Текст книги "Дикое поле (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 16 страниц)

– Захар! – крикнул я, видя своего «киборга» на стене. – Скинь шкуры с бойниц! Те, что мокрые!

Однорукий, не переставая материть янычар, пинком сбросил вниз тяжелые, пропитанные водой коровьи шкуры, которыми мы завешивали стены от стрел.

– Накрывай! – командовал я, таща тяжелую, вонючую шкуру к горящей стене. – Доступ воздуха перекрыть! Души его!

Мы набросили мокрую тяжесть на очаг. Огонь зашипел, огрызнулся клубами едкого дыма, но притих.

– Песок! Сыпь, не жалей!

Ведра с песком и землёй пошли по рукам. Казаки, секунду назад бегавшие словно куры с отрубленными головами, встали в линию. Работа пошла. Возбуждение сменилось механическим, тупым трудом. Передал – принял – высыпал.

В этом хаосе, среди дыма и криков, я вдруг увидел её.

Белла.

Она не спряталась, как могла бы. Она не визжала. Цыганка, с волосами, выбившимися из-под платка, с перепачканным сажей лицом, тащила тяжелую бадью с водой к другой группе, которая заливала тлеющие доски настила. За ней, согнувшись под тяжестью ящиков с дробью и свитков с фитилем, шли бабы – те единичные, что оказались в гарнизоне при кухне, и подростки.

– Сюда! На левый край! – кричала она своим командным голосом, перекрывая шум боя. – Там ещё и пищальникам пить нечего!

Она подняла глаза. Наши взгляды встретились. Вокруг свистели пули, орали раненые, трещал огонь, но время… хммм… время как будто в режиме slo-mo замедлилось.

В её глазах, огромных и чёрных, как эта ночь, плескался страх. Дикий, животный ужас перед смертью и насилием. Но руки… её руки не дрожали. Она передавала бадью, поправляла сбившийся подол и снова хваталась за работу.

Я кивнул ей. Коротко. Сухо.

«Держись».

Она чуть заметно дёрнула уголком губ.

«Ты тоже, родной».

Этот момент стал якорем. Я вдруг понял, что спина у меня уже не ноет, а усталость куда-то делась. Если эта женщина таскает ведра под огнём, то мне стыдно было щадить себя в битве с супостатами.

Турецкий барабан сменил ритм. Удары стали чаще, яростнее.

– На приступ пошли! – заревел фон Визин со стены, сражаясь с рейтарами и казаками бок о бок. – Картечью их! В упор!

Я бросил пожарную команду на Степана (огонь был локализован) и рванул на стену.

Там был ад по другую сторону у основания. Янычары многочисленно подошли вплотную к стене, белые войлочные шапки мелькали внизу, как пена в кипящем котле. Они лезли, карабкались друг по другу, тащили лестницы, пытаясь отстреливаться при этом. Поджечь стены у них не получалось – они были под непрерывным огнём с нашей стороны, и мы предусмотрительно сделали своё дело: обильно полили брёвна водой, облепили их дёрном с песком и глиной, набросали мокрых шкур. Так что им оставалось только лезть наверх.

Но… наши легкие пушки, «тюфяки», рявкнули, выплюнув снопы огня и нарубленного свинца прямо в эту кипящую массу.

Эффект был чудовищный. Передние ряды просто исчезли, превратившись в кровавое месиво. Но задние лезли по телам, не останавливаясь ни на секунду. Фанатики. Отлаженные машины для убийства.

Одна из штурмовых лестниц с глухим стуком вцепилась крючьями в бревна прямо передо мной. Верхние перекладины задрожали – по ней уже лезли.

Я выхватил чекан, готовясь встретить первого, но тут сбоку метнулась тень.

Захар.

Мой персональный Терминатор с душой казака и ведром смоляного расплава на своём крюке.

Он не стал ждать врага наверху. Захар подскочил к краю стены, на ходу подхватывая ведро горячей смолы, перегнулся через частокол и одним резким движением вылил всё вниз, прямо на тех, кто карабкался по лестнице.

Первые завизжали сразу. Смола липла, прожигала одежду, глаза и кожу. Они дёрнулись, сорвались, повалились кубарем назад, сшибая остальных. Лестница мгновенно опустела.

Я подскочил к нему, и вдвоём мы сдёрнули освободившуюся лестницу с крюков, отшвырнув её назад от стены.

Внизу всё ещё орали и корчились от адской боли.

– Страйк! – буркнул я, хлопнув Захара по плечу. – Красавец! Ещё давай!

Но радоваться было рано. Небо снова засвистело. Облако стрел накрыло стену.

Казаки, особенно молодые и те, кто пережил эпидемию, не выдержали. Инстинкт самосохранения заставил их сбиться в кучу за выступом башни. Они жались друг к другу, как овцы в грозу, бросив бойницы.

– Куда⁈ – заорал я, подлетая к ним. – Разойтись! Вы же мишень!

Одна удачная граната или ядро – и от этой кучи останется только фарш в общей братской могиле.

– Страшно, батя! Летят же! – скулил кто-то, закрывая голову руками.

– А ну встать! – я пустил в ход свой главный педагогический инструмент – древко копья, которое оказалось под рукой на боевом ходу стены от погибшего казака.

Удар по хребту. Удар по заднице. Удар по шлему.

– Рассредоточиться! Дистанция – два локтя! Живо! Кто собьётся в стадо – лично прибью!

Боль отрезвляет. Страх перед моим бешеным взглядом и крепкой палкой пересилил страх перед невидимыми стрелами. Казаки, матерясь и потирая ушибленные места, рассыпались вдоль стены, возвращаясь к бойницам. Плотность огня с нашей стороны восстановилась.

– Прохор! – крикнул я, увидев нашего коновала.

Тот тащил на себе раненого с рассечённым плечом. Фартук Прохора, ещё недавно бурый от старой крови, теперь был алым и влажным. Коновал хрипел, но тащил. Работал в поте лица.

– В «чистую зону» его! Останови кровь, обработай рану, потом шей! Не перепутай!

Я оглянулся на двор, проверяя тылы. И тут мой взгляд зацепился за знакомую фигуру у колодца.

Григорий.

Он стоял за срубом, вроде как командуя: махал руками, указывал куда-то. Но присмотревшись, я понял суть его манёвров.

Вокруг него крутились двое совсем молодых парнишек, лет по шестнадцать, подносящих воду. И каждый раз, когда над частоколом свистела очередная партия шальных стрел, Григорий удивительно ловко, почти незаметно, смещался так, что между ним и опасностью оказывалось тело одного из пацанов.

Живой щит. Он использовал парней как броню.

Ярость, холодная и острая, как скальпель, кольнула сердце. «Ах ты ж гнида… Мало того, что интриги плёл, так теперь и жизнями наивных юнцов прикрываешься?»

Я уже сделал шаг к лестнице, сжимая чекан в руке. Желание спуститься и проломить ему череп сейчас, прямо здесь, без суда и следствия, было нестерпимым. К чёрту милосердие. К чёрту последствия.

– Семён! На правый фланг! Прорыв! – заорал Тихон Петрович.

Я обернулся. Там, на одном участке стены, сразу три лестницы впились в бревна. И по ним уже взлетали янычары с ятаганами «в зубах».

Выбор. Опять этот чёртов выбор. Личная месть или долг. Убить одного подлеца или спасти десяток нормальных мужиков.

Я сплюнул вязкую от гари слюну.

– Живи пока, тварь, – прошипел я в сторону колодца и рванул направо, навстречу белым шапкам.

– За мной! – гаркнул я своим. – Лысые, к бою! Покажем им нашу гостеприимность!

Ночь обещала быть очень, очень длинной.

* * *

Массовость в производстве – это залог успеха, будь то выпуск смартфонов или штамповка пехоты. У турок с HR-отделом всё было в полном порядке. Они пёрли на нас, как нескончаемый конвейер смерти, где каждый следующий юнит заменял предыдущего ещё до того, как тот успевал упасть.

Мы захлёбывались. Это была простая математика, но беспощадная, как MS Excel. У нас – ограниченный ресурс стволов и рук. У них – безлимитный тариф на «пушечное мясо». Мы просто не успевали перезаряжать пищали и карабины с той скоростью, с которой новые белые шапки вырастали в «мёртвых зонах» под стенами, куда не доставал наш огонь.

– Подкопщики! – заорал кто-то истошно, перекрывая лязг стали. – Щиты!

Я высунулся через парапет, рискуя поймать стрелу глазом. Внизу, в сгущающейся тьме, подсвеченной сполохами огня, двигалась живая «черепаха». Десяток крепких фигур, соединённых огромными осадными щитами, полз к стыку нашей стены и угловой башни. Самое слабое место. Гнилое дерево, которое мы латали наспех.

Они несли смерть. Я видел бочонки. Не те кустарные закладки, что мы делали с парнями, а, а настоящие, заводские заряды.

– Кипяток! Смолу! Лей, мать вашу! – заорал я, срывая голос.

Сверху полетели ушаты. Чёрная, дымящаяся жижа и крутой вар плеснули на щиты. Раздался шипящий звук, словно гигантскую сковороду сунули под кран, и дикий, нечеловеческий вой. Кто-то из подкопщиков, видимо, поймал струю на открытую кожу. Строй дрогнул, черепаха распалась на секунду, но фанатизм – страшная сила.

Оставшиеся, дымясь обожжённой плотью, рванули вперёд. Они знали, что умрут. Им было плевать. Их задача была простой: донести заряд.

Я увидел искру. Крошечную, злобную звёздочку фитиля у самого основания бревен.

– Ложись! – мой крик потонул в грохоте сражения, но я всё равно заорал так, что, казалось, связки лопнут. – Отход от башни! Взрыв!

Времени на раздумья не было. Я просто упал плашмя на доски настила, закрывая голову руками и открывая рот, чтобы перепонки не вылетели через уши.

Бабахнуло знатно.

Конечно, это было не то светопреставление, что мы устроили им в лагере. Заряд был меньше, локальнее. Но нашей многострадальной стене и этого хватило с лихвой.

Да… получается, артиллерию мы у них вывели из строя, а вот запасы пороха там всё ещё оставались. Вдобавок к другим компонентам взрывчатки.

Мир вокруг меня подпрыгнул, перевернулся и ударил меня доской по рёбрам. Взрывная волна прокатилась по телу, как тяжёлый каток. Уши заложило ватой, сквозь которую пробивался тонкий, мерзкий писк.

Я поднял голову, отплёвываясь от пыли и щепок, которые забили глаза и рот. В нос ударил запах серы, горелого дерева и старой пыли.

Там, где секунду назад стоял частокол, зияла дыра. Рваная, чёрная пасть с торчащими, как сломанные зубы, осколками брёвен. Часть помоста рухнула, погребя под собой тех, кто не успел отскочить.

И в эту дыру, кашляя от дыма, с низким, утробным рёвом хлынула серая волна.

Янычары.

Глава 17

Они влетали внутрь, размахивая ятаганами: глаза безумные, рты разинуты в крике, которого я пока не слышал из-за контузии.

Казалось, это конец. Острог вскрыли, как консервную банку. Сейчас они хлынут внутрь, и нас просто затопчут.

Но тут перед проломом выросла стена блестящей стали.

Рейтары фон Визина. Карл Иванович не зря ел свой хлеб с маслом – он мгновенно перебросил богатырей к пролому.

Грохнул слитный залп. В упор. Прямо в лица тем, кто вылезал из клубов дыма.

Эффект был чудовищный. Передние ряды турок просто отшвырнуло назад, превратив их в кровавое решето. Свинец на такой дистанции не ранит – он отрывает куски тела.

Но задних это не остановило. Они лезли прямо по телам своих товарищей, скользя в крови, цепляясь за обломки, как муравьи, которым всё равно, живы под ними другие или мертвы. Залп был один. Перезаряжать пистоли некогда.

– В палаши! – прочёл я по губам ротмистра.

Началась мясорубка. Тесная, страшная рукопашная в узком горлышке пролома. Сверкали клинки, хрустели кости, брызгала кровь. Рейтары в кирасах держали удар, но янычары давили массой, остервенело рубя по доспехам, пытаясь найти щель, уязвимое место.

Я шатаясь, поднялся на ноги. Голова кружилась, перед глазами всё плыло, как после хорошего нокдауна. Но инстинкт самосохранения орал – дерись или сдохни.

– К пролому! – прохрипел я, выхватывая чекан. – Заткнуть дыру!

Спрыгнув с уцелевшей части настила, я, поскальзываясь на щепках, бросился в гущу свалки.

Тактики больше не было. Осталась только животная ярость и рефлексы.

Передо мной вырос здоровенный турок. Лицо в саже, зубы оскалены. Он замахнулся ятаганом – широко, от плеча. Удар был страшный, но предсказуемый. Айкидо, вбитое в мою подкорку на тренировках в сытом XXI веке, сработало само.

Шаг в сторону, уход с линии атаки. Я пропустил лезвие в сантиметре от плеча и, используя инерцию его замаха, всадил клюв чекана ему под мышку, туда, где кончалась кольчуга.

Хруст рёбер отдался в рукоять. Турок охнул и сложился пополам. Я дёрнул оружие на себя и тут же развернулся, встречая следующего.

Рядом мелькнула голова с сединой. Тихон Петрович! Старый сотник, забыв про возраст и раны, рубился как молодой лев. Его сабля свистела в воздухе, отбивая удары, парируя, находя бреши в защите врага. Он стоял, широко расставив ноги, закрывая собой двоих наших раненых казаков, которые пытались отползти в тыл.

– Держись, Семён! – прохрипел он, отбивая силовой выпад янычара щитом и отвечая колющим в горло.

Дым от взрыва смешивался с утренним густым туманом и пылью, превращая поле боя в сюрреалистичную картину ада. Фигуры выплывали из мглы, как демоны, наносили удары и исчезали. Крики, звон стали, выстрелы в упор, матерщина и молитвы – всё слилось в один гул, будто над головой взвился рой взбешённых шершней.

Внешний периметр был прорван. Теперь битва шла и внутри. Острог перестал быть единым целым. Каждый курень, каждая поленница, каждый угол теперь становились крепостью.

Нас теснили. Медленно, шаг за шагом, но теснили. Янычар было просто слишком много. Они втекали в пролом нескончаемой рекой.

– Держать строй! – заорал я казакам, сражающимся в тандеме с рейтарами. Бровь мне таки рассекли чем-то – то ли щепкой, то ли скользящим ударом. Обнаружил случайно, потому что кровь заливала глаз, мешая видеть. – Не давать им рассыпаться! Спина к спине!

Если они рассыплются по двору – наше положение сильно ухудшится. Исчезнет общий фронт, начнётся давка, и каждый будет драться вслепую, не понимая, где свои.

Я увидел, как один из рейтар упал – ятаган нашёл щель между шлемом и кирасой. Тут же на его место встал наш казак с топором. Это был Бугай. Он работал своим массивным инструментом как винтом мясорубки, кроша щиты и шлемы.

Мы пятились, оставляя за собой кровавый след, но продолжали огрызаться. Битва за выживание перешла в фазу, где больше нет героев и трусов. Есть только живые и мёртвые. И я очень не хотел переходить во вторую категорию. Не сегодня.

Однако вскоре янычары, прорвав первую линию обороны, всё же растеклись по плацу, как разлившаяся ртуть – смертоносная, блестящая и неумолимая.

То, что ещё утром было образцом военной дисциплины и порядка – лагерь столичных рейтар – превращалось в кровавую кашу. Аккуратные, натянутые по струнке палатки из дорогой парусины теперь напоминали рваные, грязные тряпки, сбитые в кучу. Турки рубили канаты саблями на бегу, топтали белую ткань, и я с каким-то отстранённым, сюрреалистичным чувством наблюдал, как дорогие европейские материалы смешиваются с навозом, сажей и бурой жижей.

Всё смешалось в доме Облонских, а у нас в остроге смешались эпохи и сословия. Вот рядом со мной, прижавшись спиной к поленнице, отбивается рейтар в сияющей (уже не очень) кирасе. А плечом к плечу с ним стоит наш казак в драном зипуне, чёрный от копоти, и машет топором с яростью берсерка. Государевы люди и «чумазая вольница», аристократия и чернь – перед лицом ятагана все равны. Кровь у всех одинаково красная, и кишки вываливаются с одинаковым хлюпающим звуком.

– Держать! – гремел бас фон Визина где-то слева.

Я повернул голову. Ротмистр был страшен. Он потерял свой богатый шлем с плюмажем, и его потные, спутанные волосы прилипли к черепу. Брови рассечены, кровь заливает глаза, делая его похожим на разъярённого медведя. Его кираса, предмет зависти всего гарнизона, была разрублена на груди страшным, косым ударом – металл лопнул, как яичная скорлупа, но поддоспешник ещё держал.

Фон Визин не отступал. Он стоял в центре небольшого островка из своих людей, орудуя палашом с такой механической, жуткой эффективностью, словно колол дрова, а не живых людей. Спокойствие, с которым он убивал, пугало больше, чем крики янычар. Это было мастерство высочайшего класса, замешанное на отчаянии.

Но единого фронта больше не существовало. Сражение распалось на сотни мелких, агрессивных дуэлей. Смерть здесь не имела направления – она могла прилететь спереди, сзади, сбоку. Из дыма, из тени горящей палатки рейтар, из-за угла.

Я крутился волчком, пытаясь контролировать пространство вокруг себя на 360 градусов. Айкидо здесь помогало слабо – в такой тесноте красиво перенаправить инерцию противника негде. Здесь работали простые, брутальные инстинкты: бей, коли, уворачивайся, не давай зайти за спину.

Мой взгляд выхватил знакомую фигуру у перевёрнутой телеги. Федька.

Да, тот самый парнишка, которого я лечил после того, как его придавила лошадь. Тот, чью грудь я стягивал повязками, заставляя лежать смирно, чтобы заживление прошло правильно. Парень, которому я вернул возможность дышать полной грудью. И парень, который стоял со мной рядом на боевом ходу стены, когда прилетело «стрелочное SMS» от Ибрагима.

Сейчас эта грудь ходила ходуном.

Он был один против троих. Пищаль его была разряжена – времени на перезарядку в этой мясорубке не было и в помине. Федька отмахивался прикладом, как дубиной, скаля зубы.

– Семён! – крикнул он, заметив меня. В его глазах мелькнула надежда.

Я рванулся к нему, но путь мне преградил огромный турок с бородой лопатой. Он не стал мудрить с фехтованием, а просто прыгнул на меня всей массой, пытаясь сбить с ног.

Мы сцепились. Запах чужого пота, кожаных доспехов и чеснока ударил в нос. Я успел подставить древко чекана под его руку с ножом, но турок был тяжёл, как «Скала». Да, прямо как Дуэйн Джонсон по габаритам. Он теснил меня, вязал боем, не давая сделать шаг в сторону Федьки.

Краем глаза я видел всё. Как в замедленной съёмке.

Один из янычар сделал ложный выпад, заставив Федьку поднять приклад для блока. А второй, юркий, как гадюка, скользнул низом.

Кривой ятаган вошёл Федьке в бок. Глубоко, по самую рукоять.

Федька охнул, и пищаль выпала из его рук. Он согнулся, хватаясь за рану, и в этот момент третий турок снёс ему голову отвесным, горизонтальным ударом.

Голова отлетела в сторону, прокатившись по грязи пару метров, отскакивая от камней. Тело ещё секунду стояло, фонтанируя кровью, а потом рухнуло мешком.

Меня накрыло. Не страхом. Обидой. Жгучей, иррациональной, чудовищной обидой управленца и боевого товарища.

Я вложил в этого парня время! Я тратил ресурсы! Я лечил это тело, выхаживал его, учил жизни, чтобы вот так⁈ Чтобы какой-то урод просто перечеркнул все мои усилия одним взмахом железки? Это была не просто смерть человека. Это было уничтожение моего труда.

– А-а-а-а! – заорал я, и в этот крик выплеснулась вся моя злость.

Я перестал бороться с турком по правилам. Я просто ударил его головой в лицо. Хрустнул его нос, брызнула юшка. Он опешил на долю секунды, отшатнулся, и этого хватило.

Мой чекан описал дугу и с чавкающим звуком вошёл ему в висок. Турок обмяк и упал.

Я отшвырнул его тело и перешагнул через него. Мой взгляд был ледяным, как сердце бывшей. «Демократизатор» из орешника давно сломался в свалке. Чекан застрял в черепе врага. Я наклонился и подобрал с земли турецкую саблю – трофей, который сам лёг в руку. Баланс был непривычный, смещённый к острию, но сейчас это было даже лучше. Рубить так рубить.

– Следующий! – прорычал я в дым.

Рядом, буквально в двух шагах, рухнул Степан. Мой верный соратник, наш рыжий, но при этом смуглый казак.

Его прошили стрелами в упор. Три оперённых древка торчали из его груди. Он упал на колени, глядя на меня удивлёнными глазами, попытался что-то сказать, но изо рта пошла кровавая пена. Он завалился на бок, прямо в лужу, образовавшуюся в складке сбитой палатки.

Минус ещё две единицы. Минус два человека, которым я доверял.

Я перешагнул через тело Степана. Жалости не было. Жалость осталась где-то там, в XXI веке, вместе с латте на кокосовом молоке и гуманизмом. Здесь был только функционал. Убить, чтобы выжить. Убить, чтобы отомстить за потраченные ресурсы.

Янычары теперь лезли не только через пролом. Воспользовавшись тем, что мы бросили к пролому значительную часть людей, они перемахнули через стены с других сторон. Острог кишел белыми шапками.

Я пробивался к центру, рубя наотмашь всё, что носило халаты и говорило не по-нашему. Под ногами было скользко. Плац был завален телами так густо, что приходилось балансировать, как на льду, чтобы не наступить на чье-то лицо или развороченный живот.

Впереди полыхнула конюшня. Лошади внутри бились и визжали, добавляя безумия в общую симфонию ада. В отблесках пламени я увидел сцену, от которой меня передёрнуло.

Григорий.

Живой, невредимый, суетливый. Он не стоял в строю. Он не защищал никого. Он был занят делом.

У стены конюшни лежал раненый турок – богатый, судя по одежде, возможно, какой-то ага. Он хрипел, пытаясь отползти от огня. Григорий подскочил к нему. Не чтобы добить врага ради безопасности. Нет.

Он деловито, даже буднично, перерезал турку горло ножом, а затем с лихорадочной поспешностью начал срывать с мертвеца широкий пояс, расшитый серебром.

Мародёр. Крыса. В тот момент, когда острог гибнет, когда мы захлёбываемся кровью, он набивает карманы. Днище.

Ярость вспыхнула белым пламенем. Дежавю, снова непреодолимо захотелось бросить всё, прорваться к нему и снести эту подлую башку с плеч. Устроить ему суд Линча прямо здесь, на фоне горящей конюшни.

Но я увидел, как с другой стороны на него уже надвигается тень с ятаганом. Ещё один турок, заметивший лёгкую добычу. Григорий, увлечённый грабежом, его не видел.

«Сдохни, мразь», – подумал я злорадно. – «Пусть тебя сожрут твои же грехи».

Но… нет. Сейчас не до педагогики. Враг давил массой. Нас сжимали в кольцо у крыльца атаманской избы.

Я отвернулся от Григория и вонзил саблю в живот налетевшему на меня янычару. У нас ещё была работа. Грязная, кровавая работа по продлению агонии.

* * *

Бой – это не фехтование в белых перчатках, а грязная, скользкая от крови и кишок работа, где лучшим переговорщиком становится не дипломат, а человек с тяжелым предметом в руке. Мы всё больше откатывались к центру. Нас жали кольцом, как зубную пасту из тюбика, выдавливая остатки сопротивления к избе сотника и складам.

Двор штормило. Хаос здесь был не просто беспорядком, а новой формой существования материи. Крики, звон, треск догорающей конюшни, вопли лошадей, которые, к счастью, стихли – либо сгорели, либо разбежались.

Сражаясь, я крутил головой по всем сторонам, как сова, пытаясь удержать в фокусе хоть какую-то тактическую картину. Но картины не было. Были мазки. Вот Бугай вбивает кого-то в землю. Вот Захар крутится волчком, вспарывая животы своим крюком.

А вот небольшая группа баб и подростков, согнувшись под тяжестью раненых, тащит их к лекарской избе. Впереди всех, командуя этим импровизированным эвакуационным отрядом, была Белла. Её юбка была перепачкана сажей, белая рубаха липла к телу от пота, но голосу позавидовал бы любой майор Пейн.

– Тяни, Машка! Не реви! – орала она, подставляя плечо какому-то окровавленному казаку. – Тащите их в погреб, там не достанут!

В этот момент из дымного марева, как чёрт из табакерки, вывалился турок. Огромный, бородатый детина с глазами, в которых плескалось безумие дикаря. Он уже ничего не соображал, просто искал, кого бы убить. И увидел женщин.

Лёгкая цель. Бонусные очки в его личном зачёте.

Он взревел, занося саблю, и бросился к ним.

– Белла!!! – заорал я так, что, кажется, сорвал голосовые связки.

Она не побежала. Цыганская кровь, видимо, не предусматривает функции «бегство», когда за спиной свои. Она оттолкнула раненого в сторону и выхватила из-за пояса узкий кинжал. Встала в стойку. Маленькая, злая дикая кошка против медведя.

Турок ударил наотмашь. Грубо, сильно, рассчитывая перерубить её пополам.

Белла попыталась уклониться, нырнуть под удар, как я учил её однажды вечером, смеясь и обнимая. Но теория без практики – мертва, а враг был быстр.

Лезвие свистнуло.

Я увидел, как ткань на её рукаве и боку лопнула, окрашиваясь алым. Кровь брызнула фонтаном на белое полотно рубахи. Белла вскрикнула, но устояла, зажимая рану рукой. Турок, злобно смеясь, уже заносил саблю для второго, добивающего удара.

Внутри меня что-то оборвалось. Щёлкнул переключатель, который отделял рациональный контроль от зверя.

– Н-н-на сука!

Я издал звук, который человек в здравом уме издать не может. Это был рык раненого хищника, у которого отбирают самку. Я ударил в лицо и бросил своего противника – какого-то юркого янычара, с которым танцевал последние полминуты. Просто повернулся к нему спиной и собрался рвануть к Белле.

Янычар не растерялся. Я почувствовал резкий удар по спине. Скользящий, жгучий. Кольчуга на мне была дрянная, трофейная, и лезвие нашло щель, рассекая кожу. Спину обожгло огнём, но эта боль только подхлестнула. Она стала топливом.

Я влетел в того огромного турка, как локомотив в телегу с навозом. Сбил его с ног чистой инерцией, массой тела, помноженной на ярость.

Мы покатились по кровавой грязи. Он рычал, пытаясь достать меня руками, но я уже был в состоянии боевого исступления. Айкидо? Техника? К чёрту. Я вспомнил драки за гаражами в Тюмени, вспомнил всё самое грязное, чему учит улица, когда вопрос стоит о жизни.

Пальцы – в глаза. С силой, до хруста. Он завыл.

Удар головой – лбом в переносицу. Треск хряща был слаще музыки Людовико Эйнауди.

Он попытался сбросить меня, но я уже нащупал рукоять чекана, болтавшегося на темляке.

– Лежать!

Удар. В висок.

Турок дёрнулся и тут же обмяк подо мной.

Я вскочил, тяжело дыша, и подхватил оседающую Беллу.

Её лицо побледнело, дыхание сбилось. Но глаза… эти чёртовы цыганские глаза смотрели на меня с какой-то шальной весёлостью.

– Семён… – прошептала она, кривясь от боли. – Сначала… уксусом жгло… теперь вот сталью… Ты меня когда-нибудь в покое оставишь?

– Молчи, дура! – выдохнул я, прижимая её к себе. – Молчи, силы береги!

Рана была паскудная. Кровь шла толчками при каждом движении тела. Артерия? Нет, определенно нет. Вроде вена, но всё равно довольно много.

Я рванул свой кушак. Ткань затрещала.

– Терпи!

Я перетянул ей руку выше раны, затягивая узел зубами так, что она зашипела.

– Прохор! – мой рык перекрыл шум битвы.

Коновал, перемазанный чужой кровью по уши, возник рядом, как джинн из бутылки. Он тащил какую-то сумку, в другой руке сжимая тесак.

– Здесь я, батя!

Я сунул ему в руки Беллу, которая уже начинала плыть.

– Уведи её! В погреб! Живо! Если она помрёт, я тебя лично на ремни порежу!

Прохор посмотрел на меня. В моих глазах он увидел, наверное, саму преисподнюю, потому что даже не стал спорить или просить помощи. Подхватил её, закинул руку себе на шею и потащил к дверям склада.

– Не умру я, Семён… – донеслось до меня её слабое бормотание. – Я тебе ещё… должна…

Я смотрел им вслед одну секунду. Спину жгло немилосердно. По позвоночнику текла тёплая, липкая струйка, пропитывая штаны. Болевой шок отступал, уступая место холодной, кристально чистой ненависти.

Они пришли в мой дом. Они ломали мои стены. Они убивали моих людей. А теперь они тронули мою женщину.

Это перешло в категорию личного. Это был уже не бизнес-конфликт, не война ресурсов. Это была вендетта.

Я подобрал с земли чью-то саблю. Мой чекан был хорош в головах турков, но сейчас мне хотелось рубить. Отсекать. Уничтожать.

– Ну, суки… – прошипел я, разворачиваясь к толпе белых шапок. – Кто следующий? Подходи по одному, талонов на всех хватит!

Периферийным зрением я увидел десятника Митяя. Он лежал недалеко от избы атамана. Плечо его было разрублено почти до кости, вокруг него медленно растекалась лужа крови, но он был жив. И не просто жив, но и очень даже активен для своего состояния. Лёжа на спине, он отмахивался здоровой рукой с ножом от наседающего янычара, матерясь так виртуозно, что заслушался бы любой боцман.

– Не возьмёшь, гад! Не возьмёшь! Зубами загрызу!

Каждый сантиметр этого проклятого двора был пропитан смертью. Запах гари, крови и вспоротых кишок забивал лёгкие. Но я видел главное: мы не бежали. Бежать было некуда. За спиной был только частокол и степь, полная врагов. Мы были крысами, загнанными в угол, и намеревались забрать с собой на тот свет как можно больше.

– «Лысые»! Ко мне! – заорал я, поднимая саблю. – Давим гадов!

И рванул вперёд, забыв про боль в спине, забыв про усталость, превратившись в ту самую машину для убийства, у которой перегорели тормоза.

* * *

В каждом, даже самом безнадёжном проекте, есть фигура, на которой держится вся конструкция. Это не всегда генеральный директор. Чаще это старый техдир или главный инженер, который знает, какой рычаг дёрнуть и по какому месту ударить молотком, чтобы механизм снова пошёл. И который не уходит в отпуск с девяносто восьмого года. Убери его – и всё здание сложится карточным домиком.

Для нашего гарнизона таким несущим столбом был сотник Тихон Петрович.

Пока мы с Бугаем и Захаром крошили врага на флангах, пока янычары давили массой, пытаясь разорвать нашу оборону на лоскуты, у крыльца атаманской избы творилось нечто эпическое.

Там, в центре кровавого водоворота, стоял батя.

Старый, измученный болезнями, израненный в прежних походах старик? Чёрта с два! Сейчас передо мной был бог войны, сошедший со страниц скандинавских саг, только вместо варяжской секиры у него в руке пела казачья сабля.

Он стоял широко расставив ноги, словно врос в землю, которую защищал всю жизнь. Вокруг него уже громоздился бруствер из тел в белых и серых халатах. Я видел, как на него нападают двое молодых, крепких турок. Куда там! Опыт – это такая штука, которую не пропьёшь и в карты не проиграешь. Тихон Петрович не делал лишних движений. Он двигался экономно, скупо, как старый мастер на конвейере. Короткий отбив, шаг в сторону, резкий, вспарывающий выпад – и очередной «кандидат на премию Дарвина» валится кулём, хватаясь за кишки.

– Держись, сынки! Не пускать гнид к дверям! – хрипел он, сплёвывая кровавую пену.

И тут толпа расступилась. Словно Моисей раздвинул Красное море, только вместо воды были потные, орущие тела.

В проёме показался всадник.

На этом пятачке, заваленном трупами и обломками, верхом мог гарцевать только самоубийца или очень уверенный в себе человек. И я узнал его.

Ибрагим.

Мой «кредитный должник». Тот самый «золотой мальчик», которого я отпустил с миром в побоище в Чёрном Яре, надеясь на холодную дипломатию. Он был хорош, чертяка. Дорогой шлем сменила простая боевая чалма, но кольчуга на нём сияла серебром, а в руке был длинный, изогнутый ятаган великолепной работы.

Он искал противника, бой с которым будет иметь вес. Рядовое мясо его не интересовало. Его взгляд скользил по рубке, пока не уперся в статусный пернач и седую бороду Тихона Петровича.

В глазах турка вспыхнул азарт. Он увидел вожака. Старого льва, убийство которого принесёт больше славы, чем десяток голов простых рубак.

– Yol verin! (Расступитесь!) – рявкнул Ибрагим, вздыбливая коня.

Янычары шарахнулись в стороны.

– Батя!!! Сзади!!! – заорал я, пытаясь прорваться к сотнику.

Но путь мне преградили. Трое янычар, крепких, как дубовые шкафы, выросли передо мной стеной. Им было плевать на мои крики, у них была задача – отсечь подмогу.