Текст книги "Литконкурс 'Тенета-98' (сборник рассказов)"

Автор книги: Автор Неизвестен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 74 страниц)

Облокачиваюсь спиной на стену. Холодная. Поворачиваюсь. Это не стена, а окно. За ним дождь. Смотрю вниз. Там люди. Как муравьи, но ленивые и с зонтиками. Огни в коммерческих ларьках. Белые шапки цветов. И в такую погоду!.. Люди суетятся, ходят далеко внизу, копошатся. Пытаюсь понять их возню. И курю. Курю. Курю. И моросит дождь. Свет на шершавом асфальте. Сейчас бы раздавить их всех ногой. Всех. И не будет возни. Будет покой. И я смогу думать. О них. Но только пусть они не суетятся. Пусть полежат. Отдохнуть. За них буду думать я. И курить, курить, курить.

– Экш! Ты что тут делаешь? – за спиной.

Оборачиваюсь. Это Мила. Опять она.

– Смотрю в окно.

– Зачем?

– Почему ты не спрашиваешь, зачем я дышу?

– Не понимаю... О чем ты?

Смотрю ей в глаза. Да, действительно. Она не понимает. И не поймет. Может быть, это и хорошо. Будет вот так смотреть и не понимать.

– Мил, ты можешь полюбить газовую плиту?

Я буду считать до пяти, потом она ответит.

– Не знаю. Не пробовала.

Она приняла правила игры.

Значит любовь плиты тебе равнодушна?.. Ей грустно и хочется плакать от этого.

Я подхожу к плите и открываю духовку. На противне сгоревшие куриные окорочка. Я отламываю себе кусочек и запихиваю его в рот. Соленая корочка скрипит на зубах.

– Так мило, – ее лицо улыбается. Святая простота.

– Так больно, – отвечаю я. – Ей больно.

За окном скребется дождь.

Дым костра съел листву плотным облаком грез .

За окном. за окном. За окном. За окном. За окном.

Я отламывая себе еще кусочек курицы.

Мила молчит. И смотрит на меня. Она готова слушать. Хорошо, говорю я себе и начинаю лепить образы в голове. В начале я делаю это нескладно, слова нелепы. Они льются с моего языка и я жонглирую ими не совсем умело, так, что иногда роняю их на пол. И не могу поднять, боясь рассыпать остальные. Так было всегда. Но хмель как замазка уничтожает все изъяны моей речи. И вот я уже поэт (или прозаик – не важно). Главное – меня слушают, а я наслаждаюсь этим. И пусть ерунда все, что я говорю, пусть все это бред, который выветрится с утренним похмельем, но говорю то я от души. Пусть и неловко, как настоящий мастер, но на пределе чувств.

– Красота умирает. Остается грусть. В нее можно играть, но ...

– Вы тут! – дверь приоткрыта, в щель просовывается голова Мити. Глаза совсем маленькие и блестят, как кусочки слюды. На них можно поскользнуться и упасть. Я отвожу свой взгляд. И молчу. Мне лучше молчать.

Митя смотрит больше на Милу, чем на меня и тоже молчит.

Лучше опустить глаза.

– Ну ладно, – Митя уплывает в коридор, закрывая дверь. Я никогда не мог его понять. Наверное, это правильно, ведь понять -значит упростить.

Мила смотрит на меня просяще. Еще слов. Но я вижу, что она устала. Устал и я. Надо отдохнуть. Голова как чугунный котел с шариками. Они перекатываются там, трутся боками и высекают звуки: хрум-хрум-хрум... Когда пьян – нет ничего лучше, чем выпить. Я хватаю ее за руку и тащу в комнату, где слышна музыка.

Там мало света. Так мало, что его надо хватать руками и притягивать к себе. Я промахнулся и не поймал его. Однако поймал в свои объятия Милу. Музыка из магнитофона нежна и знакома. Пары танцующих качаются, как яхты при легком призе. Я прижимаюсь к Миле и отдаюсь движению волны. Волосы бьются в глаза и нос. Запах духов и парного молока. Теплое дыхание в шею.

Слишком много всего, чтобы быть правдой.

Я отталкиваю ее и включаю свет в комнате.

– Ну что?! Мы пьем или едем?!

В начале в лицах недоумение. Затем злость. Я нарушил привычный ритм. Прервал спокойное движение. Должен быть наказан... Но зеленый змий побеждает. Несколько рук тянуться к бутылкам.

Булькает жидкость в бокалах. Звук не приятен, как и вкус вина. Но это только в первый момент. Потом оно проскользнет по пищеводу в желудок и заснет на время, умасленное бутербродом с ветчиной.

– За то, чтобы лето не кончалось, – охрипшим голосом прокричал Митя. Я опять вижу его глаза. Обида утонула в хмельном угаре.

– Чтоб оно за нами мчалось, – подхватываю я.

Все пьют. Может быть не все. На мелки пролили воду из кувшина. Теперь это акварель.

– В общем, за тех, кто в этих беляшах –, резюмирует Андрюша, откусывая от пирожка с мясной начинкой.

Я смеюсь, чуть ли не до тошноты. Временами мой смех переходит на фальцет, и тогда я тогда я больше визжу, как поросенок. Это продолжается вечность. Пусть даже если она длинной в двадцать секунд.

– Танцуют все, – заплетающимся языком изрекает Вовик и нажимает клавишу "PLAY".

Танцуют все. Это tribe dance. Жесткий, бешеный ритм беспредела. 150 ударов в минуту. Двойной человеческий пульс. Жизнь в ускоренном ритме. Свет лампы дает тени на тюлевой занавеске окна. Пляшущие человечки. Кто-то смотрит бесплатный спектакль в доме напротив.

Пол дрожит под ногами. И только прерывистый ритм электронных ударных... Если на Земле еще осталась жизнь, то она в этой квартире.

Много вина.

Когда жизни надоело беситься, накатила ночь.

Спальных мест только два. Нас пять раз по столько. Я лег у окна и тут же заснул. Мне приснился ... мне приснилась зима. Я сижу на балконе в шерстяных кальсонах и белой майке. Грызу черствую горбушку. Посасываю ее пригорелый бок. Во рту горько. И сладко. Немного холодно и на язык падает снег. Крупный, как кукурузные хлопья. Таит и кипит. Пар трется о спину. Эй, пивная, еще парочку ! В ответ смех. Легкий и свежий, как утренняя роса. И обидно знакомый.

– Слушай, ну а Экш? Кто он? – шепот.

– Гомо.

– Нет.

– Зоо.

– Тоже нет. Не подходит.

– Моно.

В ответ знакомый смех.

– Точно! Моно! Всегда один и независим... Посмотри на него. Даже когда спит. Серьезный... Смотри! Такое впечатление, что обнимает себя руками.

– Ага.

Опять тишина. Только внизу, во дворе лает собака.

– Что-то есть хочется...

– Консервированной пингвинятины.

– Чего? Не слышу.

– Я говорю – тушку минтая бы сейчас.

– Кого? Тушку мента?

Смех. Дуэтом. Это Мила и Андрюша.

Я опять забываюсь. Ухожу в сон. Улетаю сквозняком в форточку окна. Там пыль и ужасная сырость. Болтаюсь в взвешенной грязи пока хватает сил. Хочется всплыть и набрать полные легкие чистого воздуха. Отталкиваюсь ногами и возвращаюсь в ночь. У окна.

– Мил.

– Что?

– Хочешь я тебе живот сделаю?

– Как сделаешь?

Пауза. Темнота краснеет от стыда. Маленькие иголочки тыкаются: "как? как? как?"

– Ну как все...

– Нет, Андрюша. Спасибо.

Теперь полная тишина. Разговор иссяк. Песочные часы остановились. Их не кому перевернуть.

Я ложусь на другой бок и пробую заснуть. Меня тошнит. Кто-то недовольно урчит в животе. Голова. Болит. Мозг застыл, затвердел. Можно постучать по нему карандашом.

Все равно пытаюсь заснуть. Мочевой пузырь с баскетбольный мяч.

Встаю и иду в туалет. Нет сил стоять перед унитазом. Сажусь на него. Тут же забываюсь.

Акварель подсохла на кисточке. Окунаю ее в воду. Беру зеленый и рисую степь. Рука дрожит неровным горизонтом. Степь без конца. Не единого дерева. Только трава. Хочется выть от тоски. Лошадь подо мной задремала. Но! Я бью ее шпорами в бока.

Унитаз звякнул, но как-то глухо. Только в пятки ударила боль. Встаю, застегиваю ширинку. От резкого подъема темнеет в глазах. Опираюсь на стену; жду, когда из глаз уйдет коричневая мгла.

Только теперь чувствую, что меня тошнит. Значит отравился спиртным. Хорошо, что спит Мила, а то бы сказала: "Ну вот, опять!"

Выхожу из туалета; меняю его на ванную комнату. Свет не включаю. Это не нужно. Главное – здесь я и моя боль.

Надо освободить желудок. Два пальца в рот... Твикс... Или как там говорит Андрюша... у тебя полный рот и нос кислого "АлыБашлы".

Помогло... Ныряю с семиметровой вышки. За мной ныряет Ниагара. Вода гудит в ушах. Пульс лихорадит за сто. Бум... Давление -камень на груди ... и тяга ... тянут за голову и ноги. В разные стороны. Желудок судорожно дергается в спазмах. Еще. И ЕЩЕ...

Свобода! Глотаю воздух воспаленными губами. Утираю сопли. Умываюсь. Холодная вода успокаивает и растворяет слезы. Делаю несколько быстрых глотков. Теперь в желудке есть новый заряд. Для очистки.

Прыжок повторяю снова и снова.

Наверное, прошел час. Может быть два. Трудно думать. Устал до смерти. Чуть живой. Выхожу из ванной и иду спать. Но застываю перед входом в комнату. Глаза давно привыкли к темноте и это не обман зрения. Мила спит. Андрюша спит... И только его рука вяло копошится под одеялом в области тела спящей королевы смеха. Она спит... Но она согласна, чтобы ее трогали!

Пошло! Почему-то пошло!

Я просто стою и смотрю. Меня не замечают. А я смотрю. Весь разбитый. Помятый в неравном поединке со своим здоровьем. Контуженный и больной. Но с эрегирующим членом.

Я не животное. Я просто человек.

Долго падаю в никуда. Сон, как отвар из ромашки.

Утро. Я лежу на диване, вымотанный, как грузчик после бессонной ночи.

Андрюша сидит за столом. Рядом полная рюмка. С усмешкой смотрит на меня.

– Ну как, Экш? Здоровье не хочешь поправить?

– Да пошел ты!

– Ну как хочешь. А я выпью. А то во рту сто пятьдесят мышей насрали.

Выпивает и морщится. Хорошее лекарство всегда горькое. Хватает ломтик сыра и кидает его в рот.

– Ну вот, гораздо лучше. Экш! Что ты такой, как сама смерть? Скрюченный стручок. Ты чо? Правда выпить не хочешь?

– Слушай, Андрюша, отстань ты от меня. Без тебя тошно.

Входит Мила и Катенька.

– Смотри на него, – обращается к ним Андрюша. – Пить не хочет. У самого на лбу пацифик, пить не хочет.

– Какой пацифик? – удивленная Катя.

– Да глянь на его лоб!

Все смотрят. Потом начинают смеяться. Один за другим. Потом все вместе.

Я смотрю на них, как на идиотов и не могу понять, почему они смеются. Что такое они увидели? Встаю и еду к зеркалу в прихожей. Разглядываю свой лоб. Ухмыляюсь. Затем смеюсь. Ржу. Давлюсь от смеха.

– Ну ты гад, Андрюха! Ну ты скотина!

От давления на моем лбу вздулась вена. Ветвящееся как река с притоками на географической карте. Как куриная лапка. Похожая на знак пацифистов.

Сложившись от хохота в двое едва-едва добираюсь до кровати и плюхаюсь на нее. Смех рвется через губы. Даже больно. Кровь стучит в висках. Наконец смех начинает утихать. И ни какой обиды. У меня на него. Он рожден, чтобы подкалывать людей, но так, чтобы ни кто не ушел обиженным...

Хочется курить. Залезаю в карман брюк. Достаю пачку. Пуста. Ни хрена. Вот в падлу!

– Андрюш! У тебя курить есть?

– Опух что ли? Я весь вечер у тебя стрелял.

– Митька где?

– Жрет, анафема, на кухне. Весь салат, что остался с вечера сожрал. И корытце с окороками.

– Ну в этом то я ему еще вчера подмогнул.

– С них и блевал...

– С чего ты взял, что я блевал?

– Да ладно, Экш! Я аж проснулся, когда ты в ванной ежиков пугал.

Ну гад! А мне то как стыдно. Стыдно. Хоть под стол лезь.

Входит Митя. Слава богу! Можно выйти из положения.

– Мить, дай сигаретку.

– Киски съели.

– Что?

– Нет, говорю.

– Что?! Вообще нет?

– И вообще и в частности.

– Вот, блин! Что делать то будем?

– Ты что? Первый день как родился? – усмехнулся Андрюша. – Для таких случаев и строят лестничные площадки. Пойдем, Митя. Бычар пошукаем.

Я не очень понял о чем он. Но промолчал, чтобы не быть в дураках. К тому же в голове завывает, как метель в вьюжную ночь.

– Иди один, – нехотя отозвался Митя.

– Ты чего? Курить не хочешь?

– Хочу.

– Ну тогда пойдем.

Идут к входной двери. Одевают ботинки на носки с грязными пятками от пролитого вина и раздавленного зеленого горошка.

– Катрин! Иди сделай, чтобы дверь не закрывалась. Мы сейчас придем.

– Когда вернетесь – тогда позвоните.

– Ну и хрен с тобой. Пойдем! – уже обращаясь к Мити.

Уходят.

Я лежу и смотрю в потолок. Он как старый снег. Спекшийся и грязный.

– Экш! У тебя глаза ввалились. Как ты себя чувствуешь? -Мила смотрит на меня, склонив голову немного на бок.

– Дерьвомо. Ну неужели это не заметно? – вспылил я. Всегда раздражаюсь из-за пустяков.

– Тебе плохо, да? – Катя.

– Я же сказал – не плохо, а дерьмово.

– Тебе не надо было пить вчера так много.

– Я и не пил ... много.

Мила что-то хотела сказать, но осеклась. Осеклась, словно побоялось обжечься... Я же такой вспыльчивый, когда мне плохо (дерьмово).

Они уплыли и оставили меня одного. Теперь стало еще хуже. Закрыл глаза и стал считать до десяти. Раз, два, три... Эй, Экш, наливай! Четыре, пять... Да ты тут самый трезвый!.. шесть, семь, восемь... Смотри не проблюйся! Смотри! Ты слышишь меня? Ты! Рой голосов в голове взорвал мое терпение. Я встал и подошел к стеклянной балконной двери. Несколько кирпичных домов и густой туман. Такой густой, что не видно телебашню, которая совсем рядом. Только тень. Может быть просто рябит в глазах. Покурить бы сейчас.

Звонок в дверь. Катя прибежала из кухни и открыла. Ввалились веселые кладоискатели.

– Да, сегодня с бычками ну просто облом. Едва отыскали два. Зато королевских. Экш, курить будешь?

– Буду.

– Я оставлю тебе добить.

– Окей.

Он открывает дверь и выходит на балкон. В его руке полураздавленный окурок, на котором явно проступают протекторы чей-то подошвы. Прикуривает и сладко затягивается, словно это "PALL MALL".

– А что, лучше ни чего не было?

– Иди и поищи. Эти то за радость.

– Тогда я не курю.

– Тебя ни кто не заставляет. Нам больше достанется, – Это Митя. Уже тянет своего уродца, так, что дым чуть ли не из ушей. Я стою и смотрю на них, как дурак. Потом подхожу к дивану и опять ложусь

– Смотри не помри, – с балкона.

– Иди к черту!

В комнату возвращаются Катя с Милой. Всего нас в квартире пятеро. Остальные ушли. Уехали. Расползлись. Растаяли, как краски под сильным дождем. Остался только грифель карандаша. И тот скоро кончится. Чем буду дальше рисовать?..

– Андрюша прикрой дверь, а то холодно.

– Да ладно тебе! Смотри. Видишь, какая Москва кругом. Ленивая...

Мила подходит к окну.

– Действительно! Ленивая... как не выспавшийся ребенок, под пушистым одеялом... он не хочет из под него вылезать.

– Ты меня понимаешь. Люблю такую Москву. Так бы вот сидел здесь, на балконе, и, не отрываясь, смотрел бы на город.

Я лежу и смотрю на них. Вот так! Все просто! Ленивая Москва... Сказал легко. Случайно. Между прочим. Запросто. Не надо напрягаться, переживать, вынашивать, как ребенка, мысль, а потом в муках рождать. Не надо. Достаточно вот так просто кинуть пару слов... Вот она – самородная красота. Наивысшей пробы... Я так не могу.

Раз, два, три... Эй! Эй, ты! Ты! ТЫ!

Надо меньше пить.

Надо меньше пить.

Надо меньше пить.

– Знаешь, она еще спит. Ее не разбудили, – Андрюша.

– Забыли разбудить, – Мила.

– Да, забыли, – Андрюша бросает докуренную сигарету и входит в комнату. За ним молчаливый Митя.

Катя убирает со стола.

– Погоди, я тебе помогу, – Мила подходит к ней.

– Вы чего это? – хитрость. Хитрость – вот что в глазах Андрюши частый гость.

– Со стола убираем. Сейчас посуду мыть будем.

– Зачем?

– Что зачем?

– Зачем посуду мыть? Все равно жрать из нее будем.

– Как это?

– А мы, по-твоему, водку не закусываем что ли?

– Андрей, хватит! Нам уже пора собираться. Скоро Катины родители вернуться. Ты что, не понимаешь? – Мила делает вид, что обижена.

– Ну и что? Разве мы им не нальем? – и начинает ржать, широко раскрывая рот и харкаясь утробным "га-га-га". Вторыми голосами ему помогаем мы с Митькой.

– Дураки! Ну ей богу, дураки!

– Дураки – не дураки, а после стакана закусываем.

– Ну хватит уж! Подурачились и будет, – теперь Мила действительно обижена.

– Да не обращай ты на них внимание, – успокаивает ее Катя. – Пусть дурачатся.

Убирают со стола.

Андрюша чувствует, что проиграл. Это его не расстраивает. Он хватает полупустой пузырь "Русской", взбалтывает и с возгласом: "... и вновь продолжается бой!" залпом выпивает до дна.

Я отворачиваюсь к стене и рыгаю, чтобы сдержать позывы желудка. Ну и здоровье! Луженая глотка!

"Эй, вставая мужик! Пропивает, что есть!" – завопил из динамика солист "Сектора газа". Андрюша включил магнитофон.

– Эй, братва! Все за стол! Бухать будем! – хватает стул и садится к недопитой бутылке "Лимонной".

– Кури-бухай! – рядом садится Митька и тянется за стаканом.

– Экш! А ты что? Мама не разрешает?

– Здоровье.

– Ну и мудак! – резюмирует Митек.

Я встаю и иду на кухню. Второй "и-вновь-продолжаетсябой!" я уже не выдержу...

Сижу. Пью воду из стакана. Приходят девчонки с посудой. Начинают мыть.

– Кать! Ну ты хотела рассказать, что случилось, пока мы с Экшем на кухне сидели вчера.

– А, ну да! Представляешь, они выпили с Вовиком еще поллитра на троих и начали играть в мушкетеров.

– В мушкетеров?

– Ну да. Только на ножах. Чуть не порезали друг другу руки! Слава богу, послушали меня и остановились...

– Не упоминай имя господина своего небесного в суету земной, – вставил я. Вылетело случайно. Взбрехнул, как старая собака.

– Что?

– Да не обращай ты на него внимание. Дурачится, – Мила одарила меня взглядом, как королева своего фаворита. – А дальше что?

– А потом пошли на балкон... Смеху то было!.. Двумя этажами ниже стала лаять собака с балкона. Так они, дураки, весь сервелат ей перекидали. Ладно бы собака все съела, так больше половины теперь в цветниках лежат. Представляешь себе, какаянибудь бабуля выходит полить свои цветочки или лук, а там зеленые кусочки копченной колбасы.

Обе засмеялись. Одновременно. Как будто репетировали. Если бы у меня остались силы для смеха, я заржал бы на предложение раньше – шутки не объясняют.

* * *

– Ну что, упыри, по домам? – Андрюша ежится от холода в своей легкой не по погоде куртке.

– Нет я к Роману на дачу, – отвечаю лениво.

– Ну ты конкретный типан! От спиртного уже кишки наизнанку, а опять бухать едешь.

– Да нет. Просто посидеть. Там у него сейшн крутой. Поприкалываюсь малость.

– Ехай, ехай... Что ты передо мной оправдываешься. Только я завтра вечером за подготовкой по лабе заеду. Будешь дома то?

– К вечеру буду.

– Что опять за подготовкой? – улыбается Митя.

– Да, – улыбаюсь в ответ. – Приезжай тоже, если хочешь.

– Не... Не могу.

– Ну ладно. Давай прощаться, – Андрюша протягивает руку, дрожа в ознобе.

– Так нам же по пути. Ты сам сказал, что домой поедешь.

– Домой то, домой. Да вот только в чей?

– И куда же ты?

– Военная тайна.

– Да ладно тебе, кончай прикалывать.

– Да так. К одному типу надо заехать. Часы передать. Он их у меня по пьяни забыл еще месяц назад. Только на прошлой недели вспомнил. Протрезвел наверное.

– Ну, давай!

– Давай!

И разошлись, как в море корабли.

С Митькой ныряем в метро. Вагон гудит и сотрясает мое нутро, так что опять тошнит. Еще народу битком. Преимущественно старухи. Не одной тощей старухи. Все как сардельки. Ну почему в Москве все бабки, как пончики. А говорят жрать нечего. Что они с голоду пухнут?

Опять злой, как черт. От того, что болит все. Не терплю себя таким... Больным... Слабый, как сопля. Сам себе ненавистен.

Наконец, наша остановка. Поднимаемся на верх. На вокзал.

– Ну, что? По пивку? – предлагаю я.

– Хорош! Мне утреннего хватило. До сиз пор закуска в горле плавает, – морщится Митек.

Покупаю "Жигулевского". Оборачиваюсь – Митьки нет. Вот зараза! Хоть бы окликнул, предупредил, что отойдет. Всегда так!..

Увидел его – в коммерческом ларьке сигареты покупает. Подходит. В руке – "CAMEL". Любит шикануть. А в кармане денег то осталось, наверное, до дому доехать... До стипендии еще две недели. Как живет – не понимаю. Странный.

Он добрый – как то сказала Мила.

Я знаю.

Залезаем в вагон. Не топят. Холодно, как в рефрижераторе. Кроме нас еще человек десять. До часа пик еще далеко. Потягиваю свое пивко и смотрю в окно. Грязное. Немытое. И от этого небо, как лед, посыпанный песком. Отворачиваюсь. Закрываю глаза. Поезд трогает. В желудке хорошо от пива.

Грифель скрипел-скрипел, да и сломался. Я сижу и смотрю на бумагу, где незаконченный пейзаж. Что делать – не знаю. Плюю с досады. Слюна жирная, как подтаявшее сливочное масло. Свет забирается в слюну. Ему там удобно. Свет расщепляется в цвета, обогащая спектр. Теперь у меня есть масляные краски. Буду писать ими. Ерунда, что нет кисти. Сойдет и палец.

Толкают в плечо.

Где мой маленький город? Где розовые слоны и клоуны с улыбками до ушей? Их нет? Почему?! Посмотрите, у дяденьки кровь на правой щеке! Что?.. Ах, да! Простите... Это малиновый сироп.. и май... Май. МАЙ! My life.

Толкают в плечо.

Я открываю глаза. Митя встает и протягивает мне руку. Жму.

– Смотри, не проспи. А то уедешь в Голутвин.

– О'кей.

Протираю глаза и смотрю в окно. Митька вышел из электрички. Посмотрел на меня. Махнул рукой. Достал сигарету и склонился прикурить. Стекло забрызгано грязью. Видно. Плохо. Вдруг щелкнула зажигалка "Zippo". Этого не должно быть. Двойные рамы не пропускают таких звуков с платформы. Тем более, что работает компрессор. Но я явно расслышал щелчок. И это щелкнула "Zippo". Только у нее такой характерной звук. Клацкл... Пожалуйста, посмотри на меня... клацкл... Мы движемся...

Скользим!

Качаем нефть из скважин!

Нефть теплая и скользкая как вазелин.

Чудо! Я чувствую чудо!

клацкл...

Поезд дернуло. Платформа поехала. Вместе с Митькой. его сгорбленной фигурой. И дымком, который уже заструился между ладоней.

клацкл...

Люди спускаются в подземный переход. Рюкзаки и цветы. Рядом. Кто-то несет рейки и большой лист фанеры. Очень большой. Большой... Хорошее слово – БОЛЬШОЙ.

Знание пришло бурно, будто бы его выдавили из тюбика. Колпачок был снят и на пузатое тельце нажали с силой. Знание ринулось в меня вязким потоком и поднялось от желудка по пищеводу к голове. Там остановилось. Успокоилось. Потеряло свою страсть к движению.

За окном курил Митька и холодная осень уплывала на платформе вместе с ним. Все быстрее и быстрее. В следующий год. Где Митю ждут... Летом – молодая жена. А осенью...

Тогда, когда гниют опавшие листья.

Ты ведь не будешь есть их?

... а осенью – дочка... В нагрузку.

* * *

– О! Какие люди! И без охраны! – Роман разводит руки в стороны, надеясь, что я кинусь ему в объятия.

– Привет.

– Заходи Кудрявый! Гостем будишь.

Прохожу в комнату. Там знакомые лица. Кроме одного.

– Роман! Познакомил бы с дамой.

– Экш, это Ася. Ася, это Кудрявый, – представляет меня вместо Ромы Важненыч. Вообще его фамилия Важненко. Но так получилось, что мы зовем его Важненычем. А еще мир-дверь-мяч-затейником (переведи на английский).

– Дама со мной, – предостерегает он.

– Не волнуйся, – улыбаюсь я. Знаю, что сегодня мне не до баб. Я играю здесь роль добровольного шута. Буду веселить народ.

Здороваюсь со всеми. По очереди. Важненыч. Борода. Ириска.

Борода – это Володя. Сосед по даче. Сколько ему лет не знаю. Но с бородой около сорока. И еще красный нос как у деда Мороза. Ириска – это Лариса. Так называет ее Роман. Почему? Трудно сказать. Но... хозяин – барин.

Сажусь за круглый стол и оглядываю комнату. С прошлого раза мало что изменилось. Только вместо стекла в одном из окон прибита фанера.

– Что случилось? – киваю в сторону окна.

– Да это я виноват, – смущается Борода. Смущается... Значит еще не пили. Во время приехал... Черт! А ведь выпить то опять хочется. Вот организм!

– Нет, серьезно, я виноват, – продолжал Борода. – Ко мне пришел один... друган. Ну, мы выпили с ним. А он значит, дурак такой, как выпил, так поехал головой немного. Говорит – клад давно ищу. Чую, говорит, где-то рядом с твоим домом клад, значит. Я ему объясняю, значит: дурак ты! Нет тут никакого кладу. Здесь одна голь живет. А если кто и побогаче дом держат, то щас клады на дачах не закапывают. Так ему говорю. А он все свое – клад, мол, здесь, клад рядом. Ну я ему и дал в зубы. Рассердился, значит, и двинул в хлебало. Раз, другой. Потом вытащил на улицу и пинок ему в зад отмерил. Иди – говорю. Отсюда. Потом пришел и лег спать.

– А эта зараза, вернулся, разбил окно и в комнату чуть не залез. Зацепился курткой и повис на оконной раме. Мудак! Дверь пальцем открыть можно – замок старый. Дуешь – развалится. Так нет, гад! Окно надо было разбить, – Рома говорит со злостью в голосе. Но с малой злостью. Ведь сам он такой мягкий и пушистый. Как плюшевый мишка. Такой не может быть по-настоящему злым.

– Ну вот и я о том, – опять Борода: – Слышу шум. Выхожу во двор. Смотрю из романова окна ноги торчат. Я их хватаю и тащу. А он, хрен моржовый, матерится аж уши вянут. Ну я его, когда вытащил, так обработал конкретно, что он от меня домой на брюхе пополз.

Я покивал головой. Мол, понимаю. Сочувствую. А у самого глаза по углам рыскают: где бутылки, что пить будем?

– Что, выпивку ищешь, халявщик?

Оборачиваюсь. Роман курит и улыбается, прищурившись от сигаретного дыма.

– Нет. Клад!

Смеемся.

– Дай сигаретку! – говорю я.

Дает. Подносит горящую зажигалку. Вспоминаю – у Митьки нет "Zippo". У него обычная, как у Ромы, газовая зажигалка.

– Кудрявый, ты что?! У тебя глаза как два будильника...

– Ерунда, – смотрю на Рому, а самого сердце стучит, как отбивной молоток.

– Ну так что, может начнем? – Борода аж ерзает от нетерпения. – Время пить Херши!

Рома идет на кухню, которая одновременно является прихожей. Залезает в холодильник и гремит посудой. Оборачивается к нам. С тремя бутылками водки и ликером. Декламирует: "Мы славно поработали! А теперь всем по бокалу Амаретто де Сароно! С водкой."

– Иди сюда, мой маленький – радуюсь выпивке. – Поцелуй своего папочку!

– Ну началось! – смотрит на меня благосклонно. – Теперь весь вечер прикалываться будешь.

– Еще сынуля не вечер. Еще только пять часов дня.

– Все равно, – расставляет бутылки на столе.

– Предлагаю первый тост за прекрасных дам, – говорю я. В этой комнате тосты можно расклеивать как ярлыки. Все просто и легко.

– Огонь! – командует Важненыч и мы опрокидываем свои рюмки в раскрытые рты. Водка, разбавленная Амаретто, проскальзывает в пищевод.

– Гуд! – смакую напиток. – Высший бал по шкале Рихтера.

– А ты думал, – смотрит на меня Рома, закидывая ногу на ногу.

– Я не думал, я пробовал... Так! Что у нас закусить?

Окидываю придирчивым взглядом стол. Помидоры в банке. Пара тарелок салата. Колбаса. Даже есть буженина. Соленые огурцы и кастрюля горячего картофельного пюре с тушенкой. It's very nice.

Жрем. Пьем. Бухтим. Смеемся. Кидаем анекдоты через стол.

Через час на столе погром. В пустых тарелках тушим бычки. Кастрюлю с пюре кто-то закинул в угол. Содержимое вывалилось на пол. Очень похоже на свежую блевоту.

– Не пойти ли нам подышать? – предлагает Рома.

– Что? Мочевой пузырь гудит? Сам до туалета дойти не можешь?

– Дурак ты, Экш. И не лечишься! – Вступается за Рому Ириска. Правда, ребята! Пойдем, погуляем!

Выходим из дома. Один за другим. Как пингвины. Всех покачивает. Впереди идут Ириска с Бородой. За ними – я. Смотрю на нее сзади. На вид – подросток. Ну, максимум – лет восемнадцать... Совсем не подумаешь, что ей двадцать пять, она уже мать и ее из дому выгнал муж. Теперь она и живет в этой конуре. В одном деревянном домике с Бородой и Ромой.

Дело в том, что этот большой бревенчатый дом разделен на три части. В одной живет Борода. В другой – дача Романа. В третьей живет теперь она.

Борода и Ириска о чем-то болтают. До меня доносятся только обрывки слов. Что-то о лесопарке, в который мы идем. О том, как там опасно ночью. Об изнасилованиях. О чуреках.

Я догоняю их.

– А вы знаете, почему все кавказцы так любят русских женщин?.. Все очень просто, – я закатываю глаза и на повышенных тонах начинаю вещать.

– Они – дети гор. Гор больших, высоких. Таких высоких, что на их вершинах лежит ослепительно белый снег. Каждый кавказец желает добраться до этих вершин. Добраться и умыться этим чистым снегом, тем самым прикоснувшись к заветной мечте. Но это невозможно... И тогда они едут в Москву. Продавать помидоры – мамидоры, да? Говорю с акцентом. – И любить наших женщин. Кожа которых также белоснежно нежна, как и вершины их гор. Ну, а если она блондинка...

Борода смеется. Ириска смотрит на меня удивленно, хлопая ресницами. Затем тоже начинает смеяться.

– Ну ты и романтик, Экш, – говорит она сквозь смех.

– Обижа-а-ешь, – растягиваю слово, как резиновый жгут.

Нас догоняют Рома и Важненыч с Асей.

– О чем это вы тут?

– Экш тут целую теорию выдал, почему хачики к нам в Москву едут, – Ириска все смеется, поглядывая на меня игриво. Это замечает Рома.

– Экш, ты кончай моей девушке мозги пудрить. На грузина ты все равно не потянешь. Хоть ты и смуглый, да носом не вышел.

– Кончают у стенки или в постели, подкалываю я.

– Фу! Экш! Что за пэхэпс?! – Ириска в шутку ударяет меня в плечо.

– Все. Молчу-молчу, – делаю виноватое лицо.

Подходим к лесу. Не знаю почему, но меня всегда притягивал этот лес. Даже не просто лес – сосновый бор. Чистый и сухой. С запахом бабочки-капустницы и смолы. С нежным ароматом истомы.

Идем по главной аллеи. Пробуем шутить. Но стволы деревьев отталкивают слова. Теперь больше молчим. Или подшучивает друг над другом, но в полголоса. И курим. Чтобы забить выход для фраз.

Сворачиваем с асфальта и садимся на скамейку. Не на саму скамейку, а на ее спинку, потому что доски сырые и пропитаны холодом. Сосем пиво и любуемся природой. Для этого занятия нет лучшего места.

Смотрю вверх. Сосновые лапы машут мне печально и цепляются за серые тугие облака.

Машут. Значит прощаются. Со мной? Или с облаками?... Если со мной, то надо помахать им в ответ. Сказать – до свидания... Или нет. Точнее – прощай...

Прощай, детство. Доброе, далекое и выжитое теперь, как лимон. Прощай время. Ненужное, пустое. И все от того, что в душе сквозняк. Прощай... прощай все... И самое ужасное, самое пугающее некому (и нечему) сказать: Здравствуй!

– Экш! Что молчишь? Сморозил что-нибудь.

– Лень...

Сижу и смотрю вверх. Не могу опустить голову... а то из глаз выльются слезы.

Час как вернулись с прогулки. Свежий воздух немного выпарил хмель и теперь мы с новой силой принимаемся за спиртное. На этот раз водка. Чистая как слеза.

,, Бьется в тесной печурке мужик,

На коленях слеза как смола..."

Опрокидываем ее за воротничок. Маленькими стопочками. Чтоб наварило сильней. Рассматриваю лица за столом: Борода уже в дугу, Важненыч держится молодцом, хотя мимика лица, как у резиновой куклы. У остальных улыбка до ушей. Входим состояния релаксации. Кидаю им пару шуток, чтоб не забывали давиться от смеха.

Наливаем и пьем. Пьем и наливаем. Пошла масть. Водка как вода. Море, горы, города...

Ириска приглашает всех к себе. Танцевать. У нее там магнитофон. Выползаем из-за стола и как гуси, след в след, перекочевываем к ней.

Музыка. Старая попса. Хватаю Ириску за талию прежде, чем к ней смог подойти захмелевший и от этого похотливый Рома. Средним пальцем как восклицательным знаком знаменую свою победу. Знаю, не обидеться. Он привык к таким моим шуткам.

– У тебя красивые глаза, говорит она мне.

– Я знаю, – улыбаюсь в ответ. Нет ничего постыдного в том, чтобы поиграть с куклой в магазине, зная что никогда ее не купишь.