Текст книги "Дикое поле (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 16 страниц)

Глава 15

Весь следующий день прошёл в лихорадочной суете. Я, Бугай, Прохор, Степан и Захар курсировали по острогу. Проверяли посты, укрепления, латали дыры в частоколе, пересчитывали запасы свинца.

А ближе к вечеру земля дрогнула.

Сначала это был просто гул – низкий, вибрирующий, идущий откуда-то с севера. Потом показалась пыль на горизонте.

– Татары⁈ – заорал кто-то на стене.

– Откуда татары с севера, дурья башка⁈ – гаркнул я, взбегая на вышку.

Я приставил ладонь козырьком ко лбу. Солнце уже садилось, и в его косых лучах блестело железо. Много железа. Ровные ряды, штандарты, ритмичный шаг коней.

Это были не казачьи разгильдяи. Это шла регулярная армия.

– Открывай! – заорал караульный десятник снизу. – Свои! Государевы люди!

Ворота распахнулись, и в острог, громыхая амуницией, начала втягиваться кавалерия.

Рейтары.

Я смотрел на них с невольным уважением и управленческой оценкой. Экипировка – мое почтение. Кирасы воронёные, шлемы-шишаки блестят, сапоги высокие (а у многих – ботфорты). У каждого – карабин в седельной кобуре, пара пистолей за поясом, тяжелый палаш на боку. Кони сытые, сильные.

Их было много. Больше сотни, думаю. Они заполнили собой весь плац, тесня наших казаков к куреням.

Атмосфера в остроге мгновенно изменилась. На смену вольнице пришло ощущение службы и власти.

Дверь резиденции Орловского распахнулась настежь. Наш «пленник» вылетел на крыльцо быстрее пробки из бутылки шампанского. Куда делись страх перед микробами и платочек у носа?

Филипп Карлович сиял. Он был в своем лучшем парадном кафтане, при шпаге, с наградной цепочкой через плечо. Его лицо лоснилось от счастья.

– Наконец-то! – прокричал он, раскинув руки, словно хотел обнять всю конницу сразу. – Прибыли! Подмога!

Из строя рейтар выехал командир – грузный мужчина с пышными усами, в богатой кирасе с золотой насечкой. Он неспешно спешился, передал поводья подбежавшему солдату и шагнул к крыльцу, снимая шлем.

– Ротмистр фон Визин, – проговорил он с лёгким, едва уловимым акцентом, слегка кланяясь. – По государеву указу прибыл к вам на подмогу: стоять с гарнизоном и быть против всякой вражьей силы.

Орловский чуть ли не спрыгнул со ступенек, хватая ротмистра за руку и тряся ее обеими своими.

– Голубчик! Карл Иванович! Как же я рад! Вы не представляете, как вовремя! Мы тут… мы тут в осаде практически! Болезни, враги, предатели… – он метнул быстрый, ядовитый взгляд в мою сторону, но тут же вернул сияющую улыбку гостю. – Но теперь-то! Теперь все узнают, с кем связались!

Я стоял в стороне, прислонившись к стене кузницы, и наблюдал за этим спектаклем.

– Ну что, батя, – тихо сказал подошедший Захар, сплевывая на землю. – Приехали государевы люди. Теперь нас к последнему месту оттеснят?

– Посмотрим, Захар, – ответил я, не сводя глаз с Орловского. – Рейтары – это сила. Это шанс выжить. А кто тут главный, мы ещё уладим. Главное, чтобы эти красивые кирасы не оказались из фольги, когда янычары пойдут на приступ.

Орловский тем временем уже уводил ротмистра в свою избу – видимо, зараза там чудесным образом самоликвидировалась от присутствия высокого гостя. Рейтары начали спешиваться, деловито расставляя палатки прямо посреди плаца и вокруг. Теперь плац стал станом. Также они привезли с собой изрядный запас провизии и сдали его в общий склад и харчевню.

Начиналась новая глава. Глава, в которой нам предстояло воевать не только с врагом внешним, но и уживаться с элитой из Москвы, которая смотрела на нас, казаков, как на грязь под ногами.

* * *

Итак, к следующему дню люди фон Визина обжились стремительно и уверенно. Палатки выросли ровными рядами, словно по чертежу. Коней привязали к коновязям, бесцеремонно отогнав наших лошадей к дальнему частоколу. Мыться решили в нашей бане, так же, как и питаться в харчевне – свои они даже не стали разворачивать. За кухней временно поставили старшим рейтарского повара, чтобы у государевых воинов с едой всё было в порядке – не доверяли нашим, боялись крысиных хвостиков в супе.

В целом же хочу отметить: после их прибытия запах нашего привычного дымка и навоза сменился оружейным маслом, хорошо выделанной кожей и той особой, казарменной сытостью, которая бывает только у регулярных частей.

Орловский-Блюминг расцвел. Он ходил гоголем, постоянно крутился возле фон Визина, что-то жарко нашептывал ему, тыча пальцем то в сторону прогнившей башни, то в сторону куреней, где жили наши мужики – «грязная вольница».

Но мне было не до сантиментов и не до классовой ненависти. У меня в голове тикал таймер. «Пять дней», – написал Ибрагим. Два из них уже почти прошли. Осталось три.

Вечером того же дня все руководители, начиная с младших, собрались в избе атамана. На этот раз, кроме Тихона Петровича, меня, Остапа, Митяя и других десятников, там сидел и Карл Иванович фон Визин. Орловский, конечно, сидел во главе стола, раздуваясь от важности, хотя все догадывались: оперативные решения временно будет принимать ротмистр.

Фон Визин оказался мужиком крепким, немногословным и, к моему удивлению, не брезгливым. Он внимательно выслушал доклад сотника о состоянии стен, покачал головой, но истерик не закатывал.

– Ситуация дрянь, господа, – констатировал он густым басом. – Стены – труха. Артиллерии у нас нет. Против осадных орудий турок мы продержимся, дай Бог, сутки. Если, а точнее, когда они подведут сапы или начнут бомбардировку ядрами – нам конец.

– Вот! – взвизгнул Орловский. – Я же говорил! Надо было раньше…

– Раньше надо было стены чинить, Филипп Карлович, – оборвал его ротмистр, даже не глядя в его сторону. – А теперь поздно сетовать… то есть, рассуждать. Задача – выстоять.

В избе повисла безнадёжная тишина. Все понимали: даже с рейтарами нас всё ещё мало. И чудесных незаменимых ребят из Армии Мёртвых в помощь у нас не было, как у Арагорна. Тысяча янычар – это мясорубка, которая перемелет нас вместе с нашими амбициями.

Я поднял руку.

– Разрешите слово молвить? – спросил я, глядя на фон Визина.

Орловский скривился:

– Опять ты со своей химией? Уксусом турок поливать будешь?

– Пусть говорит, – махнул рукой ротмистр. – У парня глаза умные. Говори, десятник.

Я встал и положил руку на карту на столе.

– Карл Иванович, Тихон Петрович. Если мы сядем в глухую оборону – мы проиграем. Это вопрос времени и огня. Стены не выдержат. Нам нужно менять условия задачи.

– И как же? – прищурился фон Визин.

– Нам нужно ударить первыми. Но не в лоб, а скрытно, хитростью. По-диверсионному.

Я обвел взглядом присутствующих.

– Турки идут бодро. Они уверены в своей силе. Они наверняка знают, что нас гораздо меньше, что стены наши слабы. Они, скорее всего, даже нормального боевого охранения на ночевках не выставляют, считая нас крысами, загнанными в угол.

– К делу, Семён, – поторопил Тихон Петрович.

– Мы знаем их маршрут. Единственная подходящая дорога для большого войска с обозом и пушками идет через Змеиную Падь, – я ткнул пальцем в извилистую линию на карте в дне пути от нас. – Там узко, с одной стороны болото, с другой – крутой склон. Им придется встать лагерем перед ней, на плато, чтобы пройти узость утром, по свету.

– И что? – спросил Митяй. – Бросимся на спящий лагерь? Их там тысяча! Нас сомнут числом.

– Нет, – я покачал головой. – Мы не будем бросаться. Мы устроим им огненный ад. Подорвём их боезапас.

– Ты с ума сошел, – выдохнул Остап. – Как ты туда проберешься?

– Нужна малая группа, – ответил я. – Самые тихие, самые быстрые. Сделаем чёрный порох из того, что привезли рейтары, и из наших запасов. Сделаем закладки. Под повозки с их порохом, под пушки. Когда рванёт – у них начнется паника. Лошади разбегутся, строй смешается. Мы выиграем время и лишим их главного козыря – артиллерии.

Фон Визин посмотрел на меня с интересом хищника, увидевшего достойную добычу.

– Дерзко, – прорычал он. – Но рискованно. Если группу накроют – мы потеряем людей и порох.

– Риск есть всегда, – парировал я. – Но это еще не всё. Есть идея и для следующего шага.

Я достал из кармана горсть веточек, и кусочек проволоки, которые предусмотрительно прихватил по дороге.

– Их главная ударная сила – это не только янычары. Это конница. Спаги или оставшиеся дели. Они пойдут первыми или будут прикрывать фланги. Нам нужно выбить коней.

Я быстро скрутил из трех веточек и проволоки конструкцию – простую, как все гениальное. Три луча, торчащие в разные стороны. Как бы ты ее ни бросил, один шип всегда смотрит вверх.

– Что это? – спросил Орловский брезгливо. – Игрушки?

– Это чеснок, наказной атаман. Противоконные ежи.

Я бросил макет на стол. Он звякнул (в моем воображении; дерево не звякает) и встал одним острием вверх.

– Представьте поле перед нашими стенами. Или ту же дорогу в Змеиной Пади. Мы засыплем всё этими штуками. Железными, коваными, остро заточенными. В густой траве их не видно.

Я посмотрел на сотника.

– Лошадь наступает копытом на шип. Шип входит в стрелку. Боль адская. Конь падает, ломает ноги, сбрасывает всадника. Задние налетают на передних. Начинается свалка. Куча мала. Строй ломается. А тут мы – с пищалями и картечью.

В избе стало тихо. Мужики переваривали. Идея была простой, жестокой и эффективной.

– Сколько нужно? – спросил Тихон Петрович, глядя на макетик.

– Много, – ответил я уверенно. – Сотню. Несколько сотен. Сколько успеем за имеющееся время.

Сотник переглянулся с фон Визиным. Ротмистр кивнул.

– Дело говоришь, десятник. У нас в Европе такое применяют, но редко массированно. Если усеять подход – конница встанет.

– Значит так, – Тихон Петрович хлопнул ладонью по столу. – Диверсию одобряю. Группу собирай сам, Семён. Ты придумал – тебе и исполнять. А по ежам…

Он повернулся к Остапу.

– Беги к Ерофею. Поднимай всех подмастерьев, всех, кто молот держать умеет. Пусть горны не гаснут ни днем, ни ночью. Железо брать любое – подковы старые, гвозди, обручи с бочек. Всё переплавлять, всё ковать. Сроки знаешь. Начать сейчас.

– Сделаем, батько! – гаркнул Остап и вылетел из избы.

Расходясь, Орловский попытался что-то вставить, чтобы показать, что «он всё ещё достоин», но фон Визин положил свою внушительную руку в латной перчатке на его плечо.

– Не мешайте, Филипп Карлович. Здесь сейчас война идет, а не придворный этикет.

* * *

Следующие сутки в остроге стоял звон. Казалось, сама земля вибрировала от ударов молотов. Ерофей, наш главный кузнец, почернел от сажи и бессонницы, но работал как одержимый.

Я зашел в кузницу под утро. Жар здесь стоял такой, что брови опаливало на входе. Полуголые мужики, блестящие от пота, вытягивали из горна раскаленные пруты, рубили их на куски, загибали, сваривали.

– Как идёт, Ерофей? – крикнул я, стараясь перекрыть грохот.

Кузнец повернул ко мне лицо, похожее на маску черта из преисподней. Только белки глаз сверкали.

– Идёт, Семён! Триста штук уже готово! Еще две сотни к вечеру дадим! Железо кончается, ворота с сараев снимаем, петли перековываем!

Он швырнул мне под ноги образец готового «ежа». Я поднял его. Увесистый, грубый, но смертельно опасный. Четыре шипа, сваренные в центре. Острия заточены как иглы. Я повертел его в руках, чувствуя холодную эффективность этого куска металла.

– Отлично, Ерофей. Продолжай. Каждая такая железка – это, грубо говоря, минус один турок.

Я вышел на воздух, глотнул прохлады. Нужно было собирать группу для диверсии.

Мы решили идти всемером. Я, Захар (его протез в темноте мог сыграть злую, но полезную шутку), Никифор (старый пластун вернулся с дальней разведки как раз вовремя, жаждущий крови), Бугай (как силовая поддержка) и ещё трое парней, умеющих ходить тише тени.

Подготовку вели скрытно, в лекарской избе. Прохор тоже помогал нам – ворча и крестясь, набивал холщовые мешки горючей смесью, добавляя туда серу и селитру, которые привезли рейтары, а также мелко истолчённый древесный уголь. Так называемый чёрный порох. Пропорции я вспоминал мучительно долго, вытягивая их из подкорки, где хранились обрывки школьных знаний и просмотренных научпоп-роликов на YouTube. Мы строго помнили правила: не трясти, огня рядом не держать, искр не давать и табаку не курить.

– Рванет так рванёт, – бормотал он. – Главное, сами не подорвитесь.

– Семён, – тихо спросил Захар, двигая ногой ко мне ящик с селитрой. – И то верно. Ты уверен, что эта дрянь не взорвётся у нас в руках?

Я взглянул на него. В тусклом свете лучины, стоявшей поодаль, лицо моего киборга казалось высеченным из камня, но в глазах плясали тени сомнения. Он не боялся сабли или пули. Он боялся того, чего не мог понять. Химия для человека XVII века – это всегда немножко магия, и магия, как правило, чёрная.

– Не взорвётся, если руки не из задницы, – буркнул я, аккуратно засыпая в мешок чёрную зернистую смесь. – Главное – соблюдать меры безопасности.

– А железяки зачем? – подал голос Бугай. Он сидел на лавке у входа, заполняя проход своей огромной тушей, и с недоверием вертел в пальцах обрубок гвоздя.

– Для «радости», Бугай, – отозвался я, не отрываясь от процесса. – Сам по себе взрыв – это ударная волна. Она может сломать лафет, напугать лошадей. Но если добавить шрапнель…

Я взял горсть металлических обрезков – тех самых, что остались от производства наших противоконных ежей. Острые, рваные куски грубого железа.

– … то каждый такой кусочек станет маленькой пулей, – продолжил я, засыпая железо в горшок поверх пороха. – Он полетит во все стороны, прошивая дерево, кожу и мясо. Нам нужно не просто напугать их. Нам нужно нанести максимальный урон материальной части. И живой силе, которая окажется рядом.

Никифор, сидевший в углу и точивший свой нож, хмыкнул.

– Злой ты, десятник. Хуже татарина. Те хоть без затей режут, а ты…

– А я хочу выжить, Никифор, – отрезал я, запечатывая горловину горшка куском промасленной кожи и туго перевязывая её бечёвкой. – И хочу, чтобы ты выжил. И Захар. И Бугай. И остальные. А для этого все средства хороши.

День пролетел. Вечером, когда стемнело, мы выдвинулись. Тихо, без проводов, через калитку в задней стене. Лошади уже ждали нас – копыта обмотаны тряпками, сбруя смазана, чтобы не звякнула ни одна пряжка.

Степь встретила нас стрекотом кузнечиков и запахом полыни. Мы шли быстро, след в след, ориентируясь по звездам и чутью Никифора.

К Змеиной Пади мы вышли под утро следующего дня. Залегли в густом кустарнике на гребне холма и стали ждать.

И они пришли.

Зрелище было внушительным и пугающим. Огромная змея из людей, коней и повозок ползла по степи, поднимая тучи пыли. Янычары в высоких белых шапках шли ровными коробками, барабаны отбивали ритм. Конница гарцевала по флангам. Обоз тянулся бесконечно. И пушки. Огромные, бронзовые чудовища на лафетах, которые тянули по четыре пары волов.

Мой таймер отсчитал последние часы. Прямо под нами, на плато перед входом в Падь, они начали разбивать лагерь.

Они были беспечны. Я оказался прав. Шаг был уверенный, охранение выставили номинальное – пара разъездов по периметру, да часовые у костров. Они не ждали удара здесь, за день пути до цели. Они думали, что мы дрожим за стенами, молясь о милости.

– Смотри, батя, – прошептал Никифор, указывая костлявым пальцем. – Вон там, в центре, шатры зеленые. Это командирские. А вон те повозки, крытые брезентом, что отдельно поставили, ближе к ручью… Это порох. Точно порох. Берегут от искры.

– Вижу, – кивнул я. – И пушки рядом поставили. Удобно.

Мы лежали в траве до глубокой ночи, пока лагерь не затих. Горели костры, слышалось ржание коней и гортанная речь часовых, перекликающихся лениво.

– Пора, – я тронул Захара за плечо.

Мы осторожно поползли вниз по склону. Мешки с «адской смесью», снабжённые длинными фитилями, тянули спину.

В лагерь просочились, как призраки. Никифор снял одного часового чисто, даже шелеста не было – нож вошел под ухо, тело мягко осело в траву. Мы проскользнули мимо храпящих тел, мимо жующих волов.

Вот они, повозки. Охрана есть – двое сидят у костра, играют в кости. Никифор и один из пластунов кивнули мне и растворились в тени. Через секунду их игра в кости закончилась навсегда.

Мы работали быстро. Захар резал брезент своим крюком, мы засовывали мешки с зарядами вглубь повозок, прямо к бочонкам с турецким порохом. Под лафеты пушек тоже заложили гостинцы – в надежде, что взрыв если не разнесет бронзу, то повредит колеса и оси.

Фитили мы связали в одну цепь, пропитанную раствором селитры для медленного горения.

– Уходим, – шепнул я.

Мы отползли обратно к склону. Я чиркнул огнивом, прикрывая искру полой кафтана. Фитиль зашипел змеей и побежал огненной дорожкой в темноту.

Мы бежали вверх по склону, не оглядываясь. Лёгкие горели, ноги скользили по траве.

Рвануло, когда мы уже перевалили за гребень.

Сначала землю толкнуло снизу, как будто великан ударил кулаком из недр. А потом ночь превратилась в день.

Ощущение было такое, что солнце взорвалось прямо в долине.

Бууум!

Грохот ударил по ушам так, что я на секунду оглох. Огненный столб взметнулся в небо, разбрасывая горящие обломки повозок, колеса и тела. Детонировало знатно. Видимо, запас пороха у них был солидный.

Мы упали на землю, прикрывая головы руками. С неба сыпались горящие щепки и комья земли.

Когда я поднял голову, внизу творился ад.

Лагерь превратился в растревоженный муравейник, который полили кипятком. Всполохи огня освещали мечущиеся фигурки. Лошади, обезумев от грохота и огня, рвали привязи и носились по лагерю, топча людей и палатки. Крики ужаса и боли перекрывали даже треск пламени.

– Красиво пошло… – выдохнул Бугай, глядя на дело рук своих с благоговейным ужасом.

– Уходим! – скомандовал я, встряхивая головой, чтобы прогнать звон в ушах. – Нам нужно раствориться.

И мы растворились в степи, унося с собой запах гари и сладкий вкус первой (и хитрой, конечно же) победы.

* * *

Мы вернулись в острог к полудню следующего дня. Усталые, грязные, пропахшие дымом, но живые.

Нас встречали как героев. Даже Орловский вышел на крыльцо, и, узнав новости, не смог сдержать довольной ухмылки.

– Подорвали? – спросил фон Визин, встречая нас у ворот.

– Полетели к шайтану вместе с пушками, – ухмыльнулся я. – Половина обоза точно сгорела. Лошадей много побилось и разбежалось. Пороховой запас противника значительно подорван или полностью. Затрудняюсь точно сказать. Артиллерия, полагаю, выведена из строя или серьёзно повреждена.

– Добро! – ротмистр хлопнул меня по плечу так, что я чуть не присел. – Это дает нам шанс. Без пороха и пушек они на стены не полезут так резво. Придется им ждать подвоза или идти на приступ с лестницами. А это уже другой разговор.

Тихон Петрович подошёл ко мне и крепко обнял. Орловский жевал губы, явно не зная, как реагировать на успех того, кого он так старательно «топил».

К вечеру того же дня пришла еще одна отличная весть. С юга показалась пыль.

– Максим Трофимович идет! – закричал часовой.

Вернулась сотня Максима. Измотанные бешеным галопом, кони в мыле, люди серые от пыли, но пришли. Еще сотня сабель. Острог загудел. Теперь нас было более трёх сотен. Плюс ежи. Плюс урон в артиллерии у врага.

* * *

Мы продолжали готовиться и в этот день, и на следующий. Ежи рассыпали на подступах – в высокой траве, перед рвом, на тропах. Стены укрепили мешками с землей и мокрыми шкурами. Котлы со смолой и кипятком дымились на стенах.

На следующий день ночью они пришли. И мы их ждали.

Глава 16

День Икс. Ночь упала на степь душным пуховым одеялом. Сверху на нас смотрели мириады звёзд, холодные и равнодушные, как судьи, уже вынесшие приговор. А внизу, за чернотой частокола, лежала бездна. Прямо как та самая бездна из одноимённого фильма Джеймса Кэмерона.

Однако, вся эта безмятежная тишина была обманчивой. Казалось, её можно наматывать на палец, как патоку. Но это была не та благословенная тишина, когда всё спит. Это была пауза перед ударом. Степь затаила дыхание, словно хищник перед прыжком.

Я стоял на боевом ходу стены, прижавшись плечом к шершавому бревну. Рядом размеренно дышал сотник Тихон Петрович. Его всё ещё держала слабость после болезни – возраст брал своё, и силы возвращались медленно. Но старый волк стоял прямо, горделиво, опираясь на саблю, и только испарина на лбу выдавала, чего ему это стоило.

– Слышишь, Семён? – хрипло спросил он, не поворачивая головы.

– Не слышу, батько. Чувствую.

И это была правда. Звука ещё не было. Но вибрация уже пошла. Она поднималась от земли через подошвы сапог, мелкая, противная дрожь, от которой ныли зубы. Сотни копыт. Сотни ног. Далеко не тысяча, благодаря нашей диверсии. Но всё ещё огромная масса плоти и железа накатывала на нас из темноты, как цунами. Земля гудела, передавая весть быстрее воздуха.

Дозорные не кричали. Мы заранее оговорили: никаких воплей «Едут!», чтобы не сеять панику раньше времени и не давать врагу ориентиры. Сигналы передавали касанием, коротким свистом, движением факела за заслонкой. Напряжение сгустилось настолько, что его, казалось, можно было резать ножом и намазывать на ржаной хлеб вместо масла.

– Сейчас начнётся, – прошептал я, чувствуя, как сердце разгоняется до ритма рейв-трека. – Тестовый запуск проекта «Мясорубка».

Первый контакт произошел не глазами. Уши приняли удар первыми.

Сначала из темноты донесся нарастающий гул, похожий на шум приближающегося поезда. А потом этот гул взорвался многоголосым воем, от которого кровь стыла в жилах.

– Хайди! Хайди-и-и!

Боевой клич тысяч глоток ударил в стены. И тут же, перекрывая человеческий крик, раздалось другое – жуткое, визжащее ржание сотен лошадей.

– Сработало! – выдохнул я, и губы сами растянулись в злую, хищную улыбку.

Мои ежи. Мои милые, колючие вложения.

Передовая конница турок – скорее всего, те самые бешеные дели или спаги, посланные прощупать нас с ходу, на кураже – влетела в высокую траву на полном галопе. Они не видели в темноте разбросанного железа – да у них и в принципе не возникло мысли о такой ловушке. Как в японском языке: о существовании некоторых слов ты даже не догадываешься – а они есть. Турки думали, что перед ними чистое поле для разгона.

Зря.

Звук был страшный. Хруст ломающихся костей, вопли людей, вылетающих из сёдел, и этот невыносимый визг раненых животных. Передний край атаки просто скосило, как косой. Кони падали, кувыркались через голову, ломая ноги и шеи, задние налетали на передних, создавая кучу-малу. И, вероятно, с обилием крови, хотя в темноте издалека, лишь с лунным светом, этого было не разглядеть. Строй смешался в мгновение ока, превратившись в барахтающийся клубок боли и ярости.

Я испытал мрачное, почти физическое удовлетворение проектного менеджера, чей рискованный план сработал на все сто процентов. Эффект превзошёл ожидания. Мы остановили кавалерийский натиск, даже не сделав ни одного выстрела.

– Внимание! – разнёсся спокойный, уверенный бас ротмистра фон Визина.

Он стоял на наугольной башне и вглядывался в темноту. Немец был холоден, как айсберг. Немецкое хладнокровие и русское отчество… Кстати, как же так получилось? Всё оказалось просто: через пару дней после прибытия рейтар я узнал, что фон Визин сознательно принял православие и полностью вошёл в русскую именословную систему.

Карл Иванович тоже не видел врага отчётливо, но он слышал его агонию и прекрасно понимал дистанцию.

– Карабины – готовь!

Тихон Петрович продублировал команду.

Вдоль стены лязгнуло железо. Рейтары и наши казаки с пищалями вскинули стволы.

– Осветить цель! – скомандовал ротмистр.

По его приказу со стены вниз, в ров, на вал и перед ним полетели факелы и смоляные бочонки, заготовленные заранее. Они упали, озаряя объёмное пространство дрожащим оранжевым светом.

Картина, которая открылась нам, была достойна кисти Босха.

Сотни лошадей и людей бились в траве. Те, кто пытался встать, снова наступали на шипы и падали. Задние ряды, не успев затормозить, врезались в эту живую баррикаду. Это был хаос. Идеальная мишень.

– Огонь! – рявкнул фон Визин.

Стена плюнула огнём и дымом. Грохот слитного залпа сотни карабинов и пищалей ударил по ушам. Дым мгновенно застилал обзор, едкий запах горелого пороха забил ноздри.

Внизу, в освещённой территории, всё смешалось. Пули входили в эту копошащуюся массу с чавкающим звуком, пробивали кольчуги, ткани, плоть. Крики усилились, переходя в сплошной стон.

– Перезаряжай! Живее, шельмы! – орали десятники казакам.

Турки, надо отдать им должное, были воинами выученными. Поняв, что конная атака захлебнулась в собственной крови, что фактор внезапности утерян, а мобильность равна нулю, они мгновенно перестроились.

– Пешими пошли! – крикнул молодой казак, перезаряжая свою пищаль трясущимися руками.

Я пригляделся сквозь разрывы дыма.

Те, кто уцелел в первой волне, спешивались. Они использовали тела убитых лошадей как укрытия, как брустверы, прячась за ними от нашего огня. А из темноты, из-за спин конницы, уже накатывала серая волна пехоты. Янычары.

Я ждал главного звука. Звука, которого боялся больше всего. Грохота тяжёлых осадных орудий.

Но его не было.

Прошла минута, другая. Турки лезли вперёд, пытаясь преодолевать ров с помощью приспособлений. Точнее, одни лезли, сооружая быстрые переходы, другие – прикрывали огнём сзади, стреляя по стене. Но пушки их молчали.

– Не стреляют, батя! – заорал мне в ухо Бугай, который стоял рядом с огромным камнем в руках, готовясь сбросить его вниз. – Пушки их молчат!

– Точно подорвали всё! Сломали их полностью! – я ударил кулаком по бревну. – Сработала диверсия! Нет у них работоспособной артиллерии!

Это был наш шанс. Единственный. Если бы они сейчас дали залп ядрами по нашим гнилым стенам, мы бы посыпались. Но теперь им придётся грызть нас зубами.

– Лестницы! – закричал Тихон Петрович, указывая саблей. – Уже крючья тащат!

В свете факелов я увидел, как длинные штурмовые лестницы плывут над головами янычар, словно лодки над волнами. Они шли на приступ нашей крепости старым добрым способом – через стену.

Начался активный перекрёстный огонь – настоящий свинцовый дождь с обеих сторон.

Воздух загудел, засвистел. Стрелы их лучников стучали по частоколу острога, как град по жестяной крыше – тук-тук-тук-тук! Пули щепили дерево, выбивая острую крошку.

– Верх – пригнуться! – орал я, прижимаясь к настилу. – Бойницы – не высовываться! Стрелять по готовности!

Тихон Петрович, мой названый отец и командир, в этом аду преобразился. Болезнь словно полностью отступила, испугавшись драки. Он ходил вдоль боевого хода, не пригибаясь, раздавал подзатыльники замешкавшимся, подбадривал молодых. Его голос, хриплый, но властный, перекрывал грохот выстрелов.

– Держись, сынки! Не робей! Они тоже смертные! Бей по белым шапкам!

Глядя на него, казаки – даже те, кто, казалось бы, ещё вчера дристал дальше, чем видел – скалили зубы и стреляли злее, точнее. Он был стержнем. Он был настоящим.

А где-то там, в глубине острога, в самой дальней и укреплённой избе, сидел наказной атаман Филипп Карлович Орловский. Заперся с личной охраной во главе с Андреем, забаррикадировал дверь и, наверное, молился, чтобы его не нашли.

Этот контраст – ослабленный сотник в возрасте на стене под пулями и здоровый, лощёный барин в «бункере» – бил по нервам сильнее любой агитации. Я видел ярость в глазах бойцов. Ярость правильную, боевую.

– Смотри, пёс московский, как мы умираем! – прохрипел рядом Степан в сторону избы Орловского, сплёвывая чёрную от пороха слюну и нажимая на спуск.

Первая лестница с глухим стуком ударилась о верхний край частокола. Крючья впились в дерево.

– Лезут! – завопил Захар, бросаясь к лестнице со своим жутким крюком наперевес. – Ну, иди сюда, мясо!

Битва перестала быть тактической схемой. Она перестала быть проектом, расчётом или игрой ума. Она превратилась в хаос. В первобытный, животный ужас выживания, где есть только ты, твой враг и кусок заточенного железа в руке.

Время растянулось, как резина. Каждый удар сердца отдавался в ушах набатом. Я выхватил чекан и шагнул к парапету, навстречу вырастающей из темноты белой шапке янычара.

– Добро пожаловать в ад, – прошипел я. – Где ж вас всех хоронить-то потом⁈

* * *

Огонь и ночь – старые, проверенные временем союзники штурмующих. В темноте ты не видишь, откуда летит смерть, а огонь подсвечивает тебя для неё, как актёра на авансцене перед финальным монологом. Только вместо аплодисментов здесь раздаётся свист стрел, а вместо букетов летят глиняные горшки с горючей смесью.

Они поняли, что взять нас нахрапом, по старинке, не вышло. Мои любимые ежи сделали своё дело, превратив кавалерийскую атаку в фарш, а отсутствие артиллерийской поддержки заставило янычар приуныть. И тогда они включили «план Б». Пироманию.

– Воздух! – заорал кто-то истошно на левом фланге.

Я задрал голову, хотя инстинкт самосохранения орал «В землю!». В ночном небе, чёрном, как душа инквизитора, расчертили дуги оранжевые кометы. Это летели не стрелы. Это летели «подарки» от османского военпрома.

Шмяк! Треск!

Глиняный шар размером с голову младенца ударился о скат крыши ближайшего куреня. Глина разлетелась шрапнелью, и густая, чёрная жижа, полыхнув, мгновенно растеклась огненным пятном. Солома, сухая, как порох, загорелась со скоростью сплетни в женском коллективе.

– Горим! Братцы, горим! – завопил молодой казак, бросая пищаль и хватаясь за голову.

Паника – штука заразная. Она передаётся быстрее холеры и убивает эффективнее чумы. Я видел, как люди на сорокаметровом участке стены начали хаотично метаться, побежали к пламени. Кто-то хватал ведро, кто-то пытался сбить пламя шапкой, тряпкой, кто-то просто орал, мешая другим.

– Отставить панику! – рявкнул я, спрыгивая с настила во двор. – Стоять!

Курень разгорался бодро, с треском. Но это было полбеды – ветер, степной, сильный, дул прямиком в сторону нашего импровизированного арсенала, где мы складировали многочисленные бочонки с порохом. Если искра долетит туда – туркам даже штурмовать не придётся. Мы сами устроим им праздничный фейерверк с доставкой тел на орбиту.

– Ты! И ты! – я схватил за грудки двух мечущихся казаков. – Ведра к чёрту! Взять шкуры!

– Какие шкуры, Семён⁈ Водой надо!

– Я тебе дам водой! – прорычал я, встряхнув его так, что у того зубы клацнули. – Там смола и жир! Водой польёшь – огонь поплывёт по всему двору!

– П-понял…

– Вот те чаны с песком, что я заставил расставить! Передать по цепочке! Живо! Степан! Организуй людей! Цепочка! От чанов до куреня!

Я включил режим «инспектора пожарной безопасности 80-го уровня». В голове всплывали инструкции по тушению пожаров, которые я видел в роликах по научпопу в прошлой жизни. Класс пожара «B» – горение горючих жидкостей и жиров. Вода запрещена. Только песок, земля, кошма. В нашем случае кошма – это мокрые шкуры.