прекратился.

Посмотрев в сторону, увидел Великого князя Ивана Ивановича. Он держал деревянную саблю в правой руке и маленький щит в левой. Напротив него был учитель фехтования. На вид ему было лет тридцать. Он тоже держал учебный клинок, но без щита.

Видимо, увидев нас, Иван решил показать, чему научился, и с размаху, я б сказал, по-мальчишески, кинулся на него. Разумеется, этой атакой он ничего не добился.

Тем временем мы подошли к беседке и поклонились. Княгиня показала ладонью на скамью напротив.

– Садитесь. – И тут же добавила: – И помолчите пока.

Она развернулась в сторону сына, и внимательно смотрела за тем, как проходит занятие.

Иван налетел ещё раз, учитель отвёл его клинок в сторону и слегка хлопнул мальчишку по плечу плашмя. Иван надулся, но тут же снова бросился вперёд. Мастер опять увёл удар, опять не ударил.

– И как он тебе? – спросила Мария Борисовна.

Я понял, что она спрашивает не про сына, а про нанятого учителя.

– Честно? – сказал я и сделал паузу. – Саблю держать он умеет. Стойка чистая, но я бы действовал жёстче.

– Почему?

– Потому что твой сын не боится получить удар. И из-за этого бросается так, что у него в голове только «попасть», а не «не пропустить». Сейчас в него закладываются привычки. Через пять лет от них уже не избавишься. С таким разгоном он на настоящего противника однажды побежит и не вернётся.

Мария Борисовна резко повернула голову. Было очевидно, что ей сильно не понравились мои слова.

– То есть я должна разрешить, чтобы моего сына били?

– Если так ставить вопрос, то да.

Иван на площадке снова налетел, мастер снова мягко увёл клинок и снова хлопнул плашмя. Получилось, откровенно говоря, почти ласково.

После этого я продолжил.

– Разумеется, не настоящим ударом, – добавил я. – Тренировочный клинок, по защищённому месту, не в голову. Но чтобы было больно.

– А тебя так тренировали? – тут же спросила старшая дочка Марии Борисовны, Настя.

Я поклонился.

– Мой отец, Григорий Осипович, бил меня так, что я волчонком крутился, уходя от его ударов.

Лёва рядом тихо подтвердил.

– Это правда. Григорий Осипович, он… не жалел.

– И что, помогло? – спросила княгиня, не оборачиваясь. Как я уже отметил, ей явно не по нраву были мои слова.

– Я тут сижу, – сказал я. – Значит, помогло.

Наконец-то она усмехнулась уголком губ.

– Ладно. Я сама спросила, и спасибо тебе, боярин, за честный ответ. – Я поклонился, и Лёва повторил за мной. – Что в посольском приказе?