Текст книги "Дикое поле (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 16 страниц)

Наказной атаман скосил на меня взгляд, потом снова посмотрел на Захара. Пристально. Задумчиво.

– Значит, не сам себя изуродовал в хмеле, – произнёс он наконец. – Ладно…

Он помолчал, будто взвешивая что-то у себя в голове.

– Если диковина полезная – может, и сгодится. Молодец, что стоял за своих. Главное – чтобы таким защитником и остался.

Меня передёрнуло. «Сгодится». Словно одолжение с барского плеча, вместо почтения. Я сделал полшага назад и переглянулся с Захаром. Тот сжал зубы, кивнув.

Затем Орловский подошёл к Бугаю. Ткнул тростью в его плечо, потом, с выражением крайнего отвращения, коснулся набалдашником его гладко выбритой головы.

– Лысые… – протянул он. – Безбородые… Усы только оставили, как у котов шелудивых.

Он прошёлся вдоль моего строя, заглядывая каждому в глаза. Мои парни не отводили взгляд, и это бесило его ещё больше.

– Атаман, как и сказал вчера: гигиена тела и духа, сохранение подчинённых казаков, – я сделал полшага вперёд, чеканя слова. – Десяток, по заведённому порядку и государеву делу, к смотру готов!

Он повернулся ко мне. В его взгляде читалось недоумение, смешанное с чем-то, похожим на ярость. Эти слова – «гигиена тела и духа», «заведённый порядок» – были для него как красная тряпка. Он не ожидал услышать их от «мужика в зипуне».

– Гигиена… чего? – переспросил он вкрадчиво, подходя ко мне вплотную. От него тянуло благовониями и сладкой водой, под которыми проступал душок гнили – не телесной даже, а внутренней, привычной тем, кто ломает хребты оппонентам чужими руками.

– Тела и духа, – повторил я спокойно.

– Ты погляди на них, – он обвёл рукой мой строй, обращаясь к своим рейтарам. – Казаки! Защитники веры и чести русской! А выглядят как беглые каторжники! Как ногайцы окаянные, как всякий степной люд без чина и ладу!

Он снова повернулся ко мне, и его лицо перекосило.

– Ты что сотворил с людьми, десятник? Ты зачем их обкорнал? Где бороды? Где честь казачья? Борода – это образ Божий! А вы… вы скоблите лики свои, как скоморохи немецкие, как еретики! Непотребство!

По рядам остальных казаков пробежал шепоток. Орловский бил в точку уязвимости – традиции, скрепы.

– Это не казаки, – припечатал он. – Для Донского войска вид у вас неподобающий. Люд, сбитый кое-как. Ни строя, ни должного вида.

Внутри меня закипала злость. Холодная, расчётливая злость руководителя, чей идеально работающий отдел пытается разогнать самодур-самоучка, прочитавший одну книжку по мотивации от условной Насти «Рыбки».

– Слово молвить можно, атаман? – спросил я, глядя ему прямо в переносицу.

– Ну, бреши, – разрешил он, брезгливо отирая трость платком, будто коснувшись Бугая, он испачкал её в дерьме.

– Мы не каторжники и не скоморохи, – начал я громко, чтобы слышал весь плац. – Мы – боевое подразделение. И мы сбрили волосы не ради подражания и не по глупости, тем паче не от вероотступничества. Хотите вы этого или нет, но, как я и говорил ранее, в волосах и бородах, особенно в походе, заводятся вши. Вы, верно, знаете, что вошь – это не просто зуд. Вошь несёт сыпной тиф. Огненную лихорадку.

Орловский поморщился при слове «вошь», но я продолжал давить логикой.

– Когда казак в походе, ему мыться некогда. В бороде гниют объедки, в волосах – грязь и паразиты. От этого – гнойники, сыпь и хвори. Больной боец – это не защитник веры, это обуза. Это труп, который ещё ходит и повально заражает других.

Я сделал паузу, видя, как вытягиваются лица у остальных казаков. Они-то знали, в отличие от «лощёного», каково это – раздирать кожу в кровь от укусов.

– Мы побрились, чтобы не кормить вшей, – чеканил я. – Чтобы голова была ясной, а тело – чистым. Кроме того, в тесном бою за бороду хватают. За волосы наматывают. А лысого – поди ухвати.

Я обвёл взглядом свой десяток.

– Мои люди не чешутся, не болеют сыпняком. Они злы, здоровы и готовы выполнять задачу. Если для вас, наказной атаман, «образ» важнее, чем живой и сильный солдат, способный рубить врага, то простите мою дерзость – в гробу с червями борода не греет.

Тишина на плацу стала звенящей. Слышно было, как жужжит жирная муха над ухоженной головой Орловского.

Думаю, никто. Никогда. Не говорил с ним так.

Он изменился в лице. «Краска схлынула», оставив мертвенную бледность. Водянистые глаза превратились в два осколка льда.

Он не ожидал аргументов. Он ожидал оправданий, мычания, покаяния в грехе «бритья» и, в конечном итоге, пресмыкания. А получил лекцию по эпидемиологии и тактике ближнего боя. Да ещё и с намёком на его некомпетентность.

– Ты… – прошипел он, и его голос сорвался на визг. – Ты мне, смерд, указывать будешь? Ты мне про вшей толковать смеешь? Я – власть здесь! Я – указ! А не твои «порядки»!

Он шагнул ко мне и ударил меня тростью по плечу.

Удар был слабым, скорее унизительным, чем болезненным. Я даже не шелохнулся. Только мышцы на скулах дрогнули. За моей спиной что-то зашуршало – это Захар чуть выдвинул свой клинок, а остальной мой десяток напрягся, словно к изготовке к бою.

– Стоять, – тихо скомандовал я своим, не оборачиваясь. И показал мужикам жест «стоп» ладонью.

Орловский увидел это движение, почувствовал напряжение и испугался. На секунду, но испугался. И от этого его ярость стала белой, раскалённой.

– Бунтовщики… – прохрипел он. – Ты не послушный десятник, а смутьян. Еретик. Вши тебе мешают? Традиции отцов тебе мешают⁈ Ты возомнил себя умнее старших? Чище других? Я тебя быстро в разум приведу, Семён – сам взвоешь. И будешь рад любой грязи, лишь бы не под моим глазом стоять.

Он повернулся к своим рейтарам, а затем к сотнику.

– Запомнить этого. И этих… лысых. Отныне – никаких поблажек. На две недели все самые грязные работы по острогу – им. Самые опасные дозоры – им. Посмотрим, как они запоют про «гигиену», когда тяжкая служба напомнит им, кто здесь командует и кому нельзя перечить.

Он снова посмотрел на меня. В его взгляде больше не было презрения к «скоту». Там была личная, глубокая ненависть к врагу. Я задел его эго. Я показал, что его власть – это просто красивый кафтан, а под ним – пустота и страх перед реальностью.

– Смотр окончен! – визгливо крикнул он. – Вон с глаз моих! Чтобы духу вашего «стерильного» тут не было!

Он резко развернулся на каблуках и, нервно постукивая тростью, поспешил обратно в избу. Дверь захлопнулась с такой силой, что с петель посыпалась труха.

На плацу повисло тягостное молчание. Казаки других десятков смотрели на нас. Кто-то – со злорадством (особенно Григорий и его дружки, которые скалились из задних рядов), кто-то – с сочувствием, но большинство – со страхом. Они понимали: нашла коса на камень. И искры от этого столкновения спалят не одного человека.

– Ну, Сёма… – тихо выдохнул Бугай за моим плечом. – Ты зачем его дразнил? Про вшей всё верно, конечно, но ведь сожрёт он нас теперь. Это ж власть…

– Ты не прав, Бугай, – ответил я, глядя на закрытую дверь. – Я не дразнил, а позицию обозначал. Прогнулись бы сейчас – он бы нас всё равно сгноил, только унижая медленно. Система всегда дрожит от страха, чувствуя угрозу от кого-то умнее, сильнее, увереннее.

Я потёр плечо, куда пришёлся удар тростью. Боли не было. Было понимание: аудит провален. Началась корпоративная война. И, судя по всему, без правил.

– Десяток! – скомандовал я ровным голосом. – Разойтись по местам!

Мы уходили с плаца гордо. Отряд бритых голов. Отряд изгоев. Я знал: Орловский уже пишет в уме приказ о нашем уничтожении. Но он не учёл одного: вши, может, и боятся чистоты, а вот мы – мы уже перестали бояться грязи. Даже той, что носит бархатные кафтаны.

* * *

Никогда не недооценивайте способность токсичного сотрудника к мимикрии. Если такого кадра прижать к стене, лишить премии и публично унизить на планёрке (или, как в моем случае, набить морду в конюшне), он не исчезнет. Он не осознает свои ошибки и не уйдет в монастырь замаливать грехи. Он просто начнет искать нового покровителя – того, кто выше вас по иерархии и чье эго можно подпитывать лестью и доносами.

Вот Григорий и нашел такого покровителя рекордно быстро.

В тот же вечер, после провального смотра, мы сидели на штабеле брёвен во дворе и переговаривались. Кто-то тянул табак, Захар возился со своей гильзой, подгоняя ремни, Бугай молча тёр клинок. Я заметил движение у резиденции «владыки» Орловского-Блюминга.

Тень отделилась от барака. Хромая, сутулая «собака», прижимающая руку к отбитым ребрам. Григорий крался к крыльцу наказного атамана.

Охрана, двое из тех самых рейтар в кирасах, перегородили ему путь. Я видел, как Григорий заюлил, стянул шапку, низко, подобострастно кланяясь. Он что-то быстро-быстро говорил, тыча пальцем то в сторону моей лекарской избы, то в сторону своих выбитых зубов.

Один из рейтар ушел внутрь. Вернулся через минуту, кивнул. И Григорий, сгорбившись еще сильнее в приступе раболепия, скользнул в приоткрытую дверь, в царство бархата и заморских благовоний.

– Спелся, – процедил сквозь зубы Захар, сидевший рядом. – Гниль к гнили тянется.

– Это не просто «спелся», Захар, – тихо ответил я, не сводя глаз с освещенного окна избы. – Это когда власть и гадость снюхались.

– А? – не совсем понял Захар.

– Говорю, успешно нашли они друг друга. Московский павлин, которому нужны уши и глаза, и местная крыса, которой нужно кого-то жрать. Опасная смесь.

Григорий пробыл там долго. Час, может, два. Когда он вышел, его походка изменилась. Несмотря на хромоту и побои, в движениях появилась какая-то мерзкая, заёмная уверенность. Он не крался. Он шел, задирая подбородок, словно ему только что вручили мандат на отстрел неугодных.

И отстрел начался уже следующим утром на плацу при построении.

Нас не стали «пороть розгами» публично – Орловский, видимо, решил, что слишком грубые действия могут вызвать бунт, все-таки за моей спиной стояли не последние бойцы в сотне. Они выбрали тактику удушения. Бюрократическую удавку.

Первым звоночком стала постановка на службу (распределение нарядов то есть).

Обычно этим занимался единолично сотник Тихон Петрович, но теперь, «по высочайшему повелению», состав решил утверждать лично наказной атаман, минуя сотника. А готовил «черновики», вне всякого сомнения, наш сутулый «друг» с выбитыми зубами. И писаря нашего сотника Орловский прибрал к своим рукам.

Наконец, писарь вышел на крыльцо избы Орловского, развернул лист и начал зачитывать распределение по службе. Когда очередь дошла до нас, он сглотнул и повысил голос.

– Десяток Семёна! – проорал он, с дрожью в голосе. Видно было, что ему самому не по себе от того, что он читает. – На тягловую службу! Задача: очистка выгребных ям за третьим куренем, вывоз навоза из дальних конюшен и заготовка сырых дров на болоте близ острога – ивняк и валежник!

Мои парни замерли. В строю повисла тишина, тяжелая, как могильная плита. Это было оскорбление. Боевой десяток, герои Волчьей Балки, те, кто остановил татарский прорыв, отправлялись на работу, которую обычно поручали проштрафившимся пьяницам или пленным.

Бугай налился кровью, его кулаки сжались.

– Да я… – начал он глухо.

– Отставить! – резко скомандовал я, опережая взрыв. – Приказ слышали?

– Семён! – прошептал Степан, бледнея. – Это ж позор! Мы ж казаки, а не золотари! Смеяться будут!

Я посмотрел в сторону крыльца. Там, в тени навеса, стоял Григорий. Лицо опухшее, синее, рот кривой, но единственный здоровый глаз сиял торжеством. Он смотрел на нас и упивался нашей яростью. Он ждал бунта. Ждал, что мы откажемся, схватимся за сабли. Тогда у Орловского будет законный повод спустить на нас своих псов и объявить мятежниками.

– Работа не пахнет, Степан, – громко сказал я, глядя прямо на Григория. – Пахнут люди. Гнилые изнутри люди. Идём за лопатами! Живо!

Мы пошли выполнять наряд. Молча. Сурово.

Это было начало изоляции.

Григорий работал тонко, используя главный рычаг своего нового хозяина – страх перед «Москвой». Он стал тенью Орловского, его неофициальным советником и проводником в нашем тесном мирке.

Я видел, как это происходит. Григорий подсаживался к кострам других десятков – не к моим, не к людям Остапа или Митяя (эти его посылали сразу), а к тем, кто был «болотом». К нейтральным, безвольным, сомневающимся, уязвимым. Называя других «бабой», Гришка-дурачок сам оказался «первой бабой-сплетницей на деревне».

– Слышь, Игнат, – шелестел его шепелявый голос, когда он подсаживался к какому-нибудь мужичку. – Ты бы это… от лысых подальше держался.

– Чего так? – пугался мужичок.

– Не угодно это наказному атаману, – Григорий многозначительно поднимал палец вверх. – Филипп Карлович – человек строгий, государев человек. Он в списках пометки делает. Кто с крамольниками якшается – тот сам под подозрение попадает. А у Семёна ересь в десятке. Ты подумай, Игнат. У тебя семья, детишки. Заберут в каторгу за пособничество – кто их кормить будет?

И Игнат думал. И бледнел. И на следующий день, когда я проходил мимо, он отводил взгляд и спешно переходил на другую сторону.

Вокруг нас образовывался вакуум.

Люди, которые еще вчера хлопали меня по плечу, благодарили за лечение или восхищались победой Захара, теперь шарахались от нас, как от прокаженных. Никто не хотел попасть в «чёрный список» Орловского. Григорий мастерски конвертировал ненависть нового начальника к «гигиене» в политическое обвинение. Теперь мытьё рук и бритьё голов подавалось не как причуда, а как признак неблагонадежности, почти измены традициям и царю.

– Батя, устали мы от этой тягловой службы уже. И не столько руками, сколько тут, в сердце! – буркнул Бугай поздним вечером третьего дня «наказаний за непослушание», ударив кулаком себе в грудь.

– Крепись, казак – атаманом будешь! – ответил я спокойно. – Осталась неделя с небольшим.

Мы сидели и общались в лекарской избе, которая теперь напоминала осажденную крепость, как внезапно на пороге возник гость.

Остап. Единственный из десятников, кто рискнул зайти к нам «на огонек», презрев негласный запрет. – Как вы, братцы? Семён, они тебя выдавливают. Как гнойник. Хотят, чтобы ты сам сорвался или сбежал.

– Не сбегу, – отрезал я. – И не сорвусь.

Дверь скрипнула. В избу скользнула Белла. Она была побледневшей, ее всегда яркие губы были сжаты в тонкую линию.

– Плохие вести, – с порога заявила она, сбрасывая платок.

– Куда уж хуже, – хмыкнул Бугай.

– Хуже есть куда, – Белла села на лавку рядом со мной, накрыла мою ладонь своей. Ее пальцы были холодными. – Люди, что держатся моей стороны, слышали разговор. У избы ревизора. Григорий нашёптывал Орловскому… про лекарство.

– Какое лекарство? – напрягся я.

– Про спирт твой. И про методы. Он сказал… – она запнулась, подбирая слова, – что ты людей травишь. Что зельем их поишь, разум мутишь, чтобы они тебе подчинялись, как бесовское племя. И что сотнику Тихону Петровичу тоже что-то подсылаешь – порчу наводишь, чтобы он тихо загнулся, а ты занял его место.

В избе повисла тишина. Это были уже не просто пакости. Это было обвинение в преступлении – в заговоре и злом умысле.

– Вот же тварь… – выдохнул Остап. – Это ведь даже нелепо – наш наказной атаман никогда не поставит тебя сотником, Семён!

– Орловскому просто нужен повод, – жестко сказал я, чувствуя, как холодная ярость заливает сознание. – Повод убрать меня, заодно и убрать сотника, который мешает своим авторитетом, и поставить кого-то управляемого.

– Кого? Григорию этот кафтан велик, – усомнился Захар.

– Не Григория, – покачала головой Белла. – Григорий – только инструмент, пешка. У Орловского, говорят, свой человек на примете есть – не знаю, о ком речь. А Григорий… он просто мстит. Он нашел способ уничтожить тебя чужими руками, Семён. И он не остановится.

Я встал и прошелся по избе. Ситуация складывалась патовая. У меня не было полномочий. Мой «кредит доверия» у толпы таял на глазах под напором страха. Против меня был государственный чиновник с печатью и жаждущий крови психопат с инсайдерской информацией.

Они отрезали нас от ресурсов. Отрезали от социума. Теперь они готовили удар по репутации – обвинение в колдовстве или отравлении.

– Что делать будем, батя? – спросил Митяй, который тоже украдкой пробрался к нам в избу. – Браты шепчутся. Страшно им. Если Орловский объявит тебя чернокнижником или отравителем… толпа ведь тёмная. Поверят. Особенно если брагой угостят. А Гришка нальёт, уж поверь.

Я остановился у мутного окна, глядя в темноту, через маленькую дырку. Там, в ночи, я чувствовал присутствие чужого, враждебного взгляда. Григорий не спал. Он плёл паутину, наслаждаясь каждым мгновением моей беспомощности.

– Мы не будем оправдываться, – сказал я тихо. – И мы не будем играть по их правилам. Если нас загнали в угол и заставили чистить дерьмо… что ж. Мы будем лучшими в чистке дерьма. Но при этом мы будем готовить свой аудит.

– О чем ты? – не понял Остап.

– Белла, – я повернулся к ней. – Мне нужно знать всё. Каждый шаг Григория. С кем говорит, кому платит, что обещает. И главное – мне нужны тёмные грехи самого Орловского. Такие птицы в золотых клетках редко бывают чистыми на руку. Он не просто так сюда приехал наводить порядок. Он что-то ищет. Или от кого-то прячется. Или натворил что-то такое, за что его сослали сюда. Постарайся найти его тайну.

– Поищу, – кивнула цыганка, и в её глазах блеснул хищный огонек.

– Остап, Митяй, – я перевел взгляд на десятников. – Ваша задача – держать своих. Не дайте Гришке переманить костяк. Говорите с людьми. Объясняйте, что Орловский здесь временно, а жить нам здесь всем вместе. И что тот, кто сегодня предает своего, завтра сам будет предан.

– А мы? – спросил Бугай, сжимая кулаки размером с пивную кружку.

– А мы… – я усмехнулся, но улыбка вышла недоброй. – Продолжим работать. Чистота – залог здоровья. Даже если приходится отмывать этот мир от самой вонючей грязи. И, Захар… точи клинок. Мне кажется, твоему жалу скоро снова найдется работа. Не учебная.

Кольцо сжималось. Токсичный союз бюрократа и подлеца набирал силу. Но они совершили одну ошибку: они думали, что я – обычный казак, которого можно сломать страхом. Но они имеют дело с человеком, который выживал в офисных джунглях двадцать первого века. А там крысы бывают куда страшнее и зубастее, чем этот несчастный, обиженный жизнью Григорий.

Война перешла в стадию позиционной борьбы. И я не собирался сдавать позиции.

Глава 10

Две недели каторги на выгребных ямах научили меня двум вещам. Первое: человеческое обоняние – штука удивительно адаптивная. На третий день ты перестаёшь чувствовать вонь, на пятый начинаешь различать её оттенки, а на десятый она становится твоим естественным фоном, фильтром, отсекающим лишних людей. «Токсичное окружение» обрело для меня буквальный, физиологический смысл. Хотя во время получения медицинского образования у меня был опыт взаимодействия со специфическими запахами, но до такой крайности дело не доходило.

Второе урок был важнее: если руководство вдруг перестаёт тебя гнобить и вызывает в свой шикарный кабинет с видом на Москва-Сити (читай – в острожную избу с благовонным платком), значит, для тебя придуман новый, куда более изощрённый способ утилизации.

Гонец прибежал, когда мы заканчивали грузить очередную телегу мокрого, тяжёлого ивняка на болоте. Комары там были размером с воробьёв, а грязь засасывала сапоги с чавканьем голодного зверя.

– Десятник! – крикнул посыльный с конопушками, зажимая нос рукавом. – Десяток собирай и в крепость! Сам – к наказному атаману! Срочно!

Степан, вытирая пот со лба грязной рукой, сплюнул в тину.

– Чего ещё удумал, ирод? Мы, что было велено, сделали

– Норма тут ни при чём, Стёпа, – ответил я. – Похоже, закончился наш испытательный срок на должности ассенизаторов. Нас переводят в отдел активных продаж. Только торговать придётся шкурами. Своими.

* * *

В избе Орловского пахло приятно лавандой и воском. Контраст с нашим амбре был разительным. Филипп Карлович сидел за столом, заваленным свитками, и с брезгливым изяществом очищал перо от чернил. Рядом, в углу, тенью маячил Григорий. Разбитое лицо его начало заживать, сходя жёлто-зелёными пятнами, но взгляд здорового глаза остался прежним – жадным, полным мстительного торжества.

Здесь же переминался с ноги на ногу Никифор. Старый пластун выглядел мрачнее тучи. Это был дурной знак. Никифор просто так физиономию не кривит.

– Явился, – не поднимая головы, произнёс Орловский. – Помылся хоть?

– Так, наказной атаман. У колодца ополоснулся, – соврал я. Запах болота не смывается одним ведром воды.

Он отложил перо и наконец посмотрел на меня. В его водянистых глазах плескалась фальшивая забота, за которой торчали уши смертного приговора.

– Хватит тебе, Семён, с нечистотами возиться. Вижу я, наказание пошло на пользу, спеси поубавилось. А у нас тут дело государственной важности нарисовалось. Боевое. Как раз для таких… – он сделал паузу, подбирая слово, – … орлов, как твои бритоголовые молодцы.

Я молчал. Это можно было бы назвать умением подчинённого слушать, но по сути это было ожидание ловушки.

– Никифор, доложи, – кивнул Орловский пластуну.

Старик шагнул вперёд, откашлялся.

– Беда, Семён. У Чёрного Яра движение замечено. Турки.

– Сколько? – коротко спросил я, переключаясь в рабочий режим.

– Два десятка, может, с хвостиком. Не татарва набеговая, нет. Кони справные, в сбруе хорошей. Идут тихо, не грабят, дымов не пускают. Разведка это, Семён. Или передовой дозор перед чем-то большим. Глаза они. Высматривают броды да тропы.

Я быстро прикинул расклад. Двадцать профессионалов. Не башибузуков, которые оравой налетают на село, а регулярных бойцов, возможно – сипахи или даже янычарский разъезд. Это серьёзно. Это очень серьёзно.

– Так вот, – сладким голосом перебил Орловский. – Дело первостатейное. Эти «глаза» нужно выколоть. Негоже басурманам у нас под носом вынюхивать. Пойдёшь туда, десятник. Найдёшь и обезвредишь.

– Какими силами, позвольте узнать? – спросил я, уже зная ответ.

– А твоим десятком и пойдёшь, – улыбнулся Орловский одними губами. – Вы же у нас отборные? Герои Волчьей Балки? Сам говорил: гигиена, дисциплина, дух… Вот и покажите снова делом.

– У турок двойной перевес, – сухо констатировал я факт. – И фактор неожиданности на чужой территории. Чёрный Яр – место глухое, для засады удобное им, а не нам. Мне нужно усиление. Хотя бы ещё десяток Остапа.

Григорий в углу хмыкнул. Звук получился мерзкий, булькающий.

– Испугался, «лекарь»? – прошепелявил он. – Как языком чесать да стариков поучать – так ты первый. А как саблю в руки взять против настоящего врага – так в кусты? Десяток казаков против двадцати турок – это ж тьфу! Для настоящего воина – разминка. Или твои «лысые» только лопатами махать горазды?

Орловский притворно вздохнул.

– Прав Григорий. Нет у меня лишних людей, Семён. Сотня Максима Трофимовича на юг ушла, острог оголять нельзя. Да и зачем тебе толпа? Ты же у нас лучший стратег. Вот и прояви смекалку удалую.

Всё встало на свои места. Пазл сложился со щелчком затвора пистолета.

Это был классический «выбор без выигрыша». Откажусь – разбор и виселица за ослушание в военное время. Пойду – с вероятностью 90% мы ляжем там костьми. Двадцать кадровых турок разжуют мой десяток, измотанный двумя неделями каторжного труда, и выплюнут. Орловский и Григорий избавлялись от нас чужими руками. Аутсорсинг убийства. Идеально чисто, никаких следов. «Героическая гибель при исполнении». Помянут на кругу – и разойдутся.

– Приказ понятен, – сказал я, глядя прямо в глаза Орловскому. – Когда выдвигаться?

– Немедля, – отрезал наказной атаман, теряя интерес к разговору. – Через два часа чтоб духу вашего в остроге не было. И без победы не возвращайся. Или трофеи, или… сам понимаешь.

Я развернулся через левое плечо, игнорируя ухмылку Григория, и вышел. Уже на крыльце я поймал Никифора за локоть.

– Честно скажи, дед. Кто там?

Никифор сплюнул и посмотрел на меня с тоской.

– Дели там, Семён. Бешеные. В шкурах леопардовых, с крыльями за спиной. Рубаки отменные. Видел я их стан издали. Сабли кривые, кони быстрые. Ждут они кого-то. Или высматривают. Это смертный приговор, парень. Орловский вас на убой шлёт, как бычков.

– Спасибо за правду, Никифор, – я сжал его сухое плечо. – Но бычки бывают разные. Некоторые и рогом живот вспороть могут, пока их ведут.

* * *

Вернувшись к своим, я не стал устраивать «мотивационных собраний» в духе Тони Роббинса. Времени не было, да и люди у меня были не того сорта, чтобы вестись на пустой базар.

– Сбор! – гаркнул я так, что вороны с частокола взлетели.

Мой десяток, грязный, воняющий болотом, но злой, как стая волков, выстроился мгновенно.

– Слушай боевую задачу. Нас отправляют к Чёрному Яру. Разведка боем. Противник – турки, отряд около двадцати сабель. Предположительно, дели.

По рядам пробежал ропот. Степан перекрестился.

– Двадцать дели? – переспросил он побледневшими губами. – Семён, это ж конец. Их же сам черт не берет. Нас же всего десяток!

– Отставить панику! – рявкнул я. – Да, нас меньше. Да, нас хотят списать в утиль. Орловский с Гришкой-дурачком уже, небось, поминки наши празднуют. Но я не собираюсь доставлять им такое удовольствие.

Я прошёлся перед строем, заглядывая каждому в глаза.

– У нас есть пару часов. Запомните: мы идём не умирать. Мы идём работать. А работа предстоит грязная, но мы, кажется, в этом деле спецы последние две недели.

Я переключился на режим кризис-менеджмента.

– Бугай! Бегом к кузнецу. Забери всё, что мы заказывали из наконечников. И выпроси, укради, роди, но достань мне моток проволоки. Толстой, кованой.

– Есть! – басом отозвался гигант.

– Захар! – я повернулся к своему «киборгу». – Твоя «рука» в порядке?

Он вставил оружие, поднял правую руку. Гильза была покрыта засохшей грязью, но металл клинка сиял хищно и чисто. Он вытер его пучком травы прямо на ходу.

– Острая, батя. Как бритва. Проверял утром.

– Добро. Возьми оселок, пройдись ещё раз. Шкура у дели толстая, кольчуги под ними хорошие. Нам нужно, чтобы ты их как тряпьё резал.

– Степан! – я обратился к «рыжему скептику». – Дуй в нашу «кладовую» в лекарской избе. Бери всё. Спирт – весь, до капли. Лоскуты для перевязки чистые, что мы варили – все. И тот бочонок с порохом, что мы припрятали «на чёрный день». Чёрный день настал.

– Порох? – удивился Митяй, который проходил мимо и остановился послушать. – Семён, вы ж не пищальники, у вас всего пара ружей на десяток.

– А мы не стрелять им будем, Митяй, – зло усмехнулся я. – Мы им землю удобрять будем. Вместе с турками.

Я раздавал приказы быстро, чётко, не давая времени на раздумья и страх. Мозг работал на предельных оборотах. Если нас меньше в два раза, значит, честный бой – это самоубийство. Нужно нивелировать численное преимущество. Нужно менять правила игры.

– Внимание всем! – я повысил голос. – Проверить обувь. Перемотать портянки. Кто натрёт ногу в переходе – лично порублю, чтоб не мучился. Бурдюки залить кипячёной водой под завязку. Сухого хлеба взять по максимуму. Идём налегке, но с запасом.

Сам я ринулся в избу. Сборы были короткими. Я натянул свою походную куртку – кожаную, со стёганой подкладкой, которая хоть немного держала удар. Проверил чекан. Увесистый, сбалансированный. То, что нужно для проламывания шлемов.

Белла появилась в дверях, когда я затягивал пояс. Она не плакала, не причитала. Просто стояла и смотрела, прислонившись к косяку.

– Уходишь, – это был не вопрос.

– Отправляют, – поправил я, проверяя нож за голенищем. – Разница есть.

– К Чёрному Яру?

– Туда. Турки.

Она подошла ближе, поправила ворот моей рубахи. Её пальцы пахли полынью.

– Это ловушка, Семён. Они хотят, чтобы ты не вернулся.

– Я знаю. Мой анализ тоже это показал, – криво улыбнулся я. – Но у меня есть план. Они думают, что отправляют овец на бойню. А я веду стаю, которую две недели дразнили запахом крови и унижения.

– Вернись, – она посмотрела мне в глаза с той самой цыганской прямотой, от которой мороз по коже. – Семён, слышишь? Вернись живым. Или я сама этот острог спалю вместе с Орловским.

– Вернусь. Мне ещё отчёт о проделанной работе сдавать.

Я поцеловал её – коротко, жарко, как перед прыжком в бездну. И вышел во двор.

Десяток был готов, лошади тоже. Мы выезжали из ворот молча. Никаких песен, никакого ухарства. Только лязг сбруи да глухой стук копыт. Весь острог смотрел нам вслед. Люди высовывались из куреней, крестили нас украдкой. Они понимали: смелые смертники едут на встречу с вечностью.

У ворот стоял Григорий. Он грыз яблоко, опираясь здоровым плечом на столб. Когда я проезжал мимо, он выплюнул кусок мякоти прямо под копыта моего коня.

– Земля пухом, десятничек, – прокаркал он. – Передавай привет шайтанам.

Я натянул поводья, заставив своего Гнедого остановиться. Наклонился к нему с седла.

– Не спеши прощаться, Гриша, – сказал я тихо, так, чтобы слышал только он. – Я ведь с того света вернусь – и за тобой приду. И тогда ты будешь молиться на шайтанов, лишь бы меня не видеть.

Я дал шпоры коню.

Мы вышли в степь. Солнце окрашивало горизонт в цвет запёкшейся крови. Впереди был Чёрный Яр, двадцать элитных рубак и полная неизвестность. Но страха не было. Была холодная, беспощадная расчётливость.

– Батя, – подъехал ко мне Захар, его профиль на фоне неба казался высеченным из камня. – Как бить будем? В лоб?

– В лоб, Захар, бьют только дураки и бараны, – ответил я, глядя в закатную даль. – Мы будем бить туда, где больно. И тогда, когда они не ждут. Мы превратим этот Чёрный Яр в их личную преисподнюю. У нас с собой порох, спирт и злость. Адская смесь, если подумать.

Я оглянулся на своих парней – отряд храбрых бритых голов, со взглядами, в которых не было обречённости, только готовность рвать зубами.

– В полный ход! – скомандовал я. – Не будем заставлять гостей ждать!

Вскоре подготовка была закончена. Презентация отменялась. Начиналась жёсткая работа по ликвидации актива конкурентов.

* * *

Чёрный Яр оправдывал своё название. Это была глубокая, извилистая промоина в степи, словно рассечина от удара гигантской сабли. Стены – отвесные, рыхлые, чернозём пополам с глиной, поросшие жёстким, как проволока, кустарником. Солнце сюда почти не пробивалось, и внизу стоял густой, липкий полумрак, пахнущий сыростью и лежалым звериным помётом.

Идеальное место для засады. Проход, где любой отряд сразу теряет свободу манёвра.

– Батя, не нравится мне здесь, – прошептал Степан, нервно оглядывая верхние кромки оврага. Конь под ним прядал ушами и всхрапывал.

– Мне тоже, Степан, – тихо ответил я, сжимая древко копья. Моя интуиция человека XXI века, заточенная на поиск подвохов в мелком шрифте договоров, сейчас орала сиреной воздушной тревоги. – Всем смотреть в оба. Дистанцию держать. Естественных щитов у нас тут нет, так что круговой обзор – наша единственная броня.