Текст книги "Дикое поле (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 16 страниц)

Глава 13

Беда, как известно, не приходит одна. Обычно она тащит за собой целый табор родственников: панику, голод и болезни.

Нам пообещали, что смерть в лице янычарского корпуса придет через две недели. Но, как часто бывает в бизнесе, если у тебя горят сроки по одному проекту, обязательно рухнет сервер в другом отделе. В нашем случае смерть решила, что график – это условность, и явилась раньше. И не в сияющих доспехах, не под грохот пушек, а тихо, подло, со скрученными кишками и запахом нечистот.

Острог накрыло.

Первые «звоночки» прозвенели еще на следующий день после совета у Орловского. На утреннем построении не хватало пяти человек. К обеду слегли десяток. К вечеру стоны из куреней стали громче, чем разговоры у костров.

Дизентерия. Кровавый понос. Животный ужас любого полевого лагеря, косивший армии эффективнее любой картечи.

Наши враги работали на внешний периметр – жгли, взрывали, рубили. А эта тварь била изнутри. Она превращала крепкого казака, способного перерубить коня пополам, в трясущийся, бледный кусок мяса, который не мог отойти от выгребной ямы дальше, чем на три метра.

Мой десяток стоял особняком. Мы мыли руки, мыли тщательно свою посуду после и непосредственно до приёма пищи. Мы строго кипятили питьевую воду. Мы брили головы, не давая приюта вшам, разносчикам другой заразы (не дизентерии). И мы, к зависти остальных, оставались на ногах – здоровые, уверенные, готовые к бою. Не абсолютно защищённые, конечно: оставались мухи и чужие вещи, с которыми всё равно иногда приходилось иметь дело. Но всё же риски были гораздо ниже, чем у основных обитателей острога.

Это стало большим стрессом для Филиппа Карловича. Узнав, что гарнизон, который должен держать оборону против тысячи турок, буквально дрищет дальше, чем видит, наказной атаман впал в панику. Его аристократический нос не выносил даже намека на «миазмы». Он заперся в своей избе, приказав рейтарам никого не впускать, законопатил щели и, по слухам, сидел там, обложившись тряпичными лоскутами с уксусом и дымящимися пучками можжевельника, молясь, чтобы зараза не просочилась через бревна.

Управление в остроге дало трещину. Сотник Тихон Петрович, хоть и держался в дизентерии, но выглядел неважно – старые раны и возраст (достаточно солидный для того времени) делали свое дело, иммунитет был подорван. Он отлёживался в избе, стараясь победить хворь.

А люди падали…

И тогда я понял: пора вводить внешнее управление. Кризис-менеджмент в условиях биологической угрозы. Ждать приказа было некогда. Если мы не остановим это сейчас, туркам даже не придется тратить порох – они просто войдут в открытые ворота и добьют тех, кто ещё будет жив.

– Прохор! – рявкнул я, влетая в лекарскую избу.

Наш коновал, по своему обыкновению, был слегка под хмельком, но глаза его смотрели испуганно. В избе уже лежали вповалку семеро тяжёлых. Запах стоял такой, что резало глаза.

Кстати о Прохоре: хотя он и так помогал мне во многих делах и успел показать себя в бою у Волчьей Балки бок о бок со мной, держался он исторически всё равно особняком. В целях эффективности, с началом нынешнего военного положения, сотник распоря дился перевести Прохора под моё прямое начало и зачислить в мой десяток – до особого распоряжения. Пришлось коновалу постричься и побриться, всё как всегда.

– Слушай мою команду, – сказал я, не давая Прохору открыть рот. – Объявляется изоляция. Строго. Без исключений.

– Семён, да как же… – заблеял он. – Мест нету, травы мало…

– Травы – к черту. Сейчас будем заниматься химией. Бери Степана, Бугая, кого хочешь – и дуй к маркитантам. К Белле, к кому угодно. Мне нужен уксус. Весь.

– Уксус? – моргнул Прохор.

– Винный уксус. Самый крепкий, самый кислый, какой найдешь. Пусть хоть глаза выедает. Выкупай все бочки, плати расписками Орловского, моим честным словом, серебром – плевать. Чтобы через час здесь было все, что есть в остроге.

Затем я развернулся к Захару, который стоял у входа, мрачно поглаживая свой крюк.

– А ты, Захар, бери людей и организуй костры. Мне нужна зола. Много золы. Жгите все, но дрова берите лиственные – березу, дуб. Никакой хвои. Мне нужна чистая, белая зола. Просеять через сито, чтобы ни уголька не осталось.

– Сделаем, батя, – кивнул однорукий бандит, не задавая лишних вопросов. Он привык, что мои странные приказы почему-то всегда спасают шкуры.

Я действовал по наитию, вытаскивая из глубин памяти обрывки знаний из тех времен, когда лежал на диване в Тюмени и щелкал ролики на YouTube. Каналы про выживание, научпоп, «химия на кухне»… Странно, как мозг складирует «мусорную» информацию, которая вдруг оказывается ценнее золотого слитка.

Я понимал механизм. Дизентерия – это бактерии, шигеллы чаще всего. Грязь на руках – это транспорт. Чтобы разорвать цепочку, нужно убить транспорт. Мыла у нас было мало, антисептиков – ноль. Но у нас была химия предков.

Щелок и кислота.

К вечеру работа закипела. Курени гудели, казаки, которых еще не свалило, смотрели на нашу суету с подозрением. Григорий, конечно, не упустил момента. Я видел его, шныряющего между больными, слышал обрывки фраз: «Семён-то совсем умом тронулся… зелье варит… отравить хочет последних…»

Но мне было не до него.

Мы выкатили четыре огромные бочки. Две поставили прямо перед входом в харчевню – единственное место, мимо которого не мог пройти ни один ходячий. Две – у лекарской избы и отхожих мест. Две – на кухню поварам.

В первую бочку мы засыпали просеянную, нежную, как пудра, белую золу. Залили кипятком, размешали огромным веслом. Вода помутнела, стала серой, маслянистой. Щелок. Крепкий зольный раствор – в основном карбонат калия. Скользкая на ощупь жидкость, которая разъедает жировую оболочку бактерий, как горячий нож масло.

Во вторую бочку пошел уксус. Разведенный водой, но все еще ядреный, кислый настолько, что скулы сводило от одного запаха. Кислотная среда. Финальный удар по тому, что выжило после щелочи.

– Значит так! – я встал на перевернутое корыто перед харчевней. В руках у меня была моя верная палка из орешника – инструмент убеждения. – Слушать всем! С этого часа в остроге вводится новый порядок. Ни одна ложка каши, ни одна корка хлеба не попадет вам в рот, пока вы не пройдете обработку!

Толпа угрюмо молчала. Люди были голодные, злые и напуганные.

– Подходим по одному! – скомандовал я. – Сначала руки в первую бочку. Мыть тщательно, тереть ладонь об ладонь, пока скользко не станет. Потом – во вторую. Чтобы щипало!

Первым пошел Бугай. Он демонстративно закатал рукава, по локоть сунул свои ручищи в серую жижу с золой, смачно потер, потом окунул в уксусную воду, крякнул и вытер руки о чистый рушник, который держал Прохор.

– Чисто, – буркнул он, показывая всем красные, распаренные ладони. – Жжет маленько, но терпимо. Шкура не слезла.

Народ мялся.

– Да что это за бабские причуды⁈ – вылез вперед какой-то косматый казак – лицо знакомое, но имя не помню. Щёки красные, глаза мутные. – Мыть руки перед едой? Мы что, девицы в тереме? Отцы наши так не делали, и мы не будем!

Он демонстративно плюнул под ноги и двинулся к котлам с кашей, игнорируя бочки.

Я спрыгнул с корыта. Два шага. Свист орешника.

Удар пришелся ему поперек спины, чуть ниже лопаток. Хлесткий, жгучий удар, от которого перехватывает дыхание. Казак взвыл и развернулся, хватаясь за саблю. Но Захар уже был рядом, его крюк уперся буяну в кадык.

– Куда⁈ – прорычал мой «киборг».

– Назад! – рявкнул я, поднимая палку. – Я сказал – мыть! Это не просьба, дурья твоя башка! Это приказ военного времени! Твои грязные лапы – это смерть! Ты сейчас пожрешь, а завтра сдохнешь в собственном дерьме, и братьев заразишь!

– Ты не сотник, чтоб приказывать! – взвизгнул казак, отступая от крюка Захара.

– Я – десятник, для тебя – старший. И по лечению – старший по всему острогу! – отрезал я. – Или ты моешь руки, или жрешь землю с червями за оградой! В очередь! Живо!

Толпа качнулась. Угроза сработала. Мешковато, ворча, матерясь под нос, казаки потянулись к бочкам.

– Первая – щелок! Вторая – кислота! – командовал я, стоя рядом и внимательно следя за каждым. – Не халтурить! Тереть! Между пальцами! Ногти!

Зрелище было сюрреалистичное. Суровые, бородатые мужики, прошедшие огонь и воду, стояли в очереди, чтобы поплескаться в лоханках под надзором лысого десятника с палкой.

Орловскому тоже досталось. Я лично принес два ведра с растворами к его крыльцу.

– Батько! – крикнул я через дверь. – Растворы для очищения! Прикажите охране менять трижды в день! И сами извольте ручки макать, коли жить хотите!

Из-за двери послышалось брезгливое ворчание, но ведра забрали. Страх перед болезнью пересилил гордость.

Процесс пошел. Тяжело, со скрипом, но пошел.

Питание я тоже перевел на кризисный режим. Никакой сырой воды. Только кипяток всем. Прохор заваривал в огромных чанах зверобой, кору дуба (для закрепления желудка) и всё, что мог найти вяжущего.

– Пить только это! – орал я, обходя посты. – Увижу, кто из ручья хлебает или из старой бочки – лично выпорю!

День шел за днем. Мои руки огрубели от золы и постоянной влаги. Голос охрип. Я спал по три часа, обходя «санитарные посты». Григорий пытался мутить воду, выдумывал снова нелепую чушь, шептал, что «уксус кровь сушит», что «пережжённая зола силу мужскую отбирает».

Ага. В девяностых и нулевых такие же «Григории» нашёптывали, будто в армии и военных училищах подсыпают бром в компот – чтобы бабу меньше хотелось.

На третий день, когда количество новых заболевших резко упало, а те, кто лежал пластом, начали понемногу вставать и требовать еды (которую им давали только после мытья рук), шепотки стихли.

Однажды вечером, когда я сидел у костра, вымотанный до предела, и контролировал, как двое молодых помощников макали в уксусную воду очередную партию ложек, ко мне подошел косматый казак. Тот самый, что больше всех возмущался в очереди в первый день.

Он молча постоял, глядя на огонь. Потом крякнул, засучил рукава и сунул руки в бочку с зольным раствором.

– Щиплет зараза, – сказал он, тщательно растирая серую жижу. – Но… спасибо тебе, Семён. Брат мой, Игнат, оклемался сегодня. Встал. А я думал – всё, отпевать пора.

Он перенес руки в уксус, поморщился, вытер о подол рубахи.

– Значит, работает твоя наука. Не бесовская она. Правильная.

– Работает, отец, – кивнул я, чувствуя, как отпускает напряжение где-то внутри. – Это просто наука. О жизни.

Я посмотрел на свои руки. Красные, признаками раздражения на коже, пахнущие резким, кислым запахом. Запах выживания.

Григорий мог сколько угодно плести интриги про измену и турок. Но сейчас, здесь, у этих воняющих уксусом бочек, я выигрывал главную битву. Битву за доверие. Люди видели результат. Они видели, что я не прячусь в избе, как Орловский, а стою рядом с ними, дышу тем же воздухом и заставляю их жить, даже если для этого приходится бить их палкой по хребту.

Санитарный диктатор Семён. Звучит дико. Зато живых в строю прибавлялось с каждым часом. А они нам ой как понадобятся, когда к воротам подойдут те, от кого уксусом не откупишься.

* * *

Кризис – это лакмусовая бумажка для лидерства. Пока всё хорошо, начальником может быть любой дурак в красивом пиджаке, умеющий надувать щёки и подписывать приказы. Но когда система летит в тартарары, когда актив гниёт заживо, а смерть стоит за плечом с секундомером – позолота слезает с парадных доспехов, и под блеском сразу проступает ржавое железо.

В остроге установилось странное двоевластие. Официально здесь всё ещё правил наказной атаман Филипп Карлович Орловский-Блюминг, чья власть зиждилась на мандате из Москвы и на поддержке рейтарского отряда, стоявшего у него за спиной. Неофициально, но фактически, жизнью гарнизона управлял мой «санитарный комитет».

Мы с Бугаем, Захаром, Степаном, Прохором контролировали всё, от выдачи пайков до доступа к воде. И люди, видя, что моя диктатура уксуса и кипятка даёт результат, понос прекращается, лихорадка спадает, друзья перестают умирать, принимали эти правила беспрекословно.

Идиллия «военного коммунизма» рухнула в полдень пятого дня карантина.

Дверь резиденции Орловского, которая была заперта наглухо всё это время, приоткрылась. На крыльцо выскользнул один из рейтар – старший охраны, Андрей. Вид у него был помятый, лицо бледное. Видно было, что сидение взаперти с паникующим барином выматывает похлеще строевой подготовки.

Он, стараясь не касаться перил и опасливо оглядываясь на мои бочки с щелоком, направился прямиком ко мне. Я в это время инспектировал котел с травяным отваром на кухне харчевни и видел его из открытой задней двери.

– Десятник, – буркнул рейтар, не подходя слишком близко. – Атаман велит.

– Чего велит? – спросил я, не отрываясь от процесса помешивания варева огромным черпаком. – Руки помыть? Так ведро у крыльца стоит.

– Не паясничай, Семён, – скривился Андрей. – Филипп Карлович требует прислать ему трёх казаков. Из тех, что поздоровее. И чтобы вид имели опрятный.

– Зачем? – я перестал мешать и упёр черпак в дно котла.

– Для услужения. В доме прибрать, воды свежей питьевой натаскать, кадку для мытья хозяйского тела в сенях приготовить… ну, сам понимаешь. Атаман брезгует, когда вокруг зараза гуляет. Говорит, в избе душно и грязно, обслуживание неподобающее. Ему удобство и чистота нужны для мыслей государственных.

Я медленно перевёл взгляд на рейтара. Вокруг нас начали собираться люди. Все затихли.

– Удобство, говоришь? – переспросил я громко, чтобы слышали все. – Обслуживание?

Рейтар переступил с ноги на ногу, чувствуя, как сгущается воздух.

– Ну да. Приказ такой. Давай людей, Семён. И побыстрее. Филипп Карлович ждать не любит.

В моей голове щёлкнул предохранитель.

Три здоровых бойца. В тот момент, когда каждый человек на счету, когда мы вытягиваем людей с того света по одному, он требует превратить боевые единицы в лакеев, чтобы они намывали его драгоценное тело, рискуя подхватить заразу в его же душной избе?

– Нет, – сказал я спокойно.

Рейтар моргнул.

– Чего «нет»?

– Людей я не дам. Передай своему барину: пусть сам себе воду носит и же́пу моет. Или ты ему помоги, раз при высоком чине. – с усмешкой ответил я Андрею, вспоминая мемное слово «же́па», написанное ещё в конце 2000-х однажды в чате с девушкой (позже слитом) каким-то малограмотным Валерием и мгновенно распространившееся онлайн по стране.

Толпа за моей спиной глухо загудела.

– Ты что, белены объелся, десятник⁈ – взвился рейтар, хватаясь за рукоять палаша. – Это бунт⁈ Это прямой приказ государева человека!

– Это не бунт, – я шагнул к нему решительно, и рейтар невольно отшатнулся, увидев мой взгляд. В нём не было чего-то вроде страха перед чином. В нём был только холодный расчёт человека, который перестал играть в поддавки. – Это изоляция. Санитарная зона, если по-учёному. Здесь нет здоровых для услужения. Здесь есть выжившие для обороны. Вас там целый отряд, вот и помогайте наказному атаману.

Я бросил черпак в котел позади меня, брызги кипятка разлетелись во все стороны, и, не оглядываясь, пошёл мимо Андрея прямо к избе Орловского.

Бугай и Захар, находившиеся поблизости, молча переглянувшись, двинулись за мной. Толпа, подумав секунду, потекла следом. Угрюмая масса людей в грязных рубахах, от которых пахло потом, болезнью и уксусом.

Я подошёл к крыльцу резиденции и остановился.

– Филипп Карлович! – гаркнул я так, что вороны сорвались с частокола. – Дело есть! Выйди, поговорить надо!

Тишина. Дверь не шелохнулась.

– Выходи, наказной атаман! – поддержал меня Бугай своим басом. – Или мы дверь высадим, чтоб проветрить твои хоромы!

Замок лязгнул. Дверь приоткрылась на ширину ладони. В щели показался напомаженный ус и испуганный, но надменный глаз Орловского. Платком он прикрывал нос.

– Что за сборище? – прогнусавил он через ткань. – Где люди, которых я требовал? Почему здесь эта… ватага?

– Людей не будет, – отрезал я, задирая голову. – Ни сегодня, ни завтра.

– Как ты смеешь, смерд? – голос Орловского сорвался на визг. – Я здесь власть государева! Я представляю Москву! Приказ мой по закону! Я требую обеспечить мне условия! Я не намерен прозябать в грязи из-за вашей лени!

Он попытался открыть дверь шире, чтобы явить нам своё величие, но увидел за моим плечом десятки злых, измождённых лиц. Увидел Захара с его боевым протезом. Увидел Бугая с топором за поясом. А потом – и Прохора в фартуке и с огромным ножом мясника, которому не хватало только пирамиды на голове, как у Пирамидоголового из Silent Hill, для полного колорита.

И величие сдулось, как проколотый бурдюк.

– Слушай меня внимательно, барин хороший, – сказал я тихо, но в повисшей тишине каждое моё слово падало, как камень. – Здесь теперь не Москва. И не приказная изба. Здесь – больничное место. И мертвецкая.

Я поднял руку, показывая свои пальцы, разъеденные щелоком до красноты.

– Здесь не чин командует, а медицина. Здесь смерть ходит, и ей плевать на твою грамоту с печатью. Твой приказ здесь больше ничего не стоит, если он не помогает выжить.

– Я тебя повешу… – прошипел Орловский, но в его голосе было больше отчаяния, чем угрозы. – Я вас всех… под расправу государеву…

– Повесить успеешь, если доживём, – перебил я его. – А сейчас – ступай прочь со своими прихотями. Хочешь жить – мой руки, кипяти воду и сиди смирно. Хочешь прислуги – у тебя есть отряд рейтар. Мои люди – воины, а не служки в дешёвом кабаке. И ни один здоровый казак не переступит твой порог, чтобы тереть тебе спину и скрести пятки пемзой.

– Ты… ты понимаешь, что говоришь? – он вцепился в косяк двери пальцами.

– Понимаю. Я говорю, что власть сменилась, Филипп Карлович. Временно. До выздоровления.

Я развернулся к толпе.

– Мыть руки! – рявкнул я. – Очередь не задерживать! Кто без обработки к чану полезет – ложкой в лоб получит!

И произошло то, чего Орловский боялся больше всего.

Казаки не бросились защищать «священную особу» государева посланника. Они не испугались его угроз. Они… громко рассмеялись. Где-то в задних рядах кто-то хмыкнул, потом засмеялся Степан, а за ним раскатисто, гулко захохотали Бугай и Прохор. Смех был презренный, облегчающий, смех людей, которые поняли: король-то голый. И к тому же трусливый.

Их реакция на слова Карловича идеально отражала дух той самой реплики из «Гриффинов»: «Боже мой, да всем насрать!».

Орловский стоял в дверях, бледный как полотно. Он переводил взгляд с меня на своих рейтар, которые жались к стене избы растерянно, опустив глаза. Нас – десятки, а их – в несколько раз меньше. В случае схватки, у нас – борьба за справедливость и свою землю, а у них – лишь приказ недалёкого старика с неадекватными амбициями, что является неубедительной мотивацией.

Даже его личная охрана понимала этот простой, убийственный арифметический расклад.

Если он сейчас отдаст приказ «Взять их!», рейтары не двинутся с места. Потому что «А зачем?». Умирать за каприз барина, который прячется за лавандовым платочком, пока другие харкают кровью, дураков нет.

– Закройте дверь, Филипп Карлович, – бросил я через плечо, не скрывая презрения. – Не ровен час, надует. А лечить вас мне некогда.

Несколько рейтар просочились внутрь и дверь захлопнулась с такой силой, что с крыши посыпалась труха. Щёлкнул засов. Ещё один. И ещё.

Он забаррикадировался. Он замуровал себя в собственном мавзолее страха.

Я посмотрел на лица казаков. В них что-то изменилось. Исчезла та привычная, холопья покорность перед «начальством». Даже мужики из других десятков, даже не из групп Остапа и Митяя, смотрели на меня не как на экстравагантного «лекаря-колдуна», а как на вожака. Я только что публично унизил высшую власть, послал её к чертям, и небо не упало на землю. Наоборот, стало легче дышать.

– Ну, Сёма, – выдохнул подошедший Остап, качая головой. – Ну ты и дал… Теперь он тебя точно со свету сживёт, как только сила вернётся.

– Пусть сначала штаны свои отстирает, – буркнул я. – Степан, проверь запасы уксуса. Работаем дальше.

Моральная власть Орловского кончилась, так и не начавшись – осталась только та, что на бумажке из Москвы. Он это понял. Я это понял. И, что самое важное, это понял весь острог. Теперь у нас был только один враг – тот, что придёт из степи. А тот, что сидел в избе, превратился в заложника обстоятельств.

Однако была ещё одна переменная.

Я скосил глаза в сторону. У соседнего барака, в тени навеса, стоял Григорий. Его побитое лицо выражало абсолютную сосредоточенность. Он не смеялся, не возмущался. Он внимательно наблюдал.

В его взгляде светился холодный, расчётливый ум крысы, которая поняла, что корабль дал течь, и старый капитан уже не удержит штурвал.

Орловский для него с этой минуты перестал быть «непреложной истиной». Григорий был приспособленцем высшей пробы, этакий Грима Гнилоуст местного разлива. Пока Саруман силён – он шепчет ему в ухо. Но как только башня начинает шататься… Нож в спину в любой удобный момент, если понадобится.

Я знал этот типаж из моей прошлой жизни. Такие люди опаснее открытого врага. Орловский будет сидеть и бояться, писать кляузы. А Григорий… Григорий сейчас будет искать, на ком бы снова начать паразитировать и, возможно, ухватить кусочек власти. Или планировать как воткнуть нож в спину мне, чтобы власть захватить целиком на руинах.

– Захар, – тихо сказал я своему «телохранителю».

– Здесь, батя.

– С Гришки глаз не спускай. Особенно по ночам. Если увидишь, что он с рейтарами особенно доверительно якшается или ещё с кем шушукается – докладывай сразу.

– Понял, – кивнул Захар, поглаживая протез. – Может, кончить его по-тихому? Воспользоваться суматохой? Скажем – помер от поноса.

Искушение было велико. Ох как велико. Одна маленькая «санитарная ошибка», и проблема решена. Но я покачал головой.

– Нет. Не сейчас. Сделаешь мучеником. Пусть сам себя закопает. Он сейчас начнёт дёргаться, ошибки делать. Вот тогда и прихватим.

Я посмотрел на запертую дверь избы. Там, в полумраке и запахе благовоний, сидел человек, который считал себя хозяином этой земли, но вдруг обнаружил, что он всего лишь квартирант, которому вот-вот укажут на дверь. И он сейчас опасен, как загнанный в угол трусливый зверёк.

Но на дворе стоял XVII век, и у нас были проблемы посерьёзнее истерик «эпатажного» атамана. Нам нужно было выжить, чтобы было кому встречать янычар.

– Ладно, бьратцы, – сказал я громко. – Представление окончено. Всем за работу. И ведь у нас ещё две бочки золы не просеяны. Помните?

Жизнь продолжалась. Под запахом уксуса и под прицелом тысячи турецких ружей, которые уже где-то там, далеко в степи, начинали свой марш к нашим стенам.