Текст книги "Дикое поле (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 16 страниц)

Глава 4

Никифор вернулся на рассвете.

Старый пластун просто материализовался из утреннего тумана у ворот острога, опираясь на посох. Он шёл спокойно, не ускоряя шага. Его лицо, похожее на печёное яблоко, не выражало ничего, кроме смертельной усталости, но глаза… Глаза были черными дырами, видевшими то, чего видеть не следовало.

Я как раз заканчивал утренний обход «санитарной зоны», проверяя, вымыты ли котлы, когда он проковылял мимо. Мы встретились взглядами, Никифор чуть кивнул мне. Ноги его, перевязанные по моей методике с дёгтем, явно шли поправку, и он направился прямиком к избе моего сотника.

Внутри меня сработал внутренний аварийный индикатор: «Внимание. Критическая ситуация. Код красный».

Через минут десять меня вызвали.

В избе сотника, куда тот переместился после лекарской обители, пахло свежим хвойным лапником и тем самым спиртом, который я с таким трудом добывал по каплям. Батя сидел на лавке, опираясь спиной о стену, изнурённый, но собранный, взгляд его был ясным. Никифор стоял рядом, уже доложив суть.

– Садись, Семён, – тихо сказал сотник, кивнув на табурет. – Слушай вести. Гости едут. Незваные.

Общаясь с ними уже продолжительное время, я постепенно перенимал казачью атмосферу XVII века, а мужики в остроге – мои слова. Незначительно, не массово, но я ясно замечал, что это происходит.

– Татары? – спросил я, садясь на жёсткое сиденье.

– Они самые, – проскрипел Никифор. – Разъезд, но крупный. Голов сорок, а то и полсотни. Идут рысью, не таятся. Через три дня будут здесь. Может, раньше, если коней не пожалеют.

– И вот же напасть, в нашем остроге положение сейчас и так непростое, Семён, – продолжил сотник. – Напомню, как есть, чтобы без лишних надежд. Атамана нашего с есаулом Москва настоятельно попросила переместиться на срочное дело – порядок наводить, по царскому слову. Просьба такая, от которой не отказываются. А вторая сотня, вместе с частью наших, незадолго до прихода Никифора вышла в многодневный карательный поход.

Он вздохнул и помолчал секунду, наклонившись вперёд и оперевшись ладонью здоровой руки на колено.

– Вот и всё. В остроге за старшего остался я, пока так. Не мёд, конечно, да выбирать не из чего. Рассчитываем только на себя.

Я быстро прикинул цифры. У нас, получается, в строю с нашей сотни примерно три десятка боеспособных, включая мой «лысый спецназ» и ещё несколько трезвых и ходячих. Остальные либо на стенах, либо в походе, либо лежат с ранами после прошлых вылазок и с отравлениями. Пятьдесят татар – это много. Это чертовски много для полевого столкновения с нашим доступным количеством людей. Вот будь у нас Джон Уик с карандашом в руке в помощь, разговор был бы совсем другой. А так… проблема.

– Значит, сидим в осаде? – предположил я. – За стенами отсидимся, пищалей хватит.

Сотник поморщился, и было видно, что это движение отдалось болью в его плече.

– Не выйдет, сынок. Острог им ни к чему. Под стенами они день потеряют, людей положат, а добычи ноль. Они, верно, не за этим идут. Поганцы по балкам пойдут, в обход, к дальним хуторам. Там бабы, запасы, скотина. Если пропустим – вырежут всех и уйдут в степь. Догоняй потом ветра в поле. Их надо встретить. Перехватить до того, как они к хуторам выйдут.

Он снова помолчал, тяжело дыша.

– Я не в строю, Семён. Пробовал – не то. Слабость, саблю не удержу. И в шею «стреляет» время от времени, аж скулы сводит, когда рукой двигаю.

Он посмотрел на меня давящим взглядом.

«Типичная нейропатическая боль…» – подумалось мне.

– Ты поведешь, – решительно молвил сотник.

У меня внутри всё оборвалось от мысли о такой степени ответственности. Одно дело – наводить порядок в казарме и учить мужиков руки мыть. И совсем другое – командование боевым подразделением в полевых условиях против маневренного, жестокого противника, который в седле родился. Я – продавец фенов и телевизоров. Я – фельдшер. Я – айкидока-любитель. Но я не военный тактик XVII века.

– Батя-сотник, я не… – начал было я.

– Ты, – перебил он жестко. – Больше некому. Другой десятник может в «лаву» броситься и погубить людей. Чтобы шашкой помахать да удаль показать. А ты… ты думаешь. Я видел, как ты думаешь, видна воинская смётка. Ты людей бережёшь. Бери свой десяток. Бери боеспособных казаков с других десятков. И прижми их в Волчьей Балке так, чтоб не вывернулись.

Это было внезапное назначение на должность антикризисного управляющего в компанию, которая уже летит в пропасть. Но отказываться было нельзя. Это был приказ.

– Как велишь, – кивнул я, мгновенно переключая режим с «паники» на «решение задач». – Волчья Балка. Это узкое место?

– Узкое, – подтвердил Никифор. – С одной стороны осыпь каменная, с другой – ручей топкий. Всадникам там не развернуться, пойдут по двое-трое.

– Принял, – я встал. – Значит так. Мне нужны полномочия. Полные. Чтобы никто, ни одна живая душа не смела вякнуть поперек моего слова. Иначе я за исход не ручаюсь.

Сотник взял свой пернач – символ власти – и протянул мне здоровой рукой.

– Бери. Отныне ты наказной сотник на этот поход. Кто ослушается – головой ответит. Иди, готовься. Времени мало у тебя. Я сейчас ещё остальных десятников оповещу.

Я принял пернач. Увесистый, с холодной, ребристой рукоятью. Это был символ того, что теперь ответственность за жизни этих людей, за хуторских баб и детей висит на мне. На консультанте Андрее, который еще недавно ковырялся в носу на работе, сидя в подсобке и смотря забавные видео в телефоне про сов, хотя и побаивался увольнения.

– Спасибо за доверие, Тихон Петрович, – твёрдо произнес я имя сотника, глядя ему в глаза. – Не подведу. Управимся скоро и без дурных жертв.

Сотник слабо кивнул, его веки слипались.

– Ступай. Бог тебя хранит…

Но мне нужны были не только благословения. Мне нужны были люди.

Спустя час на плацу выстроились три десятка человек. Зрелище, признаться, было так себе. Мой «лысый спецназ» стоял отдельной группой, поблескивая бритыми черепами и чистыми рубахами. Они смотрелись бодро, даже агрессивно. Остальные же… Сборная солянка из тех, кто не ушел в поход и не слёг от болезней.

Тут были и старики-ветераны, которые видели еще Смуту, и совсем зеленые юнцы, едва научившиеся держать пику. Были и десятники – Остап, мрачный мужик с кривым рубцом через щеку, и Митяй, молодой, дерзкий, но с вечно бегающими глазками.

Григория не было. Как и его прихлебателей. Они ушли со второй сотней в карательный поход, о котором говорил мой сотник. И, честно говоря, я был этому рад. Меньше саботажа – выше КПД.

– Слушай мою команду! – гаркнул я, выходя в центр. Пернач я заткнул за пояс, но так, чтобы рукоять была видна каждому.

Строй зашевелился, послышались смешки.

– Ишь ты, Сёмка-лекарь раскомандовался.

– А пернач-то никак у бати спёр, пока тот спал?

– Тих-хо! – рявкнул я так, что ворона, сидевшая на частоколе, сорвалась и улетела. Голос я поставил еще на тренингах по лидерству, но здесь добавил в него металла. – Ёрничанье закончились. Через день здесь будут татары. Голов сорок, но готовиться надо к пятидесяти.

Хохмочки мгновенно стихли. Лица вытянулись.

– Разведка донесла, – добавил я веско, кивнув на Никифора, который стоял чуть поодаль, опираясь на посох, словно Гэндальф Мудрый. Авторитет старого пластуна был непререкаем. – Идут не под стены, а в обход. К хуторам. Резать. Грабить. Жечь.

По рядам прошел глухой ропот. У многих там были родные.

– Итак, часть из вас уже в курсе – сотник Тихон Петрович доверил мне командование, – я вынул пернач и поднял его над головой. – На время операции я – наказной сотник. Приказ бати такой: кто ослушается – будет по законам военного времени. Суд короткий, веревка длинная.

Я прошелся вдоль строя, заглядывая в глаза каждому.

– А теперь о главном. Нас мало. Их несколько больше. Они в седле родились, они маневренные. Если выйдем против них «лавой», как привыкли – затопчут. Перестреляют из луков, как куропаток. Поэтому забудьте всё, чему вас учил пьяный дядя Вася за кружкой браги.

Я остановился перед Остапом.

– Ты, Остап. Командуешь первой десяткой. Твоя задача – отобрать самых крепких, кто пику держать умеет.

– Пику? – нахмурился десятник. – Да мы ж не мушкетёры иноземные. Казак на коне силён!

– В Волчьей Балке коню негде развернуться, – отрезал я. – Там узко. Грязь. Камни. Кони там – мишени. Мы спешимся.

Второй десятник, Митяй, сплюнул под ноги.

– Спешиться? Да нас татары засмеют! Казак без коня – что птица без крыльев.

– Лучше быть живой птицей без крыльев, чем мертвым казаком с перерезанным горлом, – жестко парировал я. – Слушайте сюда! Мы встанем стеной. Плотной стеной. Плечо к плечу. Первый ряд – на колено, пики упереть в землю. Второй ряд – пики между плеч первого. Третий – с пищалями и луками. Это фаланга. Так воевал Александр Македонский. И он завоевал полмира.

– Кто? – переспросил кто-то из задних рядов. – Какой такой Александр? Из Полтавы, что ль?

Я вздохнул. Опять ликбез.

– Был такой великий атаман. Сашко Македонский. Древний, как мир. Он с маленьким войском орды тьмутараканские бил. И нам велел. Секрет его прост: дисциплина и строй. Никто не геройствует. Никто не выбегает вперед махать саблей. Мы – ёж. Колючий, стальной ёж. Татары налетят – и напорятся, с кишками попрощаются, кровью умоются. В узкой балке им нас не обойти.

Я увидел в их глазах сомнение. Ломать стереотипы – самая сложная часть внедрения изменений. Они привыкли к удали, к личной славе. А я предлагал им стать винтиками в машине смерти, ради общего блага.

– Значит так, – я хлопнул в ладоши. – Времени на дискуссии нет. Сейчас разбиваемся на тройки. Отрабатываем взаимодействие. Первый ставит пику, второй прикрывает, третий стреляет. До вечера будем тренироваться, пока руки не отсохнут.

Началась муштра. Жестокая, нудная, выматывающая.

Сначала дело шло туго. Казаки путались, матерились, роняли тяжёлые, наспех вытесанные из ясеня пики. Кто-то пытался возражать, кто-то откровенно саботировал. А кто-то просто дурачился.

– Эй, ты! – я подбежал к молодому парню, который держал пику так, будто это удочка. – Ты рыбу ловишь или врага встречаешь? Упри в землю! Ногой прижми! Если татарская лошадь на грудь налетит, она тебе руки выбьет с корнем, если упора не будет!

Я выхватил у него древко и показал наглядно всё сам.

– Вот так! Жесткий треугольник. Физика, мать её! Угол наклона сорок пять градусов!

– Откуда ты такой умный, Семён? – прохрипел Остап рядом, вытирая пот со лба. – Вроде вместе в одной луже росли, а ты теперь словами сыплешь, как книжник. Физика какая-то…

– Дед у меня был, – на ходу сочинил я, не сбавляя темпа. – В плену у ляхов был, грамоте обучился, книги читал умные. Мне передал перед смертью. Говорил: «Учись, Сёмка, а то дураком помрешь и никто не заплачет». Вот и запомнил, сейчас вспоминаю мало-помалу. Особенно, после того откровения на поле боя, мозг словно перезагрузился. А про Сашко Македонского мне монах один сказывал, прохожий. Святой человек. Тренируйте боевые навыки, а не вопросы лишние задавайте! Я знаю, что делаю.

Смолкли. Легенда зашла. Про монахов и ляшский плен тут верили охотно.

К обеду строй начал обретать подобие порядка. Я гонял их без жалости.

– Держать строй! – орал я, срывая голос. – Митяй, куда твой фланг поехал⁈ Плечом чувствуй соседа! Если сосед упал – сомкнуть ряды! Не давать щели! В щель татарин пролезет – и конец всем!

Я учил их работать как единый организм. Как отдел продаж, штурмующий квартальный план.

– Раз! – пики первого ряда упираются в землю.

– Два! – второй ряд выносит острия вперед.

– Залп! – третий ряд имитирует стрельбу.

К вечеру люди валились с ног. Но я видел перемену. В их движениях появилась синхронность. Появилось чувство локтя. Они начали понимать, что эта странная, непривычная тактика дает им чувство защищенности. За частоколом пик ты не один. Ты часть крепости.

Когда солнце коснулось горизонта, я скомандовал отбой.

– Неплохо, – сказал я, оглядывая потных, грязных, злых мужиков. – Для первого раза – зачёт. Завтра повторим. Мы должны делать это с закрытыми глазами.

Ко мне подошел Никифор. Старик наблюдал за тренировкой с крыльца, жуя травинку.

– Добро, наказной, – крякнул он. – Чудно, конечно. Не по-нашему. Но… крепко. Может, и впрямь удержим балку.

– Удержим, дед, – я вытер лицо рукавом. – Куда мы денемся. Нормы выживания никто не отменял.

– А? Нормы? – не понял он.

– Говорю, жить захочешь – не так раскорячишься.

Следующий день прошел в том же режиме. Я оттачивал маневры. Учил перестраиваться, разворачивать «ежа», отступать шагом, не ломая строя. Я ввел систему сигналов свистом, чтобы не орать в шуме боя.

Вечером перед выходом я собрал десятников – Остапа и Митяя.

– Слушайте внимательно, – я развернул на столе кусок бересты, где углём набросал схему Волчьей Балки с детального описания Никифора. – Вот здесь осыпь. Здесь ручей. Мы встанем тут, в самом узком горле.

Я ткнул пальцем в карту.

– Остап, твой десяток в центре. Самые тяжелые пики у вас. Вы – наковальня. Митяй, твои слева, у ручья. Там грязь, кони вязнуть будут, но могут пешими полезть. Смотри в оба.

– А справа кто? – спросил Остап. – Там камни, осыпь, но пролезть можно.

– Справа встану я со своими лысыми, – ответил я. – У меня ребята обученные, дисциплина железная. Будем прикрывать фланг и работать мобильной группой, если прорвутся.

– А стрелять когда? – поинтересовался Митяй.

– Пока не увидите белки глаз – порох не тратить, – жестко сказал я. – Первый залп – самый важный. Он должен снести передних, создать затор. Если начнете палить издалека – только напугаете. Холодная голова, Митяй. Вот твое оружие.

Ночь перед выходом была тихой. Казаки точили пики, проверяли замки пищалей, молились. Я сидел у костра, глядя на огонь, и прокручивал в голове сценарии. Стратегический разбор предстоящего сражения: сильные и слабые стороны, возможности и угрозы. Сильные стороны: узкое место, дисциплина (надеюсь), эффект неожиданности от тактики. Слабые: мало людей, отсутствие опыта такого боя, усталое и, честно говоря, не самое качественное снаряжение. Возможности: навязать бой в теснине, превратить их численность в помеху, добить при потере строя. Угрозы: татары могут спешиться и закидать нас стрелами. Или обойти по верху. «Не мёд» – как сказал бы сотник.

– Семён, – тихо позвал кто-то.

Я обернулся. Это был Бугай из моего десятка. Его блестящая лысина отражала лунный свет.

– Чего тебе?

– Браты там толкуют… – он помялся. – Боязно им. Татары – сила страшная. А мы… пешком, с палками. Справимся ли?

Я встал и положил руку ему на плечо.

– Бояться – это нормально, Бугай. Только дурак не боится. Но запомни: татарин тоже человек. Его конь тоже смертен. Мы сами выбираем поле боя и тактику. Мы диктуем условия. Это называется «активная продажа», брат. Мы навязываем им свою игру.

– Продажа? – удивился он.

– Ну да. Продаем им билеты на тот свет. Дорого. Оптом.

Бугай ухмыльнулся, его щербатый рот растянулся в улыбке.

– Помочь врагу встретиться с Создателем – это хорошо. Это по-нашему.

* * *

Ожидание смерти хуже самой смерти. Как сидеть и ждать в очереди у стоматолога, когда тебе вырвут гнилой зуб без всякой анестезии: пока ждёшь – сводит сильнее, чем в сам момент.

В «ожидаемый час» мы сидели в грязи Волчьей Балки и ждали, уже достаточно долго. Солнце палило нещадно, выжигая остатки влаги из земли и терпения из моих людей. Вода в бурдюках нагревалась, что не способствовало утолению жажды. Мошкара жрала нас словно голодные крокодилы, лезла в глаза, в нос, в уши. Но никто не шевелился. Строй стоял монументально, как бетонный фундамент недостроенного жилого комплекса.

Я стоял на правом фланге, чуть выше по склону, среди своих «лысых орлов». С этой точки мне была видна вся картина. Осыпь слева, болотистый ручей справа и узкое горло входа, куда, по расчетам Никифора, должны были ввалиться гости.

– Едут, – голос старого пластуна прозвучал не громче шелеста сухой травы, но услышали его все.

Глава 5

Никифор лежал на гребне осыпи, сливаясь с камнями. Он медленно сполз вниз и занял место в третьем ряду стрелков.

– Рысью идут. Пыль столбом. Ещё чуть – и здесь.

Сердце бухнуло в ребра. В кровь ударила знакомая по авралам и дедлайнам боевая ясность, отсеивая лишние мысли. Картинка стала четкой, контрастной. Звуки обострились. Я слышал, как жужжит шмель над ухом Бугая, как скрипит древко пики в потных руках молодого казака, как тяжело дышит Митяй на левом фланге.

– Внимание! – скомандовал я, не повышая голоса. Мой тон был деловым, как на утренней планерке. – Приготовиться к встрече ключевых партнёров. Первый ряд – упор принять!

Шорох, глухой стук дерева о землю. Первый ряд опустился на колено. Пики, тяжелые, с наспех выкованными наконечниками, уперлись тупыми концами в грунт, а остриями уставились в сторону предполагаемого входа.

– Второй ряд – пики на плечо! Угол держать! Третий ряд – пищали на изготовку! Фитили раздуть!

Запахло тлеющим фитилем, ощущалась атмосфера страха. Но страх этот был рабочим, контролируемым. Это был страх не перед неизвестностью, а перед ошибкой. Я видел их спины – напряжённые, мокрые от пота. Они верили мне. Или, по крайней мере, боялись облажаться перед «бешеным наказным сотником».

Земля дрогнула. Сначала это была едва уловимая вибрация под сапогами, потом она переросла в гул. Топот десятков копыт. Тяжёлый, раскатистый, нарастающий ритм, от которого, казалось, вибрируют зубы.

Они появились из-за поворота, пусть и ожидаемо, но всё равно внезапно. Лавина. Цветная, шумная, смертоносная масса. Разноцветные халаты, лисьи шапки, кривые сабли, луки за спиной. Они шли плотной группой, уверенные в своей безнаказанности и силе. Их кони, разгоряченные скачкой, храпели и выбрасывали комья земли из-под копыт.

Передний всадник, видимо, старший, в богатом, расшитом золотом халате, что-то крикнул гортанно, указывая плетью вперед. Они нас заметили.

Но они не остановились. В их логике пешие оборванцы в яме – это не препятствие. Это мясо. Добыча.

Толпа взревела боевым рёвом, и они пришпорили коней.

Расстояние сокращалось с пугающей скоростью. Сто метров. Семьдесят. Казалось, земля сейчас провалится под этим галопом. Я видел оскаленные рты лошадей, видел безумные глаза всадников, видел блеск наконечников их копий.

– Держать! – заорал я. – Не бояться! Стоять насмерть!

Пятьдесят метров.

Строй дрогнул. Парень в первом ряду инстинктивно подался назад.

– Стоять, малый! – рявкнул Остап, ударив его древком своей пики по спине. – Упор в землю! Кони сами сдохнут!

Тридцать метров. Двадцать.

– Огонь! – скомандовал я.

Залп был неровным, но убойным на такой дистанции. Дым заволок передний край, но я услышал то, что хотел: хрип лошадей и человеческие крики.

Пули из тяжелых пищалей прошили передних всадников насквозь. Кони, получив свинец в грудь, валились кулем, ломая ноги и шеи. Задние налетали на упавших, спотыкались, падали. Образовалась куча-мала – «бутылочное горлышко», о котором я мечтал.

Но инерция была страшной. Те, кто уцелел или шел по флангам, врубились в наш строй.

Удар был чудовищной силы. Треск ломающегося дерева перекрыл вопли. Я видел, как переднего казака из десятка Остапа практически вмяло в землю телом убитой лошади. Пика сломалась, но свое дело сделала – пробила коню грудь.

Но фаланга устояла.

– Второй ряд! Коли! – орал Остап, его лицо было перекошено от натуги.

Пики второго ряда, вынырнув из-за спин товарищей, жалили, как осы. Всадники, потерявшие инерцию разгона, оказались в ловушке. Их кони вязли в телах своих же собратьев, топтались на месте, не имея возможности ни проскочить, ни развернуться.

Татарин в лисьей шапке, тот самый, что командовал, чудом проскочил центр и оказался прямо перед моим флангом. Его конь встал на дыбы, нависая над нами. Сабля сверкнула, опускаясь на голову Бугая.

Но Бугай был частью системы.

– Принял! – гаркнул он, подставляя прочное древко пики под удар. Сабля врезалась в дерево, застряла на мгновение.

Этого мгновения хватило. Я шагнул вперед, выходя из-за плеча Бугая. Мой удар был коротким, точным, отработанным на сотнях тренировок в зале айкидо и адаптированным под реалии войны. Не саблей и не ножом.

Тяжёлым чеканом, который я взял в арсенале вместо сабли.

Удар пришелся точно в колено всадника. Раздался тошнотворный хруст. Татарин взвыл, потерял равновесие и начал валиться из седла прямо мне под ноги.

– Добивай! – крикнул я своим.

Один из «лысых» тут же пронзил упавшего коротким копьем. Никакой жалости. Никаких рыцарских поединков. Только холодная эффективность конвейера смерти.

В центре творился ад. Остап, потерявший пику, выхватил тяжелый топор и рубил направо и налево, «по колено» в крови. Митяй на левом фланге отбивался от троих, которые пытались обойти строй по болоту.

– Семён! Помоги! – заорал Митяй. Его голос срывался на визг.

Я глянул туда. Дела плохи. Кони там увязли, но спешившиеся татары, легкие и быстрые, начали теснить наших, пользуясь численным перевесом на локальном участке.

– Лысые! За мной! – скомандовал я.

Мы рванули наперерез. Мобильная группа реагирования.

Бежать по грязи, перепрыгивая через трупы лошадей, было тяжело, но мы успели. Я влетел в бок крайнему татарину, который заносил ятаган над упавшим казаком. Удар плечом, подножка, добивание чеканом в висок.

– Строй держать! Смыкай ряды! – орал я, раздавая удары и пинки своим же, чтобы привести их в чувство.

Бой превратился в вязкую мясорубку. Татары поняли, что наскоком нас не взять. Они пытались отступить, развернуться, но задние ряды всё ещё напирали, не понимая, что происходит впереди.

Я вертелся как волчок, парируя удары, нанося ответные, контролируя периметр. Мой мозг работал в режиме многозадачности, фиксируя каждую угрозу.

«Справа – лучник, натягивает тетиву. Бугай, прикрой! Слева – двое с саблями, работают в паре. Разорвать дистанцию!»

– Стрелки! По задним рядам! – заорал я через плечо. – Не дайте им перегруппироваться!

Никифор и еще несколько стрелков, перезарядивших пищали, дали второй залп. Пули ушли в гущу врагов, внося еще больше хаоса.

И тут они сломались.

Воля противника – это ресурс. И он исчерпаем. Когда ты видишь, как твои товарищи, лучшие воины, гибнут один за другим, не нанеся врагу урона, когда твои кони бьются в агонии, а перед тобой стоит стена ощетинившихся пик и злых, бритых мужиков, которые дерутся молча и слаженно – паника неизбежна.

– Уходят! – завопил кто-то из молодых. – Бегут, окаянные!

Татары разворачивали коней. Те, кто был спешен, бросали щиты и пытались вскарабкаться на крупы лошадей товарищей, в качестве пассажиров. Началось беспорядочное бегство.

И тут сработал тот самый рефлекс, которого я так опасался.

– Ату их! Руби! – заорал Митяй, глаза которого были безумными от крови и азарта. – Догоняй!

Он выскочил из строя, размахивая своей саблей, и за ним рванулись двое его бойцов. Типичная ошибка неопытного трейдера – войти в раж на растущем рынке и забыть про стоп-лоссы. Да, в этом я тоже немного разбирался – на досуге бывало дело. «Грешен».

– Стоять! – мой голос перекрыл шум битвы. Это был не приказ. Это был рык раненого медведя. – Ко мне! Назад, мать вашу!

Митяй затормозил, оглянулся на меня с недоумением.

– Сёма, они же бегут! Добьём!

– Назад, идиот! Это ловушка! – заорал я, подбегая к нему и хватая за шкирку. – Они сейчас отъедут на сто шагов, развернутся и расстреляют вас из луков, как уток! В строй, быстро!

Я швырнул его обратно за линию пик, где уже восстанавливали порядок Остап и мои орлы.

И я оказался прав. Едва татары вырвались из узкого горла балки на простор, они тут же рассыпались веером, и в нашу сторону полетел рой стрел.

Стрелы зашуршали, втыкаясь в землю, в щиты, в тела убитых лошадей. Одна цвиркнула по шлему Митяя, оставив глубокую царапину. Он побледнел, осознав, что только что избежал смерти благодаря моему пинку.

– Щиты! – скомандовал я. – Головы пригнуть! Ждем!

Мы сидели за нашими импровизированными укрытиями, слушая, как смерть стучится в дерево. Но татары не вернулись. Потеряв половину отряда, лишившись командира (его богатый халат теперь был втоптан в грязь прямо передо мной), они поняли, что добыча оказалась не по зубам. Покружили немного, пустили еще пару стрел для острастки и ушли в степь, увозя раненых – кого смогли.

Наступила тишина. Звенящая, оглушающая тишина, в которой слышалось только тяжелое дыхание и стоны.

Я медленно выпрямился, отирая пот, смешанный с чужой кровью, со лба. Руки дрожали мелкой дрожью – напряжение выходило из мышц.

– Доклад по потерям, – хрипло произнес я, оборачиваясь к десятникам.

Остап обошел своих. Вернулся через минуту, лицо его было черным от копоти, но в глазах светилось уважение.

– Убитых нет, наказной. Троих зацепило, но легко. Ещё одного лошадью придавило, рёбра, похоже, поломало или треснули, но дышит. Лошадь скинули.

– У меня трое, – виновато отозвался Митяй. – Стрела в плечо у Савки, Тараса саблей по касательной задели, а вот Захару руку покромсали, воет от боли. Татарский ятаган, нацеленный в голову, он встретил правой рукой. Ну и всё, кисти нет. Мы ему перетянули обрубок кушаком.

– Показывайте, – сказал я, подходя к раненым.

Савка, тот самый, что порывался бежать, сидел на земле, баюкая руку. Стрела вошла неглубоко, в мышцу.

– Жить будет, – констатировал я, осмотрев рану. – Кость цела. Промоем вином хлебным, зашьем. Тарас – царапина. Смазать дёгтем. Захар… тут серьёзнее – кисти нет. Крови потерял много, похоже – взгляд мутный. Держись, брат, мы тебя починим. Следить, чтобы предплечье у основания было крепко перетянуто, рану обильно промыть чистой водой и потом вином хлебным, прижать аккуратно чистой тряпицей из медицинских запасов. А перед этим дать палочку прикусить – будет больно. Давать воды понемногу. Нести на носилках. Прохор! Где Прохор?

– Я здесь, наказной, – отозвался мой помощник по делам эскулапным.

– В лекарне сразу же убери жгут, стерильно проведи ему зашивание, сделай перевязку с алкоголем, будь аккуратен с раной. Не забудь перед этим начисто вымыть свои руки. Дай чуток воды попить. Руку зафиксируй. И покой, тепло. Пусть попробует поспать. Не давай пить алкоголь – это расширяет сосуды.

Это была грубая полевая хирургия, без наркоза, на чистом шоке и надеждах. Я не нейрохирург и сшить нервы, восстановить функциональность пальцев в XVII веке было фантастикой хлеще самого факта моего попаданчества. Принимаемые мною меры были единственным способом спасти его от гниения и смерти.

– А тот, которого конём придавило? – спросил я Остапа.

Мы подошли к парню. Это был Федька, совсем молодой, из новеньких. Он лежал, постанывал от боли, дышал тяжело. Я его осмотрел, пощупал рёбра, послушал дыхание, приложив ухо к его груди.

– Ты везунчик. Лёгкое, похоже, не пробито, но есть сильный ушиб. Возможно, трещины в рёбрах, – сказал отчётливо я. – На носилки его. Аккуратно. Повязку вокруг груди сделайте. Не сильно. Не трясти. В лекарскую избу положить, обеспечить покой, как и Захару.

Я оглядел поле боя. Пейзаж был достойный кисти Верещагина. Десятка два людских тел в пестрых халатах, примерно столько же лошадиных туш. Грязь, кровь, кишки.

Но мои люди стояли. Все. До единого. Грязные, уставшие, в порванной одежде, но живые.

– Ну что, орлы, – сказал я громко, обращаясь ко всем. – Поздравляю. Выстояли. Победа за нами.

По рядам прошел гул одобрения. Кто-то несмело ухмыльнулся, кто-то перекрестился.

– А теперь – самое приятное. Награда, – я обвёл рукой поле боя. – Сбор трофеев. Оружие, доспехи, уцелевшие кони, кошельки. Всё в общий котёл, делим по справедливости. Десятники, проследить, чтобы никто не крысятничал. За утаённую монету – руку отрублю. Только в темпе – нам нужно доставить тяжело раненных в острог как можно скорее.

Работа закипела. Усталость как рукой сняло. Трофеи – это святое. Это зарплата, премия и социальный пакет в одном флаконе.

Я подошел к убитому командиру татар. Перевернул тело носком сапога. Халат был испорчен грязью и кровью, но пояс с серебряными накладками и кинжал с камнями в рукояти стоили целое состояние.

– Хороший улов, Семён, – раздался голос Остапа. Он подошёл, вытирая топор пучком травы. – Знатно ты его чеканом приложил. Чисто.

Он протянул мне руку – широкую ладонь рабочего человека, мозолистую и жесткую.

– Спасибо, наказной. Если б не твое «стоять», нас бы в капусту порубили. Я ж думал, снесет нас. А оно вон как… Стена.

Я пожал его руку. Крепко.

– Наука, Остап. Сашко Македонский знал, что делал.

Остап хмыкнул, глядя на меня с прищуром.

– Может и знал. Но вывел нас ты. И пацанов моих сберег. Это я запомню.

Митяй подошел боком, виновато потирая ладони.

– Семён… ты это… прости, что я там… ну, побежал. Горячка.

Я посмотрел на него. В его глазах больше не было дерзости. Был страх и благодарность. Он понял, что я спас ему жизнь.

– Проехали, Митяй. Но в следующий раз за такое голову оторву. И скажу, что так и было. Понял?

– Понял, батя-наказной. Век буду помнить.

– Идите, работайте. У нас еще санитарная обработка и эвакуация раненых. А! Коней побитых – сколько можем мяса забрать – всё забираем!

Вскоре мы уже возвращались в острог.

Впереди шли мои «лысые», гордо неся на пиках трофейные шлемы. Следом тянулись повозки с трофеями – хорошим железом, кольчугами, седлами, мясом. В поводу вели семерых отличных степных скакунов, чудом уцелевших в мясорубке. Сзади на носилках и волокушах бережно несли наших раненых.

Ни одного трупа с нашей стороны. Этот счёт казался фантастикой. Статистической аномалией. Но это была реальность, созданная жёстким расчётом и дисциплиной.

Когда мы подходили к воротам, на стены высыпали все, кто мог ходить. Открыли ворота. Нас встречали молчанием – сначала не поверили, что вернулись все. А потом, когда разглядели трофеи и живые, хоть и побитые лица, грянуло такое «Ура!», что, казалось, бревна частокола задрожали.

Я ехал на Гнедом, держа пернач на виду, чувствовал взгляды. Восторженные – от молодых. Уважительные – от стариков. И где-то там, в толпе, наверняка были завистливые и злобные взгляды тех, кому мой успех был поперек горла.

Но сейчас мне было плевать. Я сделал то, что должен был: сохранил команду и вернулся с добычей.

Я слез с коня у избы сотника, бросил поводья подскочившему салаге и вошёл внутрь. Батя не спал. Он лежал, глядя в потолок, и ждал.

– Вернулись? – спросил он, не поворачивая головы.

– Вернулись, Тихон Петрович. Все.

– Все? – он дернулся, приподнимаясь рывком. – А татары?

– Разбил. Половину положили, остальные ушли в степь, зализывать раны. Трофеи богатые. Кони, оружие.

Сотник закрыл глаза. По его щеке, заросшей седой щетиной, скатилась слеза.