Текст книги "Дикое поле (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 16 страниц)

– Ну, Семён… Ну, чёрт ты этакий… Я ж свечку за упокой ставить хотел. Думал, ляжете там все…

Он взял мою руку своей здоровой ладонью и крепко сжал.

– Спасибо, сынок. За людей спасибо. Теперь я спокоен. Есть кому сотню сдать, если что…

Я вышел на крыльцо. Вечерняя прохлада приятно коснулась кожи. Где-то уже затягивали песню, стучали кружки. Жизнь продолжалась.

Я достал из кармана кусочек бересты и железное писало. Надо нацарапать итоги дня.

«Дата: неизвестна. Локация: Волчья Балка. Результат операции: победа. Потери: убитых – 0, раненых – 7. Вывод: внедрение корпоративных стандартов и регулярный менеджмент работают даже в условиях раздробленности. Следующий этап: масштабирование опыта и борьба с внутренним сопротивлением».

Я спрятал «планшет» и посмотрел на звезды. Они были ярче, чем в моем времени. Чище.

– Ну что, Андрей-Семён, – прошептал я себе. – Кажется, испытательный срок ты прошёл. Теперь осталось выбить себе нормальный бонус и страховку. И разобраться с Григорием.

Потому что такие сделки без последствий не закрываются.

* * *

Откат после эйфории победы – штука неизбежная. Боевое возбуждение схлынуло, оставив после себя свинцовую усталость и тупую боль во всём теле. Мы вернулись в острог героями, но героями побитыми. Хотя, что ни говори, победителей не судят – для всех это так и выглядело.

Тем не менее, если с трофеями и общей стратегией всё было понятно, то отдельным кейсом сочувствия и усиленной эмпатии в моей голове висел Захар.

К слову, Прохор времени даром не терял: учился у меня и вскоре сам начал оказывать помощь раненым по «моим методикам». Так вышло и с Захаром – сразу после возвращения в острог и доставки нашего «однорукого бандита» в лекарскую избу, как я и поручил, Прохор самостоятельно снял жгут, занялся обработкой и сшиванием раны. После визита сотника я присоединился к коновалу-лекарю, чтобы проконтролировать качество процесса.

На следующее утро я ожидаемо нашёл Захара в лекарской избе, где царил относительный порядок и пахло дёгтем. Он сидел на скамейке, немного постанывая, баюкая культю, замотанную в мои стерильные тряпки.

Герой, отважный казак. Но в его глазах была какая-то пустота. Не страх, не боль, а именно пустота. Такое выражение лица я видел в житейских фильмах у мужиков, которых сокращали за два года до пенсии. «Списан» – читалось в этом взгляде. «Утиль».

– Ну что, боец? – я подошёл, стараясь говорить бодро, хотя внутри всё сжалось. – Как самочувствие? Температура есть?

Захар медленно поднял на меня взгляд. Лицо серое, обветренное, губы потрескались.

– Какое там самочувствие, Семён?.. О чём ты?.. – голос его был глухим, как из бочки. – Живой, а толку-то? Я – казак, воин, хранитель земли родной. Лучше б он меня по шее полоснул. Сразу бы… и не мучился.

Я присел напротив него на перевёрнутое ведро. Осмотрел повязку, бережно приоткрыл, посмотрел рану. Кровь подсыхала корочкой, загнивающего запаха не было. Нарастающего отёка или потемнения тканей тоже не было, как и температуры у подопечного. Значит, процесс заживления проходил благоприятно.

Затем я вернул повязку в изначальное положение, понимая, что нужно снова перевязывать.

– Ты это брось, – по-отечески сказал я, глядя ему в глаза. – Ты отважно сражался, защищая своих, выжил и победил.

– Выжил… – он горько усмехнулся, глядя на обрубок. – Казак без правой руки – не казак. Как я саблю держать буду? Как коня взнуздаю? Я теперь, Семён, дармоед. Хлеб даром жрать буду. Уж лучше в петлю.

Вот оно. Травматическая утрата идентичности. Его главный актив – способность воевать – обесценился в ноль. В его картине мира он банкрот.

– А левой? – спросил я.

– Чего левой? – не понял он.

– Саблю держать.

Захар посмотрел на меня как на умалишённого.

– Ты, десятник, видать, головой ударился в бою. Кто ж левой рубится? Левая – она для повода, для щита. Сил в ней нет. Да и несподручно.

– Несподручно штаны через голову надевать, – отрезал я, поднимаясь. – А остальное – вопрос тренировок.

Я посмотрел ему в глаза.

– Интересно, что бы Ник Вуйчич сказал, услышав, как ты сокрушаешься… – пробормотал вслух я.

– Кто это? – удивлённо спросил Захар.

– А… не важно, – ответил я.

Я знал, что словами его сейчас не пронять. Ему нужно было «уникальное торговое предложение». Что-то, что перевернёт его представление о собственной никчёмности.

– Пошли, – скомандовал я.

– Куда?

– На перевязку. А потом покажу кое-что.

Глава 6

В этот раз я лично занялся культёй Захара. Размотал полностью, промыл, продезинфицировал.

– Терпи, казак, – приговаривал я, смазывая швы мёдом. – Болит – значит живое. Живое – значит заживёт.

Пока я возился, Захар сидел с каменным лицом, глядя в одну точку.

– Знаешь, – начал я, накладывая свежую повязку. – В тех краях, откуда я… знания черпал, был один воин по имени Азог… Злое сердце у него было, но важно не это, а чисто технически – его пример. Однажды в бою ему отсекли руку по локоть.

Захар дёрнул щекой, но промолчал.

– Так вот, – продолжил я, завязывая узел. – Он себе вместо руки железный крюк приделал. И научился им владеть так, что враги его боялись больше, чем любого двурукого. Крюком – щиты вырывал, коней за узду дёргал, а левой рубил так, что головы, как капустные кочаны, летели.

Захар скосил на меня глаз.

– Брешешь, – беззлобно, но с недоверием буркнул он.

– Нет, брат, не брешу, – парировал я. – А ещё был один… Джейме звали. Золотую руку себе сделал. Но это нам пока не по карману.

Я закончил перевязку и сел напротив него.

– Слушай меня, Захар. Ты думаешь, твоя война кончилась? Это далеко не так. Она только началась. Ты потерял кисть, да. Это убыток. Но у тебя осталась голова, ноги и левая рука. А ещё ты закалил в себе стальную волю к победе.

Я вытащил из ножен свой чекан. Тот самый, которым крушил колени татарам.

– Возьми.

Он неуверенно протянул левую руку. Пальцы двигались неловко, хват был неумелым. Чекан качнулся вниз, едва не выпав.

– Неудобно… – прошептал он.

– Конечно, неудобно. Ты её всю жизнь только для ложки да поводьев использовал. Мышцы не те. Нейронные связи… тьфу, привычка не та. Но это дело наживное.

Я забрал у него оружие и посмотрел ему прямо в глаза. Я включил весь свой навык убеждения, всё то, чему учился на курсах для успешных продаж: эмпатия, уверенность, визионерство.

– Я тебе слово даю, Захар. Если ты сейчас не раскиснешь, не начнёшь себя жалеть и ныть, я сделаю из тебя такого бойца, какого степь ещё не видела. Ты будешь держать саблю левой. А на правую… на правую мы тебе кое-что смастерим. Такое, от чего татары будут в штаны накладывать, только завидев твой силуэт.

В его глазах, в этой мутной пелене безнадёги, вдруг мелькнула искра. Крошечная, слабая, но это был интерес.

– Что смастерим? – спросил он тихо.

– Увидишь. Сначала рана зажить должна, недель семь, наверное. Но предупреждаю: работать придётся в три раза больше, чем остальным. Боль, пот, стёртые в кровь пальцы левой руки. Готов?

Он посмотрел на свою культю, потом на свою левую руку, сжимающую воздух. Желваки на скулах заиграли.

– Я… я попробую, Семён. Если не брешешь.

– Я не брешу, Захар. Я инвестирую. В тебя.

Следующие недели превратились для Захара в персональный ад, который я курировал лично.

Пока его культя заживала (а заживала она на удивление хорошо, чистота и отсутствие инфекции творили чудеса), я нагружал его левую руку.

– Давай, Захар! Ещё подход! – орал я, когда он, обливаясь потом, поднимал над головой тяжёлый камень.

– Не могу… пальцы не держат… – хрипел он.

– Можешь! Злость включи! Представь, что это та гнида, что тебя рубанула! Жми!

Я заставил его есть левой рукой, пить левой, чистить одежду левой. Я перестраивал его мозг, ломал привычные паттерны. Это была нейропластичность в полевых условиях.

Параллельно я сидел в кузнице с местным мастером, рисуя углём на стене странные схемы. Кузнец, дядька Ерофей, чесал в затылке, глядя на мои чертежи.

– Чашку-то я, допустим, выкую, – бубнил он, разглядывая эскиз. – Кожаную обкладку туда приклепать – тоже дело нехитрое. Но вот этот штырь… Зачем он такой? И кольцо это?

– Делай, Ерофей. Как нарисовано, так и делай. Сталь бери добрую, не сыромятину. Плачу из своей доли трофеев.

И вот настал день «сдачи проекта». Семь недель спустя, как я и ожидал. За это время в остроге и на прилегающей территории у нас как раз ничего экстраординарного не происходило – затишье.

Рана на культе Захара затянулась плотной, розовой, сморщенной кожей. Швы я снял давно. Он похудел, привёл себя в форму, а в глазах появился злой, упрямый блеск. Его левая рука заметно прибавила в объеме, вены вздулись буграми. Он уже мог сносно фехтовать деревянной палкой, хотя до мастерства было далеко.

Я позвал его к кузнице. Весь мой «лысый десяток» (это уже, скорее, имя нарицательное), да и некоторые мужики с других десятков, собрались поглазеть. Слухи ходили разные: кто говорил, что «Семён колдует», кто – что «дурью мается».

Я вынес своё творение.

Это была кожаная гильза из плотной, дублёной бычьей кожи, которая плотно шнуровалась на предплечье почти до локтя. На конце гильзы была закреплена стальная чашка, обитая изнутри мягким войлоком, куда должна была упираться культя.

А к чашке был приварен не крюк, нет. Там было гнездо. Хитрое крепление с зажимом. И в это гнездо я вставил клинок. Укороченный, перекованный из сломанной татарской сабли, обоюдоострый, похожий на широкий кинжал или катар.

– Примерь, – сказал я, протягивая конструкцию Захару.

Он надел гильзу. Я помог затянуть ремни. Стальная чашка плотно села на культю. Клинок стал продолжением его руки, жестким, несгибаемым продолжением.

– Как ощущение? – спросил я.

Захар повёл плечом. Сделал выпад. Клинок рассёк воздух с хищным свистом.

– Сидит как влитая, – голос его дрогнул. – Не болтается.

– А теперь смотри, – я указал на чучело, набитое соломой, которое мы поставили во дворе. – Бей.

Захар шагнул к чучелу. Он привычно замахнулся, но траектория была другой. Здесь не нужно было работать кистью. Здесь удар шёл от плеча, от корпуса, от всего тела. Прямой, колющий удар, в который вкладывался вес.

Удар!

Клинок вошёл в солому глубоко, по самую чашку. Захар дёрнул рукой – лезвие вышло легко, оставляя рваную дыру.

– А теперь представь, что это живот врага, – тихо сказал я, подойдя сзади. – В плотной свалке, когда нет места для замаха саблей. Ты входишь в клинч. Левой рукой парируешь или хватаешь его за грудки, а правой…

Захар посмотрел на стальное жало, торчащее из его руки.

– Правой я его протыкаю, – закончил он.

Он повернулся ко мне. В его глазах я увидел то, ради чего всё это затевалось. Я увидел не инвалида, но хищника, который получил новые клыки, ещё более страшные, чем прежние.

– Это не просто замена руки, Захар. Это оружие. Оно не устанет. Оно не выронит саблю от пота или крови. Оно всегда готово.

Он поднял свою новую «руку» к лицу, разглядывая блеск металла. Потом опустился передо мной на одно колено. Прямо в пыль.

Двор притих. Казаки смотрели, раскрыв рты.

– Семён… Батя… – голос Захара звенел от напряжения. – Ты мне жизнь вернул. Я думал – всё, конец, под забором подыхать. А ты…

Он поднял голову. Бледные губы были сжаты в линию.

– Я твой человек теперь. С потрохами. Куда скажешь – туда пойду. Кого скажешь – того порву. Этим вот железом. Век помнить буду.

Я положил руку ему на плечо.

– Встань, Захар. Негоже казаку на коленях ползать. Встань и иди в строй. Ты теперь в моём десятке. В особой группе. Я уже решил этот вопрос с кем надо.

Он встал. И я увидел, как расправились его плечи. Как исчезла та неуверенность обречённого, которая давила его ещё не так давно.

Григорий, наблюдавший за этой сценой издалека, сплюнул и, резко развернувшись, ушёл за угол барака. Он всё понял. Я получил не просто бойца. Я получил фанатично преданного телохранителя, который за меня глотку перегрызёт. Или проткнёт своим новым стальным жалом.

Вечером я сидел у себя в избе, царапая очередную запись на бересте:

«Проект „Киборг“ – стадия минимально жизнеспособный продукт завершена успешно. Пациент реабилитирован, мотивация на пике. Получен лояльный юнит с уникальными ТТХ для ближнего боя. Социальный эффект: укрепление авторитета лидера как „чудотворца“ и „справедливого отца“. Отца тем, кто в отцы годится, хех. В общем, инвестиции оправдались».

Я отложил писало и посмотрел на свои руки. Руки обычного продажника Андрея, ставшие руками убийцы, воеводы и спасителя Семёна.

– Ну что ж, – прошептал я в темноту. – Одного со дна достали. Работаем дальше.

* * *

Радость от успешно выполненного дела ещё не отпустила меня окончательно. В голове всё шло ровно, складно, будто мир на минуту согласился играть по моим правилам. Хотелось задержаться в этом ощущении – выдохнуть, перевести дух, оглядеться.

Но не вышло. Реальность спешно напомнила о себе шаркающими шагами и ядовитым смешком. Всё это было слишком знакомо. Я понял: передышка закончилась.

Тишина в остроге была зыбкой, как график продаж в низкий сезон. Казаки всё ещё переваривали увиденное: стальное жало, торчащее из руки человека, которого все уже мысленно списали разве что на позицию местного уборщика, производило впечатление посильнее любой церковной проповеди о воскрешении. Захар стоял близ кузницы, тяжело дыша от очередной тренировки, и смотрел на пробитое чучело с такой смесью восторга и неверия, словно только что выиграл джекпот в лотерею, билет которой нашёл в грязи. Это, пожалуй, можно было сравнить с ощущением, когда человек с севшим зрением впервые надевает очки и начинает регулярно носить их. Переполнение чувств делает тебя почти синестетиком (если таковым не был): начинаешь ощущать гладкость или шершавость текстуры мира, вкус цветов…

Мы с мужиками наблюдали за его «боем с внутренними демонами», подбадривая.

– Ну надо же, цирк снова приехал! – голос Григория прозвучал резко, ломая момент.

Он вышел из-за угла барака не один. Его вечная свита – трое прихлебателей с вечно мутными глазами – маячила за спиной, создавая массовку для выступления. Григорий шёл не спеша, вразвалочку, демонстративно зацепив большие пальцы за широкий кушак. На его лице играла та самая глумливая ухмылка, которую я сотни раз видел у токсичных сотрудников среднего звена, решивших, что нашли уязвимость в стратегии начальника.

Григорий остановился в трёх шагах от нас, окинул Захара взглядом с ног до головы, задержавшись на кожаной гильзе и клинке, – и смачно сплюнул под ноги.

– И что это за страшилище? – громко спросил он, обращаясь не ко мне, а к зрителям. – Железяку к обрубку примотали и радуются, как дети малые побрякушке.

Захар дёрнулся. Его лицо, только что светлое от надежды, потемнело. Он развернулся к Григорию всем корпусом, и лезвие на его руке хищно сверкнуло на солнце.

– Ты слова выбирай, Гришка, – прорычал он глухо. – А то я тебе этим «страшилищем» нос отсеку и лишнюю дырку в пузе сделаю.

Григорий расхохотался. Громко, натужно, запрокидывая голову.

– Ой, напугал! Прямо страх берёт! – он вытер выступившие слёзы. – Люди добрые, вы поглядите на этого уродца! Однорукий калека грозится! Да ты пока этой кочергой замахнёшься, я тебя три раза успею выпотрошить и трубку набить.

Он шагнул ближе, открыто провоцируя.

– Ты ж не воин теперь, Захарка. Ты – мясо порченое. Обуза. Только кашу жрать горазд, а в бою от тебя толку – что с пня лучины. А этот, – он небрежно кивнул в мою сторону, – нянька твоя, Сёмка-лекарь, тебе погремушку смастерил, чтоб ты не плакал.

Внутри Захара сорвало предохранитель. Я увидел это в его глазах – там вспыхнуло безумие берсерка, помноженное на боль уязвлённого самолюбия. Его мышцы напряглись, левая рука сжалась в кулак, а правая, вооружённая сталью, пошла на замах. Он рванулся вперёд, готовый убивать. Здесь и сейчас. Без тактики, без мысли, чисто под влиянием эмоций.

– Убью, гад! – взревел он.

Это был критический момент. Если Захар сейчас ударит – его или убьют (всё-таки Григорий был опытным рубакой, а Захар ещё не привык к новому балансу тела), или, что хуже, повесят за убийство своего в мирное время. И весь мой проект, все инвестиции времени и сил – коту под хвост.

Реакция сработала быстрее мысли.

Шаг в сторону. Перехват инициативы.

Я оказался между ними за долю секунды. Моя левая рука жёстко легла на грудь Захара, останавливая инерцию его рывка, а правая перехватила его левое запястье, не давая вцепиться Григорию в горло.

– Стоять! – рявкнул я. Не пронзительно, но достаточно громко и уверенно, чтобы быть услышанным. Голосом, каким Майк Белтран останавливает бой в октагоне. – Команда «отставить»!

Захар хрипел, пытаясь вырваться. Стальное жало плясало в опасной близости от моего лица.

– Пусти, Семён! Я ему глотку вскрою! Пусти!

– Уймись, идиот! – я тряхнул его, глядя прямо в расширенные зрачки. – Ты что, собака цепная, чтобы на каждую моську кидаться? Ты воин или истеричка?

Мои слова подействовали как ушат ледяной воды. Захар замер, тяжело дыша. Его грудь ходуном ходила под рубахой, но взгляд прояснился. Он медленно опустил вооружённую руку.

Я повернулся к Григорию. Тот стоял, даже не шелохнувшись, явно довольный произведённым эффектом. Он добился своего: показал всем, что Захар – якобы неуравновешенный психопат, а я – его поводырь.

– Ишь, как взбеленился, – ухмыльнулся Григорий. – Держи своего пса крепче, десятник. А то на людей кидается, бешеный. Пристрелить бы его, чтоб не мучился. И тебе легче будет, не придётся сопли ему вытирать.

Толпа неодобрительно загудела.

Нужны были очередные профилактические действия. Срочно. «Управление репутационными рисками» в действии.

Я сделал шаг к Григорию, сокращая дистанцию до интимной, но не агрессивной. Я смотрел на него не как на врага, а как на нерадивого стажёра, сморозившего глупость на совете директоров.

– Ты, Григорий, много говоришь, – спокойно произнёс я. В тишине мой голос звучал отчётливо. – Языком ты мастак работать, это мы знаем. Как болтливая баба на торгу. А вот головой – не очень.

– Чего⁈ – набычился он, улыбка сползла с его лица.

– Того. Ты называешь его калекой? Уродцем? – я кивнул на Захара, который стоял за моей спиной, сжимая и разжимая кулаки. – А я тебе скажу так: этот «однорукий уродец» стоит двоих таких, как ты.

Толпа ахнула. Это было прямое оскорбление. Григорий вспыхнул, будто его плетью хлестнули.

– Ты, Семён, меру потерял? Думаешь, раз десятник, так я тебя боюсь? Я сам себе хозяин! Да, братцы⁈ – зашипел он, хватаясь за рукоять сабли и оглядываясь на свою свиту, ища поддержки.

– Мера у меня на месте, – я не отводил взгляда. – Ты видишь, что у него руки нет. А я вижу, что у него стержень стальной внутри. Тот самый, которого у тебя нет и никогда не было. Ты только и можешь, что исподтишка гадить своими жалкими потугами. А Захар прошел через ад, потерял часть себя, но не сломался. Он встал в строй наравне с остальными.

– В строй⁈ – Григорий сплюнул. – Да какой он боец? Курам на смех! Первому же татарину на саблю насадится!

– Проверим делом? – бросил я.

Это фраза повисла в воздухе, как брошенная перчатка. Эффект неожиданности сработал. Григорий замер, не понимая.

– Чего?

– Бьюсь об заклад, говорю, – я усмехнулся, холодно и расчётливо. – Ты же уверен, что он никчёмный? Что это всё – «погремушки»? Так давай проверим. Твои слова против моих денег.

Я обвёл взглядом толпу, привлекая свидетелей. Это было важно. Публичная оферта не имеет обратного хода.

– Я, десятник Семён, утверждаю перед всем честным народом: через четыре недели – ровно через четыре недели! – этот казак, Захар, выйдет в круг, против тебя. На учебный бой на деревянном оружии из крепкого сорта дерева, в двух руках – у тебя и у него. Если не трусишь.

Григорий прищурился, оценивая риски. Для него это звучало как бред сумасшедшего. Научить калеку драться за месяц? Невозможно.

– И на что заклад? – спросил он с жадным блеском в глазах.

– На долю, – отрезал я.

По рядам пробежал вздох. Доля – это святое. Моя доля с последнего похода была жирной: драгоценности, оружие, предметы дорогой одежды, конь. Это было состояние по местным меркам.

– Всю мою добычу с Волчьей Балки, – чеканил я каждое слово. – Ставлю на кон. Если Захар проиграет, если он не сможет драться на равных – всё твоё, заберёшь. Пропьёшь или подавишься – мне плевать.

– Семён! Ты чего творишь⁈ – выдохнул сзади Бугай. – Это ж… это ж всё добро твоё!

Я поднял руку, останавливая его.

– А если Захар победит… – я понизил голос, подавшись вперёд к лицу Григория. – То ты, чёрт, заткнёшься. И признаешь при людях, что был неправ в отношении Захара. На коленях. И нажитые трофеи свои, хоть они и скудные, отдашь в общий котёл на лечение раненых.

Григорий молчал пару секунд. В его голове щёлкал калькулятор. Он видел перед собой идиота, который сам отдаёт ему деньги. Халява. Сладкое слово «халява». Риска – ноль, как его нарциссическому эго казалось. Однорукий против полноценного бойца? «Пф-ф. Исход очевиден».

– По рукам! – гаркнул он, расплываясь в хищной улыбке. – Слышали все? Десятник слово дал! Через четыре недели, здесь же!

Он протянул руку. Ладонь у него была потная и липкая.

– По рукам, – я сжал его руку. Коротко, жёстко, брезгливо. – А ежели внезапно к сроку будет атака басурманов или поход, мы при свидетелях вместе новую дату согласуем.

Григорий кивнул и вырвал ладонь, гогоча.

– Ну, Сёма, считай, ты уже пуст, как выметенный двор! Прощайся с золотишком! Эй, Захарка, готовь вторую руку – калечить и её будем!

Он развернулся и, довольный, как кот, обожравшийся сметаны, пошёл прочь. Свита потянулась за ним, уже обсуждая, как они будут гулять на мои деньги.

Толпа начала расходиться, гудя как растревоженный улей. Люди крутили пальцами у виска, глядя на меня. Сумасшедший. Точно сумасшедший.

Я повернулся к Захару. Он стоял бледный, как полотно. Его левая рука дрожала.

– Ты… ты зачем это, Семён? – прошептал он пересохшими губами. – Ты ж всё отдал… Всё, что кровью добыл… На меня поставил? На калеку?

В его глазах плескался ужас. Не за себя – за меня. Страх не оправдать ожидания. Груз ответственности, который я только что взвалил на его плечи, был тяжелее любого мельничного жернова.

– Это называется «мотивация», Захар, – тихо сказал я, глядя ему прямо в душу. – Теперь у тебя нет выбора. Варианта «не смогу» больше не существует. В варианте «проиграю» ты не просто подводишь себя – ты пускаешь по миру того, кто тебя спас.

Я положил руку ему на плечо по-отечески и молвил сурово:

– Ты не калека. Ты – моя ставка. И я своих ставок не сливаю. Так что с завтрашнего дня, брат, у тебя начинается ад. Ты будешь жить на тренировочном дворе. Ты будешь спать с этим клинком. Ты будешь жрать землю. Но через четыре недели ты выйдешь и размажешь его. Ты меня понял?

Захар сглотнул ком в горле. В его взгляде ужас сменился чем-то другим. Отчаянной, фанатичной решимостью загнанного зверя, которому либо драться изо всех сил, либо лечь и сдохнуть.

– Понял, батя, – выдохнул он. – Умру, но сделаю.

– Умирать не надо, – я устало потёр переносицу. – Умирать – пустое дело. Побеждать надо.

Я развернулся и пошёл в избу, чувствуя спиной десятки взглядов. Сделка заключена. Ставки сделаны. Теперь у меня есть месяц, чтобы превратить кусок отчаяния с железкой вместо руки в машину смерти.

С одной стороны, я как тот, кто не ищет лёгких путей, ликовал от сложности задачи. С другой же стороны, тихо матерился, понимая, в какую авантюру я только что вписался. Но пути назад не было. Только вперёд. Сквозь боль, пот и кровь. Как всегда.