Текст книги "Дикое поле (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 16 страниц)

Я брал всё на себя. Я лишал его возможности наказать парней за «дерзость». Я становился громоотводом.

Орловский стоял, бледный, с пятнами румянца на щеках. Он понимал, что проиграл этот раунд психологически. Он не может покарать меня – я признал вину, но я только что вернулся с победой, и гарнизон за меня. Он не может наказать моих людей – я их заткнул.

Ему оставалось только сохранить лицо.

– Готов он… – прошипел он с ненавистью. – Конечно, готов. Трое в земле, а он готов. Бог тебе судья, десятник. И кровь эта на твоих руках, помни это.

Он резко развернулся, взмахнув полами кафтана.

– Довольно! По местам! – бросил он через плечо визгливо. – И чтобы я тебя, «герой», сегодня на глаза не видел. Тошно мне от твоей «победы».

Он быстро, почти бегом, направился к своей избе. Рейтары поспешили за ним, оглядываясь на нас с опаской.

Тихон Петрович, всё это время молчавший, подошёл ко мне. Посмотрел сурово, из-под насупленных бровей.

– Сдержал, значит, – буркнул он.

– Сдержал, – ответил я, чувствуя, как мелко дрожат колени от напряжения.

– Добро, – сотник сплюнул себе под ноги. – Иди, Семён. Иди к своим. Не слушай его. Собака лает – ветер носит.

Строй рассыпался. Казаки расходились молча, хмуро. Никто не смеялся, никто не обсуждал новости. Осадок остался горький, словно пепел во рту.

Ко мне подошёл Бугай. Он выглядел виноватым.

– Батя, ну чего ты… Я ж хотел как лучше. Он же подлый человек, он же врёт в глаза!

– Я знаю, Бугай, – я положил руку ему на огромное плечо. – Но если бы ты его тронул – нас бы всех вздёрнули. А так… мы всё ещё в игре.

– В игре… – эхом отозвался Захар, поглаживая своё стальное жало. – Только правила в этой игре, батя, больно скверные.

– Какие есть, – я посмотрел на закрытую дверь избы Орловского. – Других нам не завезли. Живём пока. А это главное.

Я развернулся и побрёл в свою лекарскую избу, чувствуя спиной взгляды десятков глаз. Сегодня меня публично выпороли словом. Унизили. Смешали с грязью. Но я знал одно: пока мои парни стоят за меня стеной, а я могу остановить их одним жестом – я не проиграл. Мой актив цел. Моя команда со мной. А с остальным… с остальным мы разберёмся. Партия ещё не закончена.

Глава 12

Тишина бывает разной. Бывает тишина рабочая, сосредоточенная, когда офис шуршит клавиатурами перед сдачей квартального отчёта. Бывает тишина мёртвая, как в Чёрном Яру после боя. А бывает тишина вязкая, гнилая, похожая на застоявшуюся воду в болоте. Именно такая тишина накрыла меня в следующие пару дней после стычки на плацу.

Орловский исчез с радаров. Он больше не вызывал меня «на ковёр», не устраивал показательных порок, не давал нелепых нарядов на чистку нужников. Его рейтары, обычно мозолившие глаза своей наглой чистотой, теперь сидели тихо, как мыши под веником, лишь изредка показываясь у колодца.

В учебниках по кризисному менеджменту это называется латентной фазой конфликта. В реалиях семнадцатого века это означало, что топор уже занесён, просто я пока не вижу палача.

Мой «лысый десяток» зализывал раны. Мы похоронили своих близ острога, на пригорке – плотник Ермак быстро соорудил гробы. Затем, по традиции, мы помянули их молчаливыми чарками хлебного вина и вернулись к рутине. Только теперь рутина стала зловещей.

Я чувствовал, как меняется атмосферное давление в коллективе. Нет, мои парни – Захар, Бугай, Степан, Остап, Митяй, другие – были тверды как кремень. Они видели меня в деле, видели, как я закрывал их от гнева Орловского. Их лояльность была стопроцентной, подтверждённой кровью.

Проблема была в «болоте». В основной массе серой, безликой казачьей вольницы, которая всегда колебалась вместе с «линией партии».

Идя через двор в кузницу к Ерофею (нужно было выправить погнутую саблю), я заметил, как смолкают разговоры при моем приближении. Мужики, сидевшие кучками, вдруг начинали увлечённо разглядывать свои сапоги или небо. Кто-то сплёвывал мне вслед. Не под ноги, как раньше, с вызовом, а именно в спину, с какой-то брезгливой, потаённой злобой.

– Продажная шкура, – донеслось до меня откуда-то из-за угла барака.

Я резко обернулся. Никого. Только мелькнула чья-то спина в драном зипуне.

«Паранойя? Или начало активной фазы дезинформационной кампании?» – подумал я, стискивая зубы.

Ответ нашёлся вечером того же дня.

Я сидел у себя в лекарской избе, перебирая травы. Запах сушёного чабреца и зверобоя успокаивал нервы, возвращая мысли в конструктивное русло. Дверь скрипнула, и, не стучась, вошла Белла.

Она выглядела уставшей. Под её всегда яркими, горящими глазами залегли тени. Она плотно прикрыла дверь и привалилась к ней спиной, словно баррикадируя вход.

– Плохо дело, Семён, – сказала она без предисловий.

– Орловский готовит арест? – я отложил пучок травы.

– Хуже. Орловский готовит почву. А сеет на ней Григорий. И, надо отдать должное этому подлецу, сеет он густо.

Она прошла к столу, налила себе воды из кувшина и жадно выпила.

– Помнишь тот момент в Яру? – спросила она, глядя на меня поверх кружки. – Когда ты отпустил молодого турка?

У меня холодок пробежал по спине. Я знал, что это моё решение было рискованным активом.

– Помню. Я сохранил жизнь «золотому мальчику», чтобы создать долг чести. Расчёт на будущее.

– Для тебя это расчёт, – криво усмехнулась Белла. – А для Григория это стало подарком судьбы. Ты знаешь, что говорят в куренях?

Я покачал головой, чувствуя, как внутри закипает глухая злость.

– Говорят, что не было никакого боя. Ну, то есть бой был, но только для отвода глаз. Чтобы положить лишних свидетелей – старика, Емелю, Мишку. А на самом деле, – она понизила голос, подражая гнусавому шепоту сплетника, – десятник Семён встретился с басурманами, чтобы передать им весточку.

– Какую, к чёрту, весточку⁈ – я вскочил так резко, что лавка опрокинулась.

– О путях, Семён. О том, где посты сняты, где броды открыты. О том, что сотня Максима Трофимовича ушла на юг, и острог сейчас полуголый, как девка в предбаннике.

Я замер, оглушённый наглостью этой лжи. Это был не просто, извините, «наброс на вентилятор». Это было обвинение в измене. Самое страшное, что может быть на границе.

– Григорий рассказывает всем, кто готов слушать, – продолжила Белла. – Он якобы узнал от одного из ваших. Якобы ты стоял с этим молодым агой, шептался с ним на их, собачьем языке. И не убил его, когда мог, а отпустил. И что парень тебе рукой помахал, как другу. «Долг платежом красен» – так ты ему крикнул?

– Да, я крикнул «Borç ödenir»! – прорычал я, сжимая кулаки так, что костяшки побелели. – Это значит, что он нам должен!

– А Григорий переводит это иначе. Он говорит, что ты сказал: «Долг уплачен». Мол, ты свою часть сделки выполнил, информацию сдал, а они теперь тебя не тронут и золотом осыпят. А ребят положили специально, как жертву, чтобы никто правды не узнал. Мол, ты думал, только они увидели. Но оказалось, что не только они.

Я схватился за голову. Какая нелогичная и немыслимая чушь. От начала и до конца. Но в своей извращённой, подлой простоте – гениальная.

Григорий взял факт – я действительно говорил с турком, я действительно его отпустил – и вывернул его наизнанку, натянув на него шкуру предательства. И ведь как красиво ложится! Я веду себя странно. Я знаю «науки», непонятные простым казакам. От кого они? От бесов или от басурман? Теперь пазл сложился.

– Почему молчит Бугай? Захар? Они же были там! – выдохнул я. – Они видели, как мы дрались!

– Они говорят, Семён. Они кричат, бьют морды тем, кто повторяет эту байку. Но… – Белла отвела взгляд. – Сомнение – оно как ржавчина. Григорий умеет сыпать соль на раны. Он спрашивает: «А почему старик погиб, а Семён остался без тяжёлых ран? Почему Семён живой вернулся, а лучших людей там оставил?». И люди начинают думать. Думать страшно.

Я подошёл к окну. Сквозь мутную «слюду» я видел двор острога. Там, в сумерках, сновали люди. И теперь каждый силуэт казался мне потенциальным врагом.

Это была информационная война. И я, человек из двадцать первого века, привыкший к пиару и маркетингу, проигрывал её местному сумасшедшему с отбитой головой, потому что он играл на поле первобытного страха.

– Орловский? – спросил я, не оборачиваясь.

– А что Орловский? – хмыкнула Белла. – Он сидит в своей избе, нюхает платочек и ждёт. Ему даже делать ничего не надо. Он просто дал Григорию полную свободу. Ему не нужно самому казнить тебя. Ему нужно, чтобы казаки сами, своими руками, разорвали тебя как предателя. Или выдали ему связанным. И тогда он умоет руки – «глас народа», мол.

«Латентная фаза конфликта», – повторно отметил мой мозг. Орловский дистанцировался. Он создаёт условия, в которых меня уничтожит среда. Токсичная среда, которую он же и отравил руками Григория.

– Что с этим можно сделать? – спросила Белла, подходя ко мне сзади и кладя руки мне на плечи. – Может, убить Гришку? Тихо, ночью? Я могу.

– Нет, – я накрыл её ладони своими. – Теперь – нет. Если Григорий умрёт сейчас, все решат, что я убираю свидетеля. Это только подтвердит слухи. Мертвый Григорий станет мучеником, который «знал правду».

Я развернулся к ней лицом.

– Нам нужно другое. Нам нужна своя история, чтобы люди её повторяли.

– Как это? – не поняла цыганка.

– Нам нужна своя правда, Белла. Громкая, ясная. И мне нужно знать каждый шепоток. Кто именно разносит слухи активнее всего? Кто колеблется?

– Дружки Гришкины стараются. И ещё несколько запуганных, подкупленных.

– Список, – потребовал я, включая режим антикризисного управления. – Мне нужны имена. Собери мне как можно скорее полный список: кто, где говорит, кому должен, чего боится. На бересте нацарапай.

– Сделаю, – кивнула она. – Но Семён… ты понимаешь, что времени мало? Если Орловский решит, что людей он взъел как надо, он объявит сбор круга. И там тебе предъявят обвинение. В измене.

– Пусть предъявляют, – процедил я сквозь зубы. – Я не «крот». И я докажу это. Не словами.

Белла ушла, растворившись в ночи так же бесшумно, как и появилась. А я остался один в избе, чувствуя, как стены давят на меня.

Я недооценил Григория. Я думал, что отбитая голова сделала его глупым, импульсивным психопатом. Но травма, видимо, сработала хитрее. Она убрала тормоза, убрала мораль, но оставила, и даже обострила, звериную хитрость и параноидальную подозрительность, которая так легко трансформировалась в умение строить теории заговора.

Григорий не просто мстил. Он конструировал реальность, в которой я – злодей, а он – прозорливый герой, раскрывший заговор. И в этой реальности у меня не было ни единого шанса, Если я буду верить, что люди разберутся по совести.

Той ночью я не спал. Я сидел при свече и писал, а точнее – царапал писалом. Я писал план. План контратаки. Если они хотят войну компроматов – они её получат. Если они используют ложь как оружие, я буду использовать правду как скальпель. И резать буду по живому.

* * *

Утром, выйдя на крыльцо, я нос к носу столкнулся с Захаром. Он сидел на ступенях и точил свой клинок. Звук камня о сталь был как метроном.

– Слыхал я, батя, – сказал он, не поднимая головы, – что про тебя брешут. Бугай вчера двух рыл отделал в квасной. Зубы выбил. За то, что якобы под турецкой рукой лежишь.

– Зря, – ответил я, глядя на рассветное небо. – Кулаками рот не заткнёшь. Только злости прибавишь.

– А чем заткнёшь? – Захар поднял на меня глаза. В них была преданность, но и тревога. – Они ж верят, Семён. Народ тёмный. Им сказку страшную расскажи – они и рады бояться.

– Делом, Захар. Делом, – я положил руку ему на плечо. – Собирай наших. Весь десяток. И в лекарскую избу, ко мне. Будем разговор держать.

Я знал, что Гришка-дурачок наблюдает из какой-нибудь щели. Или один из его прихвостней. Видит, как я собираю своих. Пусть видит. Пусть думает, что мы готовимся к обороне или побегу.

На самом деле мы готовились к тому, чтобы перевернуть доску. Но пока надо мной висела тень измены, каждый мой шаг был прогулкой по минному полю. И я чувствовал, как тикают секунды на таймере бомбы, подложенной под мой авторитет…

* * *

Следующий день. Пасмурное утро. Густой туман стелился повсюду. Сырость пробирала до костей, заставляя старые раны ныть, напоминая о каждом пропущенном ударе и каждой неудачной сделке с судьбой.

Я сидел на крыльце своей избы, допивая остывший травяной отвар, и смотрел, как в молочной мгле растворяются очертания частокола. В голове крутился план контрмер против информационной атаки Григория, но работа шла туго. Трудно строить стратегию защиты бренда, когда твой «офис» готовят к сносу, а тебя самого – к увольнению без выходного пособия, зато с петлёй на шее.

Тишину разрезал топот бегущих ног. Вскоре из тумана вынырнула фигура посыльного – того самого вихрастого паренька, который уже стал «вестником перемен» в моей жизни. Он бежал быстро, шлёпая лаптями по грязи, и вид у него был встревоженный.

– Десятник Семён! – запыхавшись, крикнул он, едва поравнявшись с моим крыльцом. – Срочный сбор! Наказной атаман всех десятников к себе кличет! Немедля!

Я медленно поставил кружку на ступеньку.

– Опять смотр? – спросил я устало. – Или снова нужники инспектировать будем?

– Нет, батя, – паренёк округлил глаза, переходя на шёпот. – Дело серьёзное. Там… там в избе свет всю ночь горел. И крики слышны были. Страшные. Будто режут кого. А потом затихло всё.

Я нахмурился. Крики ночью в резиденции Орловского? Не слышал. И это не вписывалось в график его бюрократической рутины. Филипп Карлович предпочитал тишину и благовония, а не застенки инквизиции. Если только…

– Кто ещё приглашён? – спросил я, поднимаясь.

– Все. Сотник Тихон Петрович, Остап, Митяй, другие десятники.

– Понял. Иду.

Я вернулся в избу, накинул кафтан, проверил, легко ли ходит чекан в петле. Инстинкт подсказывал: это не суд надо мной. По крайней мере, не прямо сейчас. Для суда толпу собирают на плацу, а не зовут командиров в узкий круг. Это совещание совета директоров. Экстренное.

* * *

В избе наказного атамана воздух давил. Запах прогоревших свечей смешивался с ароматом дорогого табака и чем-то ещё… острым, железным. Запахом свежей крови и страха.

За длинным дубовым столом уже сидели все ключевые фигуры нашего маленького гарнизона.

Сотник Тихон Петрович, мрачный как туча, барабанил пальцами по столешнице. Другая его рука сжимала край стола так, словно он хотел отломить кусок дерева. Остап сидел, скрестив руки на груди, и смотрел в одну точку. Митяй нервно покусывал ус. Даже Григорий был здесь. Он жался в углу, поближе к печи, и на его лице, всё ещё расцвеченном синяками, читалась странная смесь злорадства и животного ужаса.

Во главе стола сидел Филипп Карлович – за своим рабочим столом, как всегда заваленным свитками, придвинутым к длинному, поставленному буквой Т. В центре стола Орловского лежала карта.

Сегодня он не выглядел тем лощёным павлином, которого мы привыкли видеть. Лицо его осунулось, под глазами залегли темные круги, а идеально напомаженные усы слегка обвисли. На столе перед ним лежала карта – старая, затёртая, с рваными краями.

Я вошёл, коротко кивнул присутствующим и встал у края стола, рядом с Тихоном Петровичем. Садиться мне не предложили, да я и не напрашивался.

– Все в сборе? – голос Орловского прозвучал сухо, без привычных визгливых ноток. Это был голос человека, который только что заглянул в бездну и обнаружил, что бездна тоже прислала ему уведомление о прочтении.

– Все, батько, – глухо отозвался сотник.

– Тогда слушайте. И слушайте внимательно, ибо, возможно, это последние добрые вести, которые вы слышите в своей жизни. Хотя добрыми их назвать язык не повернётся.

Орловский обвёл нас взглядом. В его глазах я не увидел ненависти ко мне. Там было что-то другое. Растерянность топ-менеджера, который внезапно узнал, что его филиал подлежит насильственной ликвидации рейдерами.

– Ночью наши дозоры, те, что рейтары мои выставили в дальнее охранение, взяли «языка», – начал Орловский. – Турецкого пластуна. Опытного. Шёл тихо, как змея, но удача отвернулась от него.

Григорий в углу дёрнулся, словно хотел что-то сказать, но поймал взгляд атамана и заткнулся.

– Мы его… допросили, – Орловский поморщился, кивнув на дверь в заднюю комнату. Видимо, именно оттуда доносились упомянутые ночные крики. – Допрашивали с пристрастием. При мне есть мастера заплечных дел, умеющие развязывать языки без лишней волокиты. Язык он развязал быстро. Пропел всё, что знал, до последней капли, лишь бы мучения прекратились.

«Выходит, никакой он не Джеймс Бонд и проверку узловатой верёвкой от местного Ле Шиффра не выдержал… Ну что ж, ясно», – подумал я и едва заметно ухмыльнулся.

В избе повисла тишина. Мы ждали «мяса». Инсайдерской информации, которая стоит дороже золота.

– И что точно он пропел? – не выдержал Остап.

Орловский положил ладонь на карту, накрывая ею область южнее нашего острога.

– Он сказал, что в Константинополе, то есть в Стамбуле, о нас знают. Более того, о нас доложили на самый верх. Капудан-паша лично выслушал доклады о наших стычках. О том, как мы кусаем их караваны, как мешаем их разъездам. Как… – он бросил быстрый, нечитаемый взгляд на меня, – … как мы разбили их дозор в Чёрном Яру.

Я почувствовал, как напряглась спина. Значит, мой «провал» в глазах Орловского внезапно стал аргументом в докладе высшему турецкому командованию. Ирония судьбы.

– И капудан-паша осерчал, – продолжил Орловский. – Гневался сильно. Сказал, что негоже Великой Порте терпеть укусы «казачьих блох».

– Блох⁈ – возмущённо выдохнул Митяй. – Это мы-то блохи⁈

– Для них – да, – жёстко оборвал его Филипп Карлович. – Но блохи, которые разносят заразу непокорности. И потому принято решение. Не грабить нас. Не пугать.

Он сделал паузу, давая словам набрать вес.

– Отправлен карательный корпус. Целый корпус, казаки. Не башибузуки, не наёмники. Регулярные части. Янычары. Артиллерия. Их задача проста и страшна. В приказе сказано: «Выжечь гнездо, сравнять с землёй стены, а головы неверных сложить в пирамиду в назидание остальным».

Слова упали в тишину, как камни в глубокий колодец – гулко и страшно.

Карательный корпус.

В моём мозгу мгновенно включился калькулятор. Корпус – это тысячи, наверное. У нас сейчас – сотня. Плюс не слишком прочные стены. Плюс отсутствие тяжёлого вооружения. Это не бой. Это зачистка. Дератизация.

– Это будет война на уничтожение, – тихо произнёс Тихон Петрович, и лицо его стало серым, как пепел.

– Именно, – кивнул Орловский. – Они идут за нашей смертью. Полная зачистка территории.

Он убрал руку с карты.

– Пластун сказал, что передовые разъезды уже прощупывают броды. Основные силы подойдут… – он сглотнул, – … через полторы недели, может, две. У нас мало времени. Чрезвычайно мало.

Я смотрел на карту. Моя прикидка шансов по ситуации, которую я рисовал в голове последние дни, полетела к чертям. Все угрозы из графы «риски» материализовались одновременно и в максимальном масштабе. Внутренние распри, интриги, борьба за власть – всё это мгновенно обесценилось перед лицом внешнего форс-мажора.

– Сколько их? – уточняюще спросил я. Мой голос прозвучал на удивление спокойно, хотя внутри всё сжалось в ледяной ком.

Орловский посмотрел на меня. Впервые за всё время без брезгливости. С каким-то странным, почти умоляющим выражением человека, который привык управлять бумагами, но не знает, что делать, когда бумага начинает гореть у него в руках.

– Около тысячи, – выдохнул он. – С пушками.

– Тысяча… – прошептал Остап, хватаясь за голову. – Против нашей сотни… Матерь Божья…

– Мы не удержим острог, – констатировал Тихон Петрович. Но это была не паника, а трезвая оценка опытного военного. – Стены гнилые. Пушек нет. Пороха – кот наплакал. Нас просто сметут. Раздавят массой и огнём.

– Надо уходить! – взвизгнул Григорий из угла. – Надо бежать! В степь, на север! Бросить всё и уходить, пока не поздно!

– Куда бежать, дурень⁈ – рявкнул на него сотник. – Нас конница догонит за два дня в голой степи и вырежет как куропаток. А дальше – хутор. Бабы и дети. Будем биться в этих стенах!

– Стены – гроб! – не унимался Григорий. – Братская могила!

– Молчать! – Орловский ударил кулаком по столу. – Панику разводить я не позволю! Бежать… Позор какой… Срамота! Я – государев человек! Я не могу бросить порубежную крепость без боя! Меня в Москве за это повесят!

Вот оно. Его мотивация. Страх перед Москвой всё ещё был силён. Он боялся ответственности за сдачу объекта больше, чем турецких янычар.

– Но и умирать здесь я не намерен, – добавил он тише, вытирая платочком вспотевший лоб. – Нужно… нужно что-то делать. Нужно подготовиться.

Он обвёл всех нас взглядом, ища поддержки. Ища решения.

– Мы должны встретить их, – сказал он неуверенно. – Как подобает. У нас есть полторы-две недели. Мы должны укрепить всё, что можно. Собрать все припасы. Вооружить каждого, кто способен держать вилы.

– Атаман, – вступил я в разговор. – При всем уважении, вилами против янычар не повоюешь. Если это карательный корпус, у них служилая пехота, стрелковый бой, мастера осадного дела.

– И что ты предлагаешь, умник? – огрызнулся Орловский, но в его голосе я уловил надежду. Он ждал, что «тот странный парень с научным подходом» вдруг вытащит кролика из шляпы. – Сдаться? Или ты надеешься договориться со своими «друзьями», которых ты в овраге отпустил?

Даже сейчас он не удержался от шпильки. Григорий в углу злорадно хмыкнул, но тут же осёкся под грозным взглядом сотника.

– Договариваться с карателями бесполезно, – отрезал я. – Пора менять ход дел. Забыть про «инспекции нужников» и внутренние распри. Жить по военному. Поднять всё, что у нас есть.

Я подошёл к столу и ткнул пальцем в карту.

– Укрепления. Рвы углубить, дно утыкать кольями. Стены обложить мешками с землёй, мокрыми шкурами – чтобы погасить зажигательные снаряды. Воду запасти – все бочки, все ёмкости. Если нас окружат, жажда убьёт быстрее пули.

Я посмотрел на Орловского.

– И главное – люди. Прекратить травлю. Прекратить делить на «чистых» и «нечистых». Если мы сейчас не станем единым кулаком, нас размажут по брёвнам.

Орловский молчал. Он смотрел то на карту, то на меня. Его холёное лицо, привыкшее к выражению надменной скуки, сейчас исказила гримаса внутренней борьбы. Он ненавидел меня. Он презирал нас всех. Но он хотел жить.

– Приготовить острог к обороне, – наконец произнёс он, и голос его окреп. Он принял решение. Или, по крайней мере, вид, что принял. – Сотник Тихон Петрович, за оборону отвечаете вы. Распределите людей по участкам.

Тихон Петрович медленно кивнул, расправляя плечи. К нему возвращалась власть, но власть эта была с привкусом пепелища.

– Остап, Митяй и остальные – проверяйте арсеналы. Всё железо, весь свинец – в дело. Кузнецу дать помощников – и пусть молот не остывает.

Затем Орловский посмотрел на меня. Долго. Тяжело.

– А ты, десятник Семён… – он скривился, словно проглотил лимон. – Бери своих… «бритых». И займись тем, что ты умеешь. Лекарней. И… этой своей «химией». Спиртом, порохом. Мне докладывали, ты там какие-то смеси горючие придумываешь. Если турки полезут на стены – мне плевать, чем ты их будешь жечь. «Гигиеной» своей или адским огнем. Главное – чтобы горели, как смоляные факелы

Это был карт-бланш. Ограниченный, вынужденный, продиктованный ужасом, но карт-бланш.

– И ещё, – добавил Орловский, уже вставая, давая понять, что аудиенция окончена. – Никто не должен знать о масштабе. Пока. Скажите людям, что идут татары. Большая орда. Не надо пугать их словом «янычары» и «пушки». Паника убьёт нас раньше врага.

– Врать людям перед смертью? – глухо спросил Тихон Петрович.

– Не врать, а меру знать! – рявкнул Орловский, срываясь на фальцет. – Или вы хотите, чтобы гарнизон разбежался сегодня же ночью? Ступайте! Исполнять!

Мы вышли из избы, снова окунувшись в туман. Молчали. Каждый переваривал услышанное. Тысяча. Пушки. Янычары. Смертный приговор, отсроченный на неделю.

– Ну, Сёма, – мрачно сказал Остап, когда мы отошли подальше. – Вот и дошли до своего часа. Как думаешь, выстоим?

Я посмотрел на серые, прогнившие зубцы частокола. На людей, которые лениво бродили по двору, пиная камешки, не подозревая, что они уже мертвецы.

– Шансов около нуля, Остап, – честно ответил я. – По всем правилам военной науки нас сотрут в порошок за пару часов штурма.

– И что делать будем? – спросил Митяй, и губы у него дрожали.

Я вспомнил лицо Захара, когда тот крушил турок своим крюком. Вспомнил глаза Беллы. Вспомнил, как я закрыл сделку с собственной совестью, когда решил выживать в этом времени.

– Будем ломать правила, братцы, – сказал я, чувствуя, как внутри снова встаёт холодная, расчётливая решимость. – Если нам суждено лечь, мы утащим с собой столько этих турок, что капудан-паша в Стамбуле ещё долго будет икать от злости. Объявляй сбор. Кончились разговоры. Начинаем дело.