Текст книги "Литконкурс 'Тенета-98' (сборник рассказов)"
Автор книги: Автор Неизвестен
сообщить о нарушении
Текущая страница: 52 (всего у книги 74 страниц)
Кстати, о насилии.
20-го февраля, среда. Праздничный ужин у Хана.
Ужина не было. Был ликер Cointreau и игра "Эрудит". За проявленную эрудицию и внесение в русско-советский лексикон несколько необычных неологизмов, таких, как, например, "вьеб", не мешало бы нам вручить медаль им. Ожегова (или Даля). Одну на всех.
Зимний вечер. Равнодушно-усталый голос таксиста. Пещерные страсти первобытного человека, пробужденные французским ликером.
– Кто еще будет тебя так любить? Ты же умрешь без меня.
– Никто. Умру, наверное.
Но до смерти еще далеко, и я был не прочь ускорить ее приближение.
– Я погрею ручку.
Рука между ножек. Чуть выше коленок. Мужчина ведет себя так, как позволяет ему женщина. Я подвинул руку поближе. Молчание. Прошел еще несколько сантиметров и вспомнил анекдот о натурщице Пикассо ("Молодой человек! Я натурщица Пикассо. То, что Вы ищите, находится у меня за левым ухом!")
– Прекрати немедленно, – произнесла Катя так тихо, что я не услышал.
Левая рука инстинктивно бросается вслед за правой. Черная прядь падает на черные бездонные глаза. Глаза загнанного зверька. Но не дикой серны, а маленькой рыси, попавшей в капкан – испуг, страх и злоба.
Такси не лучшее место для столь решительных действий и я, пощекотав себе нервы 117-ой статьей, поспешно ретировался.
Настроение улучшилось. Я понял, что при первом же удобном случае я ее все-таки сломлю. Впечатление о ее недоступности совершенно иллюзорно. Она доступна. Для тех, кто не спрашивает разрешения, и кому она безразлична. Принципиально, ее может уложить в постель любой. С ее выхолощенной нравственностью, инертностью и инфантильными эрзац взглядами это не так сложно. Сложно только мне. Да и то вряд ли...
???
Прошла неделя.
27 февраля, среда, 18.30. М. "Кировская". Свидание. Театр. "Современник". Вместо "Спешите делать добро" – "Наедине со временем". Катя недовольна – она уже смотрела этот спектакль. Вот непруха! Позлилась на меня, – как будто я могу вылечить заболевших артистов, – и успокоилась.
Тусклый спектакль с липкими нравоучениями. Сижу я да гадаю. Но не "любит – не любит", а "пойдет – не пойдет".
Жду конца – курить хочу.
Выходим на улицу.
– Пойдем выпьем, Катя.
– Пойдем.
Останавливаю в стороне такси:
– На Малый Каретный, пожалуйста, – тихо говорю, чтобы моя Катя не услышала. Ехать нам минут пять. Катя сидит в своей обычной позе – ноги соединены и согнуты в коленях, скрещены у щиколоток и отставлены в сторону – красивая поза, мне всегда она очень нравилась. А я уткнулся носом в переднее сиденье, верчу ногой и губы кусаю жду, когда Катя скажет, что домой ко мне не пойдет.
Чистопрудный – Рождественский – Трубная.
– Дима! Я к тебе домой не пойду.
Закрыл я глаза и слышу голос внутренний: "Представь, что это не она – все будет нормально".
Страстной – Колобки – Малый Каретный.
Выходим из такси.
– Катя, милая! – говорю, – я тебя знаю почти два года. Черт возьми, неужели я не могу пригласить тебя выпить со мной?
Поверит – не поверит.
Смотрю на нее честно-пречестно и думаю: "Сейчас я тебя оттрахаю, как врага народа!"
Что у нее там в мозгах перевернулось или не сработало – не знаю. Но она согласилась.
Я тихо закрыл за собой дверь, но Манька учуяла, что я не один и высунула из двери голову.
– Здрасьте, – прохрипела она и сделала книксен. Я чуть не помер.
"Новенькая, – подумала Манька, – и хорошенькая. Сейчас этот садюга ее трахнет."
Я вспомнил, как месяц назад она постучала ко мне в пять утра. Как раз тогда, когда у меня была Мартышка. Я понимал, что эта ночь мне даром не пройдет. Звуковые эффекты Мартышкиного сладострастия разбудили пьяную Маньку, которой вставать в шесть утра. Она была одна, и чужой кайф перед подъемом вряд ли мог поднять ей настроение. Так что, когда послышался стук в дверь, я тут же представил, как будут вытекать помои из ведра, одетого мне на голову. Но Манька была без ведра и даже без сковородки. Она приложила палец к губам и тихо попросила:
– Покажи мне девицу, которая так орет, – выражение ее лица выдавало смесь удивления с сочувствием. Манька посмотрела на свою соперницу и покачала головой:
– Несчастная.
И ушла.
Катя подала пальто, и я повесил его в шкаф.
– Я сапоги снимать не буду – так похожу.
– Походи.
– У тебя сегодня прилично, не то, что в прошлый раз.
Я налил ей и себе дежурного шампанского.
Когда мы наедине, от ее гордости и высокомерия не остается и следа. Куда все девается?
Да и у меня злость пропала. Нету злости. Мысль, правда, промелькнула: "Сейчас я тебе, скотина, неверная, покажу!"
Но на самом-то деле -чего я ей могу показать? Жалко ее стало – дура она набитая. Лучше уж я ей книжку почитаю. Запрещенную. Л. Шапиро "КПСС". Зачитался я – даже забыл, зачем Катю привел. Такую литературу почитаешь – забудешь, как тебя зовут. Читаю вслух и курю. Весь рот забит слюной – не знаю, куда плюнуть.
Плюнул на книжку, глотнул шампанского. Эта квартира всетаки или изба-читальня? Засунул антисоветчину за шкаф, поднял Шкатулку на руки и положил на кровать.
– Лежи тихо, Катя, и слушай меня. Ты долго еще, дрянь такая, будешь надо мной издеваться? Все равно ведь будешь моею!
Я присосался к ее губам. Попробовал языком раздвинуть зубы – не поцелуй, а издевательство над сексом. Не губы, а дольки засохшего апельсина. От такого интима не влечет, а воротит. Я вдруг представил себе, как я трахаю Катю. Я очень отчетливо это представил. Начнутся охи-вздохи, она будет бояться залететь, выражение лица из непроницаемого станет влюбленно-покорным. Я буду ласков, буду говорить, что люблю ее все это время, что никогда ее не брошу. Потом у меня лопнет терпение, и я стану пошлить и ругаться матом. И еще я не менее отчетливо представил себе, как я думаю: "Неужели ради ЭТОГО я столько времени страдал и мучился?!" Я представил, как я бегу в пять утра на Центральный рынок и покупаю рублей на пятьдесят роз. Катя просыпается, а на постели розы. Может, конечно, она сексуальна, но я очень в этом сомневаюсь. Как только я представляю Катю в постели, в мозгу возникает забытый образ Поли Грушницкой. Та тоже была какая-то флегматичная, холодная, развратная и пошлая. Я помню, как она за час выпила две бутылки шампанского, выкурила пачку Danhill, и за это время успела рассказать о всех, с кем она спала. Мне запомнилось как Португалец трахнул ее на квартире своего друга. Потом он сам мне обо этом рассказывал. Их рассказы были абсолютно не похожи.
Катя лежала в сапогах на кровати, чуть запрокинув голову, придавленная моим боком и самолюбием. Черты лица уже не казались мне божественными: мордочка круглая, нижние зубы неровные, губы бесцветные, подбородок тяжелый. Остались только глаза и кожа.
– Димочка! Я тебя умоляю! Я тебя умоляю! Отпусти меня, ныла Шкатулка.
Мне и самому уже не в кайф. Музыки нет – не могу я без музыки. Настроение не в дугу – с таким настроением только на поминки. А главное – не выспался я, спать хочу жутко и вставать завтра, как всегда – какой уж тут секс! Потом как-нибудь трахну.
– Дима, поздно уже, проводи меня, пожалуйста.
Она была подавлена и растеряна.
Я спустился с ней по кольцу до Самотеки и стал ловить такси. Засыпаю прямо на ходу. Хорошо, что она хоть живет рядом.
???
28-го февраля. Последний день зимы.
В этот день Забор должен был отмечать свой день рождения. Хлопотать он начал за несколько дней и первое, что сделал, -это попросил меня договориться о месте чествования -гостинице "Космос".
Я не знал, как Света из Бюро пропусков отнесется к проведенной у меня ночи, после того, как проспится, поэтому, на всякий случай, перестал появляться в гостинице. Прошло три недели, и я решил, что этого достаточно. Вооружившись пятью гвоздиками, я пришел в "Космос" и обнаружил, что опасения были напрасны, – Света обрадовалась моему появлению (или гвоздикам) и выписала пропуск на шесть человек.
...Забегая немного вперед, Последнее, что сказала в этот день Катя, было: "Дима! Ты должен обязательно описать сегодняшний вечер. Обязательно!" Я согласился, но обещание отложил на неопределенное будущее, написав только в качестве маленького вступления нижеследующее:
Я никогда еще не писал по заказу. В голове все время вертится фраза "кто платит, тот и заказывает". Заказывает Катя, она мой работодатель. Правда, не платит. Я полагаю, внесение коммерческой нотки в этот литературный суррогат значительно повысило бы его качество. Я мог бы, конечно, выразить протест против несправедливого обращения заказчика с наемной силой – то бишь, со мной. Или устроить забастовку и демонстрацию. Но я не делаю этого. Просто знаю, что все протесты, забастовки и демонстрации, как, впрочем, и людные другие проявления возмущения, отправятся в форме цилиндра в не столь отдаленное место вслед за знаменитой иронией.
Я бы сам описал этот необычный вечер, если Ры его окончание имело для меня хоты какое-то отношение к сеансу. В конечном счете ведь именно секс в гораздо большей степени, чем все остальное, побуждает меня к действию. Я уже писал, как я понимаю и люблю доброго доктора из Вены...
Прошло четыре месяца, и теперь я могу продолжить.
Я не стал заходить за ней в институт, потому что иначе она затаскала бы меня по своим чертовым магазинам. Если Катя идет к маршрутке у м. Новослободской – это к Марьинскому мосторгу, если к троллейбусу – это к парикмахерской на маникюр, если к трамваю – это домой, если пешком – это к хорошему настроению.
Я не знаю, какая она в постели, но в магазинах она, как рыба в воде: ткани, кремы, шампуни, очереди, лосьоны, ковры, толпища, светильники, паласы, фарфор, БВЛ.
Заехал после работы домой, побрился, помылся (один мой приятель всегда в этом слове между буквами "о" и "м" вставлял в скобках букву "д"; обул (вы думаете белые тапки? – нет! новые, купленные по Шкатулкиному наущению, немецкие туфли на липучках, натянул сутюженные вельветовые джинсы, что выше – не помню, и поехал к Кате.
Позвонил из автомата напротив дома (я всегда звонил ей перед приходом; без звонка являлся лишь дважды, после десятидневных перерывов – 10-го января и 10-го апреля), и – о, чудо! Катя дома. Не убежала, не исчезла, не кинула, и, действительно, собирается пойти со мной на день рождения, – воистину кто-то большой в лесу сдох!
Катька, как ненормальная, бегала по квартире – здоровая, энергии хоть отбавляй, а девать некуда, – успевая играть в быстром темпе "Элизе", показывать мне свои новые сюрреалистические картинки – шедевры заживо гибнущей Нади Рушевой, подбирать коэффициенты в окислительно-восстановительных реакциях и постоять на голове. Что характерно, последнее, – в прямом смысле слова.
Вы, вообще, можете себе представить?! Красавица и умница, танцует и рисует, вяжет и играет, химичит и поет! Воспитание безукоризненное, будущее – блестящее! Не влюбиться в такую девушку может только циничное, холодное, бездушное, тупорылое животное!
– Быстрей Катя, мы уже опоздали!
– Успеем. Не подгоняй меня, а то вообще не пойду.
Опаздываем на полчаса.
В такси Шкатулка сказала, что хотела на выходные слетать с мамой в Тбилиси, но, по простоте душевной, вместо того, чтобы "закосить", попросила субботу за свой счет – и пролетела.
Подъезжаем к "Космосу".
Стоит жена именинника, две подруги жены именинника, именинника нет.
– А где Забор?
– Поехал домой за паспортом.
– Зачем?
– За паспортом.
– Да зачем он ему, черт его дери?
– В гостиницу не пускают без паспорта.
Пока мы ждали Забора, я таскал за собою по "Космосу", как по музею, девиц, и, кажется, один с четырьмя выглядел неплохо. Потом мне это надоело, и я решил всех четырех куда-нибудь сбагрить. Мне показалось, что валютный бар, в случае отсутствия валюты, вполне можно использовать, как зал ожидания. Я отвел туда девиц, прикидывая, успеют ли их забрать до приезда Забора.
Не успели. А жаль. Ну, ничего, в другой раз заберут, – нечего шляться по режимным гостиницам.
Приехал Забор, злой, как собака. Я представляю, в день рождения смотаться из "Космоса" на тачке в Медведково и обратно, взять чертов паспорт и, приехав, увидеть, что он ему нужен, как зайцу профсоюз. Сам виноват, не будет пороть горячку, надо было нас дожидаться, Если я сказал, что приду, значит, приду. Мы с Катькой сунули ему трехтомник Шишкова "Емельян Пугачев", и он успокоился.
Катька была ужасно красивая, на нее заглядывались все мужики. Ну вот, каждый обязательно должен вперить свой похотливый взгляд. Скоты! Я попробовал ее подколоть несколько раз, но она вся ушла в себя, и мои колкости облетали ее, как огненные флюиды.
Слава шведам, если только это они придумали шведский стол! Завтрак стоит 1 р. 2б коп., обед – 4,50, ужин – 3,90.
Гости накинулись на еду, как какие-нибудь троглодиты. Какая уж тут к чертям воспитанность! Плевать, уплачено.
– Забор, – начал я, подняв фужер с шампанским, – ты заметил, что та система ценностей, которую мы себе создали за последние годы, стала давать сбои. В ней явно что-то разладилось. Методы, которые мы применяем для осуществления задуманного, уже не проходят. Мы перестали видеть дальше собственного носа. Наш консерватизм погубил нас, мы безнадежно отстали.
Я уже забыл об имениннике, когда в пылу демагогии стал использовать праздничный стол в ресторане "Калинка" как трибуну для выражения своих политических взглядов.
Я уже забыл об имениннике, когда в пылу демагогии стал использовать праздничный стол в ресторане "Калинка" как трибуну для выражения своих политических взглядов.
– ...но мы выкрутимся. Я верю, Забор, в нашу рациональность и наш прагматизм. Я желаю тебе побыстрее преодолеть тот замкнутый круг, в котором мы волею судеб все оказались.
Эта оптимистическая концовка напомнила мне приход долгожданного подкрепления в финальной сцене спектакля, когда все участники драмы уже перебиты.
К этому времени приглашенные выпили принесенную, естественно, с собой, водку и купленное (ладно уж) в баре шампанское. Стали просить еще.
Шкатулка, съев штук пять желе, начала доказывать Забору, что звери в цирке – звери, а не переодетые в шкуру люди. В возникшем споре большинство присутствующих, наплевав на юбиляра, приняло сторону Кати. Решив реабилитироваться, Забор притащил на стол вазу с кукурузными хлопьями человек на сорок. Слово взяла Юля большеглазая подружка Заборовской жены. Я отметил, что у нее чувственный рот и положил на нее глаз. Юля стала рассказывать, как один ее знакомый приглашал домой девочек, обещая показать им говорящего то ли попугая, то ли крокодила -я уже точно не помню. Помню, мне показалось, что про крокодила в ванной я уже где-то слышал.
Когда гости обожрались до такой степени, что стали стряхивать пепел в чужие тарелки, я понял, что надо вставать. Не знаю, выполнила ли в этот день план "Калинка", но мы сделали все возможное, чтобы нет. Что-то сегодня должно было произойти.
Я взял Забора и пошел с ним в "Орбиту" заказывать коктейли. В бар мы прошли уже порядочно окосевшие, сели в самом центре, и к нам, как тьфу ты, черт, чуть не написал "как мухи на говно", – стали слетаться иностранцы.
Ну, не к нам, а к нашим бабам, но это неважно. "Два мужика с четырьмя бабами – куда им столько?" – наверно, решили гости Союза.
Слева и справа подсели какие-то то ли арабы, то ли французы и стали угощать шампанским. С этого момента я уже плохо соображал, потому что стал с ними говорить по-английски. Музыка гремела на весь бар, и я постукивал ногой в такт челентановской "Сюзанне". То ли французы, то ли арабы не знали ни слова по-русски, но были коммуникабельны, как народовольцы.
– Девочки хотят Champaign, – говорю.
– И айсу побольше, -добавила Катя.
Я выпил коктейль и налил шампанское. Один франко-араб уже усадил Лену на колени, обещая что-то привезти ей из Марселя. По-моему, он был летчик. Или говорил, что летчик. Второй арабофранцуз почему-то по-русски спросил у Юли во время танца, коренная ли она москвичка. Потом он подсел ко мне и долил еще шампанского.
Он был настоящий друг, этот франкофон, и по-русски говорил, как бог, но глаза у него все равно были хитрые. Я уже не удивился бы, если сам заговорил по-арабски.
– А ты был в "Буревестнике"? – спросил меня хитрый араб.
– Да, да! Был я в "Буревестнике"! – воскликнул я, вспомнив всех знакомых арабов, латинов и негров вместе взятых. – Я сто раз был в "Буревестнике"!
– А может ты знал Саида?
– Саида? Конечно знал! Он был моим молочным братом.
– А что с ним сейчас?
– Убили, убили Саида. Под Саброй и Шатилой убили.
– Не может быть?
– Может! Подожди, я расскажу тебе про Саида. Дай мне потанцевать с любимой девушкой!
Я уже не боялся танцевать с Катей, хотя она занималась хореографией всю жизнь, а я имел такое же отношение к танцам, как зять египетского фараона к Бородинской битве. Я танцевал с ней первый раз в жизни. Это был наш первый танец, и я чуть не рехнулся от счастья. Я готов был облобызать весь свет и даже больше. Ансамбль пел Yesterday лучше, чем Beatles! Я был так счастлив, как никогда в жизни. О, Боже! Я хотел, чтобы танец никогда не кончался. Я поцеловал Катю в ухо.
– Катя, Катя! Я люблю тебя! Шкатулка улыбалась, чуть опустив краешки губ. Я уже был совершенно пьян.
Вместо хитрого араба появился другой – интеллигентный, в очках -аспирант. Он сразу заверил меня в своей преданности до гробовой доски:
– Друг моего друга – мой друг! – провозгласил подвыпивший аспирант. А это кто – твоя подруга?
– Чужая, -говорю.
– Разве она не хочет на тебе жениться?
– Не хочет, получше ищет.
– Если она не будет на тебе жениться, я ее убью!
– Спасибо!
– Не за что. Это для меня сплошной пустяк! -араб прекрасно говорил по-русски. -Кстати, если ты учился в МХТИ, ты обязательно должен был знать Хамида.
Я допил шампанское и услышал над ухом голос Пугачевой: "Знаю, милый, знаю, что с тобой!" Я вскочил, как ужаленный. Но не тут-то было. Катя уже кружилась со стройным, одетым во все черное французом. Я обалдел!
Слева лепетал араб о Махмудах, Саидах и Рашидах. Все поплыло. Я проклинал Паулса и Резника, которые пишут такие длинные песни. "Сколько раз спасала я тебя!" Никогда в жизни я еще не испытывал такой ревности. В тот момент я ненавидел всю Францию во главе с Франсуа Миттераном. Я не мог встать, потому что все вертелось перед глазами в какой-то дикой пляске: Юля, на которую я положил глаз, Лена, падкая на иностранцев, Катя с молодым, стройным западноевропейцем, Забор, раскручивающий гостей Страны Советов, его жена в виде омута с чертями, проститутки, комитетчики, конторщики, разносчики, фарцовщики, валютчики, поручики.
– Знаю! – заорал я интеллигентному арабу прямо в очки. Знаю я Хамида, Халеда, Мустафу, и Ибрагима я тоже знаю! Знаю я полковника Каддафи, а с Гамалем Абделем Насером я вместе посещал кружок по вышиванию. Я знал всех арабов, учащихся в совке за последние пятьдесят лет! Идиот! Ты видишь, у меня бабу увели!
– Не расстраивайся, дорогой! Ты же должен знать, если она не будет твоя жена, я ее прирежу.
На этот раз его речь показалась мне не лишенной смысла.
– Режь.
Европеец доводит Шкатулку до кресла – галантный, скотина.
– Француз? -спрашиваю.
– Итальянец!
Ну точно, итальянец. Типичный террорист из "Красных бригад". Мало того, что они, подонки, пристрелили Альдо Моро, так еще этот скот танцует с моей девушкой! Оказывается, он уже битый час за нами наблюдает, и зовут его, подлеца, Ренато. Я счел уместным заметить Кате, что если она с ним еще раз потанцует, я им обоим отверну головы. Тогда террорист принес еще шампанского, и мы приняли его в нашу дружную русско-французско-арабо-еврейскую семью. В конце концов мы напились до такой степени, что вопрос о том, когда нас заберут, стал всего лишь вопросом времени. Лена взасос целовалась с арабским летчиком компании "Эйр-Франс", хитрый алжирец все еще выяснял у Юли ее место рождения, а Катя орала на весь бар:
– Не суй мне "Яву"! Давай "Данхилл"!
Нас было уже человек пятьдесят, и все были в пополаме, орали, смеялись и плевали кто куда.
– Как Ваше имя, девушка?
– Юлия.
Юлия – это Джулия. Джулия -почти что Джульетта. Где Джульетта, там Ромео.
– Ромео! – Заорал мне Забор на весь "Космос", Номерки давай, скотина, сейчас заберут!
– Спокойно, Забор, дай допить! Кстати, меня зовут Антуан.
– Антуан ты или Ромео, мне наплевать. А номерочки давай сюда!
Мы выползли из бара и стали одеваться. Хитрый араб отвел меня в сторону и спросил, как бы он мог со мной встретиться. Я дал ему Хановский телефон. Ренато, прощаясь с Забором, так поцеловал его, что тот сразу же решил ему отдаться. Мало того, что итальянец был красным бригадистом, так он еще оказался голубым педерастом.
Мы вышли на улицу и от холода стали трезветь. Так просто эта попойка не могла закончиться. Кого-то обязательно должны были забрать. И точно. Забрали Лену. Вместе с Ренато. Мы уже подошли почти к стоянке такси, когда итальянец настиг нас. Он в два счета объяснился с Леной и повел ее назад в гостиницу. Я понял, что для любви с первого взгляда языковых барьеров не существует.
– Стой дура! Заберут ведь! Ты же комсомолка! – кричали мы ей вслед. Лена дернулась, обернулась, в ее взгляде было "последнее прости". Она взяла Ренато под руку и быстро зашагала в сторону гостиницы. В общем, комсомол комсомолом, а итальянцы на дороге не валяются. Тем более, двустволки. Прощай, Лена!..
???
1 марта. Пятница. К концу недели я был вконец измотан, но пятница всегда оказывалась самым тяжелым днем.
Меня, как пружину, растягивали от Москвы до Электроуглей, и я всеми силами рвался назад в Москву. Сколько я не скрывал, на работе все знали об этой моей слабости. И самым страшным наказанием была для меня ссылка куда-нибудь подальше от Новослободской. Но я должен был быть любыми путями в институте без пятнадцати четыре, чтобы "случайно" встретиться с Катей. Но в эту пятницу я так и не смог сорваться и проторчал до шести часов в Кучино, организуя вывоз диапсида.
2 марта. Суббота. Я постарался выспаться. Я хотел заставить себя поспать подольше. Вы же должны понимать, что значит суббота для скромного советского инженера с пятидневной рабочей неделей. Сначала я, как обычно, не мог заснуть в предвкушении намеченной встречи с Катей, а потом, конечно, не мог встать. Мы должны были утром пойти в театр, и меня опять охватила предвстречная лихорадка.
Что одеть? – Одеть нечего.
Цветы купить? – Денег нет.
Платок носовой не забудь. – Нет платка.
Побриться? – Побриться. Тупым лезвием.
Прибежал в институт, весь в мыле. Словил Катьку у дверей кафедры и сунул ей какой-то фрукт.
– Дима, а я не могу так рано уйти. Еще только полдвенадцатого, а у меня рабочий день до четырех.
"Спокойно, – сказал я себе, – иначе сдохнешь". "Сгорю ли я в горниле страсти иль закалят меня напасти?"
Через несколько минут Катя продефилировала мимо своей стервозной начальницы с видом большевиков, покидающих меньшевистскую конференцию. В такси я собрался с духом и осторожно намекнул, что, "быть может, вечер тоже проведем вместе", мол, "все-таки суббота, день нерабочий". Но Катя недвусмысленным жестом полностью разрушила мою надежду -"нет".
Подъехали к "Современнику". Хан с женой опоздал, как всегда, а спектакль ничего. Мне понравился. Какая-нибудь провинциальная газетка написала бы, что он обличает ханжество и алкоголизм. В общем, спектакль про провинцию. Он так и называется: "Провинциальные анекдоты". Да, ладно, черт с ним со спектаклем. Хотите – посмотрите сами. В театре встретили двух близняшек Раю Куропову и Лилю Зак. Я их люблю обеих. Но они какие-то невезучие. Хуже, чем я. Если мужику не везет – это полбеды. Но если бабе – это конец. Личной жизни. (Через два дня одна из них позвонила мне и сказала, что я, как всегда, выбрал себе самую красивую. Я покусывал телефонную трубку и не спорил!..
продолжение не следует
Май-июль 1985 г. Москва. ? Московский технологический институт ? Хусепе де Рибера. "Святая Инесса". ? Задушил. ? В позе стула стоишь у стенки, через пять минут начинаешь трястись. ? Ползая по плацу, образуя схему Московского метрополитена. ? Бромистый калий ? Глисты (см. Медицинскую энциклопедию 1973 г.) ? Общевойсковой батальон химической защиты
Антон Баргель.
Диалоги с тенью
Тихо, сейчас раздастся шорох, и в комнату войдет вчерашнее ожидание.
Моя смерть может быть выражена в двух цветах – красном и мертвом... -==ДИАЛОГИ С ТЕНЬЮ==
"Назвать тирана тираном всегда было опасно.
Но сегодня не менее опасно назвать раба рабом."
Акутагава Рюноскэ
+++Пробуждение.+++
Утром, когда мелкий дождик назойливо барабанил по подоконнику и просился войти, он встал, потянулся и огляделся – он посмотрел на стены, на пол и, в последнюю очередь, на потолок. Утро было пасмурное, и тень его на полу была, мягко говоря, бледноватой, а если честно – едва заметной. Он покачал головой, задернул шторы и зажег настольную лампу, направленную параллельно полу. Повернувшись спиной к ее свету, он взглянул на свою тень на противоположной стенке, достаточно четкую, для восприятия, и слегка склонив голову, произнес:
– Здравствуй, Хозяин.
– Здравствуй, Раб, – прозвучал ответ...
Сегодня Бес моего приятия открыл глаза, и сказал мне LЗДРАВСТВУЙ!!!?...
Когда-то, много лет тому назад, он проснулся утром... должен заметить, был ясный солнечный день... проснулся, встал в солнечный луч, и, обернувшись, не увидел своей тени. Это был самый страшный сон в его жизни, и в тот день он получил свое имя – Раб.
Каждое утро его начинается словами:
– Здравствуй, Хозяин.
– Здравствуй, Раб...
Когда Рабу хочется пить – он пьет, когда хочется есть – он ест, когда хочется спать – спит. Хозяину же никогда ничего не нужно, он не имеет желаний, и именно поэтому он Хозяин, хотя по сути – всего лишь тень Раба.
Но разве в жизни общества что-то иначе?
+++Урок 1.+++
Самым пугающим моментом, является необратимость наших поступков – мудрецы на востоке говорят, что сказанное слово уже живет отдельно от тебя. Но они забывают, что самое страшное – твои мысли – они тоже независимы, но при этом они живут в тебе, и неспешно пережевывают твою чувствительность.
– Скажи, Хозяин, неужели вся та мразь, которая периодически рождается в нашем сознании, остается с нами навсегда?
– Но ведь и все то прекрасное тоже.
– Тогда, значит, все в порядке – прекрасное излечит боль, причиненную грязью!
– Или наоборот.
+++Урок 2.+++
Если в глубине тебя живет чувство, которое не может быть передано посредством достижений коммуникативного искусства, то ты обречен стать жертвой собственной некоммуникабельности.
О Шутовстве.
Наивысшее искусство бытия, заключается в бытии Шута, ибо все его поступки отрешены от него в своей смехотворности. И так же мудрость его – живет свое жизнью, и только так проникает в сердца. Никто не видит черноты и боли, таящейся в душе веселящегося Шута, и потому истина в его устах звучит Истиной, без примеси личностного отношения.
– Ты рекомендуешь мне стать Шутом? – спрашивает Раб.
– Нет, ты все равно не сумеешь спрятать радость одержанных побед, а это куда труднее чем укрывать боль поражения.
Мое отношение к существованию является крайне метафоричным: утреннее пробуждение – есть ничто иное, как регулярное умирание, и смена времени суток, заставляет принять окружающую действительность как звук коротких гудков в телефонной трубке бесполезность ожидания.
– Вся твоя беда – отсутствие простоты – чем проще твои слова, тем мудрее речи.
+++Урок 3.+++
Если в твоем доме горит свет, это еще не означает, что ты дома. То же самое можно сказать об обратном – внутренняя пустота не подразумевает отсутствия тебя в ней, и только легкий ветерок, тревожащий занавеси самого сокровенного Я, пробуждает в тебе чувство собственной ограниченности. В безграничном пространстве твоего внутреннего мира.
О Свободе
Свобода – самое эфемерное из наших состояний. Почему-то мы ощущаем ее именно в тот миг, когда вот-вот должны потерять, а когда она приходит к нам во всей своей полноте, мы прячемся в темную комнатку нашего страха, и напряженно ждем за неплотно прикрытой дверью, когда же...
– Расслабься, Раб. Я не собираюсь дать тебе свободу; не нужно пугаться шороха мыслей в твоей голове.
– Но, Хозяин!...
– Оставь. Не смеши меня своими заверениями в независимости, ибо я-то знаю какова цена ее. Я – являющийся лишь придатком тебя, возникающий лишь по капризу обстоятельств, в тысячу раз свободней тебя, имеющего возможность поступать всюду по собственному желанию. Наша привязанность – вот главный бич нашего рабства. Не я привязан к тебе, ибо для ощущения полноты существования ты мне и на ... не нужен, но Я для Тебя являюсь непременным атрибутом бытия.
– Но мы не можем рассматривать несвободу только таким образом, Ведь есть еще сотни факторов, влияющих на гамму наших ощущений!
– Ты имеешь в виду те жалкие страхи и мыслишки, скребущиеся под ковром твоей закомплексованности? Не смеши меня, – Хозяин почесал голову, и Раб вслед за ним поднял руку. – Хотя, в сущности, ты прав. В своей Несвободе, Страхе и Беспомощности ты цепляешься за любое оправдание своей вторичности, будь то чувство долга или физическое недомогание. Самый страшный враг живет в твоей голове – он посадил за решетку запретов твою сущность и теперь для тебя есть лишь один путь спасения...
– ???
– Сойти с ума!!!
Прогулка
Солнце светит в спину – Следуй за мной, Раб.
Солнце светит в глаза – Иди впереди меня, Раб.
Солнце светит сбоку – Давай пройдемся, побеседуем...
И еще раз о свободе
– Скажи, Хозяин, есть ли свобода в любви?
– Конечно есть, только в любви неразделенной, когда ты свободен в воображении своего одиночества.
О ней (свободе) родимой
Самым страшным разрушителем свободы является Благодарность. Как самое чистое чувство, оно заставляет нас отказаться от всего, что противоречит ее требованиям, и самое страшное заключается в том, что мы с радостью принимаем на себя муки самоуничижения во славу Добродетели. Это ли не высший обман? И это ли не высшее благородство? Или всего лишь глупая Гордыня???
Если ты пытаешься сознательно расслабится, в голову к тебе приходят странные мысли:
Ты – награда за нежность, ты – награда за ласку, ты – дар участия Боль. Сегодня я создаю храм в своей беспомощности. Здравствуй, чувственность рук, лишенных кожи. Теперь ты можешь предложить Ее вниманию непередаваемую полноту ощущений лишь с тем, чтобы раскрыться в неполноценности, неспособности изменить движение собственных конечностей по карте Ее тела. Твоя беспомощность Боль твоего легкомыслия, и пусть окунется она в кровавую пену твоих прикосновений, ничтожность события сотрет из памяти эти жесты, и возвращение осязания станет наградой теплому миру твоих ассоциаций. Цена твоя – Забвение.
АПОФЕОЗ – мнимое, но очень красивое завершение драмы, разыгрываемой на подмостках беспокойных душ. Мнимость его заключается чистоте самообмана, которым мы утешаем изголодавшуюся по наивной простоте душонку, что прячется в мучимом комплексом неполноценности мозге. Мнимость заключается в изнеженном жесте стремления к законченности форм Вселенной, которая по определению БЕСконечна, и Бес, живущий в ее конечности, требует, чтобы нить рвалась постепенно, отделяя волокна одно от другого, в строгой очередности случая.
