Текст книги "Гроза"

Автор книги: Назир Сафаров

ОБЯЗАННОСТИ ХАТАМА

Тоска и печаль наполняли сердце Хатама, но у него не было другого выхода, кроме как безмолвно носить их в себе.

В доме, куда он приходил для исполнения своих тягостных обязанностей, был один только свет, но зато это был свет души, свет звезды, свет, искупающий всю остальную тьму его жизни.

Когда ему удавалось хоть мельком увидеть опять ту девушку, которую увидел он в первый день своего прихода сюда, забывалась вся грусть, небо опять становилось синим, а солнышко красным. Но девушка мелькала где-нибудь вдали и тотчас пропадала из глаз. Дом Додхудая поглощал ее и ревниво прятал в своих недрах. После этих редких и коротких мгновений Хатамбек чувствовал себя словно пробудившимся от сладкого сна.

И вот снова наступила пятница. Надо опять нести Додхудая на закорках в мечеть, а потом и обратно.

По пути в дом Додхудая Хатам вспомнил свои минувшие дни. В детскую пору, в сиротстве усыновил его один зажиточный человек. У этого человека был единственный ребенок – девочка по имени Хумор. Она была очень избалованной, и Хатаму всегда приходилось носить ее на закорках. Но ему никогда не надоедало это занятие. Носить этого невинного, легкого, как перышко, ребенка доставляло ему удовольствие. Тогда ему было около шести лет. Целыми днями он играл вместе с Хумор и вовсе забывал о своем сиротстве… А теперь… Теперь он носит на закорках тяжеленного Додхудая… по облику человека, но неподвижного, с безжизненными ногами и руками. Додхудай не может сам ни встать, ни сесть… Ни дать, ни взять – мешок соли…

Хатам шел по дороге и думал обо всем этом. Во дворе Додхудая он встретил Ходжу-цирюльника. Тот, оказывается, уже обрил голову Додхудаю, подстриг ножницами его бороду и усы и теперь заворачивал в тряпицу бритву, оселок и другие принадлежности. Хатам постучался в дверь, вошел и поздоровался.

Додхудай по своему обыкновению полулежал в постели, опершись плечом на несколько положенных друг на дружку подушек и обратив взгляд к потолку.

– Кто это, не Хатамбек ли? Ваалейкум ассалом, заходи же, мой милый, заходи.

– Как вы себя чувствуете, дядя? – спросил Хатам, здороваясь с Додхудаем.

– Слава богу, слава богу. Добро пожаловать, сынок.

– Поздравь дядю, – радостно сообщил Ходжа-цирюльник, – у него значительно оживились пальцы и стали шевелиться еще больше. Поздоровайся с ним за руку!

Хатам присел на пятки около Додхудая и взялся за его парализованную руку, одновременно он вознес молитву аллаху: «Дай вам бог совсем выздороветь». Ходжа оживленно суетился вокруг.

– Хатам, сынок, ты положи-ка руки хозяина ему на грудь, посмотри, как он будет шевелить пальцами.

Хатам сложил тяжелые бесчувственные руки паралитика у него на груди, и Додхудай пошевелил пальцами и обрадованно рассмеялся как ребенок.

– Еще неделю назад ваши пальцы шевелились гораздо меньше. Бог даст, скоро вы будете щепотку плова доносить до рта хоть правой, хоть левой рукой.

– Да что там плов! – радовался и Ходжа. – Что там поднести плов ко рту или даже пиалушку с чаем. Бог даст, увидим, как хозяин своими ногами дойдет до самой мечети!

– Дай бог, дай бог, – говорил и Додхудай, все еще шевеля пальцами у себя на груди.

– Аллах-и-акбар! – хором проговорили и Хатам и Ходжа.

– Да, хорошо что вспомнили о мечети. Хатамбек, сынок мой, время идет, надо бы нам поторопиться. Пока доберемся, как раз и подоспеет время намаза.

Хатам приложил правую руку к сердцу. Он взял сложенный на сундуке банорасовый халат, накинул его на плечи Додхудаю и кое-как засунул в рукава безжизненные одутловатые руки. На ноги хозяину он надел ичиги, а на голову тюбетейку с намотанной на нее чалмой. Затем он троекратно опоясал Додхудая поясным платком. Когда калека совсем был одет, Хатам присел около него, взвалил его себе на плечи и спину и с большим усилием, как тяжелонагруженный верблюд, поднялся на ноги, воскликнув при этом: «Помоги мне аллах!»

С калекой на закорках Хатам вышел во двор. Тут он снова увидел ту девушку. Странное чувство охватило его. Ему показалось, что девушка смотрит на то, как он тащит ее хозяина с удивлением и насмешкой. «Осел ты или йигит?» – говорил, казалось, взгляд девушки. Под этим взглядом ноша показалась вдруг нестерпимо тяжелой. Но волей-неволей надо было ее нести.

Погода стояла теплая, небо сияло чистой синевой. Давно уже растаяли снега, всюду чувствовалось ранневесеннее пробуждение земли. Ярка и прекрасна весна в Нурате. Сначала покрываются нежной зеленью плоскости полей и склоны гор, вскоре словно алые реки и озера разольются среди изумрудной зелени – расцветут полевые маки.

Хатам нес калеку, а люди, попадавшиеся им навстречу, мельком взглядывали на них и, поздоровавшись, скорее опускали глаза. По ровному месту Хатам шел быстро, как иноходец, на выбоинах и буграх замедлял ход, а потом снова ускорял шаг.

Проходя невдалеке от Чертова места, он вспомнил, как зимой спасал здесь бедняка Джаббаркула-аиста и его осла, застрявших в грязи, и его теперешнее положение показалось вдруг унизительным и обидным. От этого и сама ноша стала давить сильнее, но отдыхать было некогда: едва успевали к началу намаза.

Тело паралитика, размякнув, противно приклеилось к спине Хатама и к его плечам. Переходя через ручей, он споткнулся и упал на колени, но калеку, к счастью, не уронил. Поднатужившись и опершись одной рукой о землю, он снова поднялся на ноги.

– Не повредил ли ты себе ногу, дитя мое? – донеслось сверху.

– Как будто ничего, не беспокойтесь, – ответил Хатам, а сам подумал, что и впрямь, не вывихнул ли он себе ногу в щиколотке.

– Но ты же хромаешь, сын мой…

Хатам тащил свою ношу молча, но боль в ноге становилась все сильнее и нестерпимее. Калека продолжал говорить над его головой.

– Да пошлет тебе аллах постоянный достаток! Пусть в золото превращается даже жена, которую ты возьмешь в руки!

Додхудай ждал, что Хатам тотчас поблагодарит его за такое нешуточное благословение, но тот вместо «спасибо» молчал, словно набрал в рот воды.

«У юноши не достало ума понять всю глубину и важность произнесенного мной благословения», – подумал калека и, желая как бы испытать молодого человека, добавил:

– Если не мной, то пусть аллахом воздастся тебе, сынок.

Беспрерывные благословения Додхудая посеяли смятение в сердце Хатама, они ему показались лицемерными.

«Что хорошего можно ожидать от благословении этого богача, который нашел себе двуногого осла? Какого золота желает он мне? Разве он не знает, что золото достается вовсе не тем, кто старается потом заработать его?»

– Не болит ли у тебя нога? – снова спрашивал Додхудай, – не тяжело ли тебе?

– Вспомнилась мне одна притча. Не рассказать ли ее вам?

– Расскажи, сынок, расскажи.

– Некий человек, оказывается, спросил у Насреддина, едущего верхом на ослице: «Как понять, дорогой Афанди Насреддин, что сам ты едешь на осле, а мешок взвалил себе на плечо? И что же ответил Афанди?

– Да, что же ответил Насреддин? – заинтересовался калека.

– Оказывается, ответил он так: «Разве ты не видишь, что ослица у меня сужеребая, готовится принести осленочка. Если бы я еще и мешок возложил на нее, тем самым я перегрузил бы бедное животное».

Додхудай расхохотался там, наверху:

– Ох и Афанди Насреддин! Выходит, если он мешок взвалил себе на плечо, ослице от этого легче?.. Ну-ка, ну-ка, нет ли у тебя еще таких же смешных историй про Афанди? Рассказывай самые интересные. Чтобы не было у тебя никогда печальных дней, чтобы жил ты всегда весело и беззаботно!

– Спасибо вам. И вы ведь говорите мне самые лучшие благословения. Таких я уж, наверное, не услышу на этом свете.

– Все блага, которые тебе не достанутся на этом свете, ты получишь на том.

– Вместо вашего осла, которого вы отдали временно Ходже-цирюльнику… продолжать ли мне говорить?

– Разве я плохо сделал, что отдал осла Ходже?

– Нет, вы хорошо поступили. Но и он вам неплохо услужил. Вместо одного осла нашел другого.

– Что ты такое говоришь?!

– Если я допустил неучтивость и сказал что-нибудь не так, простите меня. Я просто хотел вас повеселить и посмешить.

– Намерение-то благое…

– Разве я не стал ослом вместо отданного вами? Вот вы ведь ездите на мне, только почему-то не кладете на спину подстилки и не седлаете меня.

– Зачем ты произносишь слово «осел»? Оно, оказывается, очень неблагозвучно, каждое слово отличается от другого. Мудрецы говорили, что у слова может быть тридцать две разных цены. Хороший человек говорит – ласкается, плохой говорит – кусается. Зачем ты говоришь, что стал моим ослом, вместо того, чтобы сказать «моим сыном»?

– Хотел вас посмешить, поэтому и сказал такое.

– Я понимаю, сын мой. Ты простодушный и добрый юноша. Поэтому давеча я тебя благословлял. Шейхами не напрасно было сказано: «Не бери золота, а бери благословение», – это мудрейшее высказывание.

– Правильно сказано. Быть может, так и говорили древние. Быть может, они даже следовали сказанному. Ведь это, наверное, древнее изречение?

– Совершенно верно, сынок.

– А позволите ли вы вашему молодому слуге сочинить новое благословение в дополнение к изречению шейхов?

– Никто не отказывался от благословения, сын мой. Ну-ка, дослушаю, скажи, какое у тебя новое благословение? Я весь превратился в слух.

– Золото вам, а благословение – мне. Ну как? Хорошо?

– Хорошее благословение. Притом под стать тебе, великодушному Хатаму.

– Сочиненное Хатамом благословение понравилось вам, я рад этому, дядя. Впредь пусть так и будет: золото – вам, а благословение – мне. Согласны ли вы на это?

– Тысячекрат согласен, сын мой. Здоровье – огромное богатство. Как видишь, я больной человек. Поэтому и благословляю, чтоб ты всегда был в добром здравии.

– Я тоже желаю, чтобы исполнялись ваши молитвы.

– У меня от тебя нет секретов. У меня хватает богатства, хватило бы и возможностей. Если бы я пожелал, то подобно древним царям мог бы возлежать на парчовых одеялах, на пуховых подушках. Четверо здоровенных слуг носили бы меня на резных носилках. Но я посчитал это излишним для себя.

– Почему же, дядя?

– Потому, что такое великолепие достойно повелителя правоверных – тени бога на земле, а не такого раба божьего, как я, не такого калеки.

– И вы – тень бога на земле. Не слишком уж прибедняйтесь.

– Во всяком случае, если в мечеть я буду добираться с мучениями, то это будет полезно для моей потусторонней жизни. Вот почему я выбрал тебя, сын мой.

– Неудивительно, если у вас потусторонняя жизнь будет замечательной.

– Аминь.

– Аминь, – сказал Хатам, затем добавил: – Как бы вы в прекрасной потусторонней жизни не забыли своего молодого слугу Хатама.

– Если доведется мне попасть в рай, то я, заходя в него, не забуду тебя, сынок, можешь быть спокоен. Если будешь служить чистосердечно, за это благодеяние воздастся тебе. Не устал ли ты, сын мой?

– Вы продолжайте благословлять, тогда у меня прибавляются силы, Мне уж кажется, что на моих плечах – не вы, а мешок пуха, – сказал Хатам, подпрыгивая.

– Тише, тише, не утомись. Можешь быть спокоен, до конца своих дней буду благословлять тебя, до тех пор, пока не умру.

– А могу я узнать, какие молитвы вы будете за меня возносить?

– Это уже предоставь мне самому, сын мой.

– Лишь бы не проклинали. Боюсь проклятий. Уж вы только благословляйте.

– Чтоб в обоих мирах – и на этом, и на том свете тебе жилось прекрасно. Вот что я желаю тебе! – сказал Додхудай.

– Этот мир – один из названных вами двух миров?

– Да, этот мир, в котором мы с тобой живем, – временный, а настоящий – там, на том свете.

– Неужто на том свете мне будет житься так же прекрасно, как и на этом?

– Это знает один аллах. Мусульманин должен славить аллаха за каждый миг жизни. Кто-то голоден, а кто-то сыт, но все временны в этом суетном мире. Крепко придерживайся путей шариата, будь тверд в вере! Если ты не соблазнишься усладами этого мира и будешь вести бедное существование, тебе воздастся на том свете, где и будешь наслаждаться, дитя мое.

– Так и скажите, дядя: двери рая настежь для хатамбеков! Но каково будет на том свете тем, кто не мучился на этом, кто сам не трудился, заставлял работать других. И это было бы неплохо мне узнать. Не расскажете ли, если не трудно? Если только можно. Не утомил ли я вас беспрерывными вопросами?

Додхудай насторожился. Этот последний вопрос Хатама ему не понравился. Чтобы прекратить нежелательный теперь разговор, он замолчал, пожаловавшись на головную боль.

– Что с вашей головой? – удивился Хатам. – С чего она разболелась?

– Когда я много говорю, у меня всегда болит голова. Давай-ка лучше мы помолчим.

«Вот так, – подумал про себя юноша, – говорят, правдивое слово камень раскалывает, где же тут устоять голове?»

Тем временем они добрались до мечети Хатам хотел осторожно пройти в калитку, но помешала свисавшая нога Додхудая. Тотчас двое молельщиков, а также и Карим-каменотес, бросились на помощь Хатаму, но юноша отстранил их помощь, сказав:

– Отойдите, я сам.

Люди послушались его и отошли в сторону.

БРАТ И СЕСТРА

Весенний ласковый ветерок был напоен ароматами, ведь на берегах ручейков и бурливых саев ярко зеленели свежие травы, в том числе и пахучая мята. По небу торжественно и медленно плыли пышные, молочно-белые облака. Поднявшийся на вершину Нуратинских холмов и посмотревший оттуда вниз, на долину, человек изумился бы причудливой пестроте долины: на ее дне лежали тени от облаков и тени эти тоже медленно двигались.

Отнесший свою тяжелую теплую ношу домой Хатам возвращался по дороге, овеянной дыханием холмов и степей, а сердце его терзалось, и в голове шевелились беспокойные, тревожные мысли. Можно сказать, что он роптал на аллаха. «Почему столько несчастий предназначено одному человеку? – думал Хатам. – Ведь я такой же правоверный мусульманин, как и другие, почему же я беззащитнее всех других. Аллах лишил меня отца и матери, обрек на сиротство. Как будто этого мало, теперь вот еще… Только этого не хватало, господи!»

Шум воды, вырывающейся из ближнего ущелья, отвлек Хатама от горестных мыслей. Вот он, тот заболоченный сай, где ввергся в бедствие Джаббаркул-аист. Вот эти места, где из-за мешка пшеницы бедный старик боролся со смертью. Вон Чертов мост…

Над холмами появился молодой месяц. В его слабом, зеленоватом свете таинственно мерцают степи и склоны холмов. Крикнула птица. Внизу шумит сай. На душе у Хатама стало еще тревожнее. Скорее бы дойти до жилища Ходжи-бобо, успокоиться и отдохнуть. По словам этого тяжеленного, как полный мешок, Додхудая, люди, страдающие на этом свете, будут наслаждаться на том. Так устроил аллах. Но почему он пожалел своих милостей на таких молодых и здоровых, как я, способных перевернуть горы, трудолюбивых. А тому мешку мяса… Или, может, здоровье это и есть милость, а беспомощность калеки… Запутаешься совсем в этих премудростях. Надо будет сегодня же обо всем поговорить с Ходжой-бобо. Вдруг новое волнение нахлынуло на юношу, одинокого в этой тихой весенней лунной степи. «Как же так, – подумал он, – я страдаю и томлюсь из-за тебя и до сих пор не знаю даже твоего имени. Ведь если бы в обиталище этого калеки не попалась бы ты мне на глаза в первый же день, не таскал бы я на себе до сих пор эту гору мяса. А теперь… Только увидеть бы тебя. А если бы встретиться с тобой и поговорить… После такого счастья можно и умереть. Но возможно ли на земле такое счастье?»

И Ходже-цирюльнику было беспокойно, не спалось в эту ночь. Начало весенних дней тревожит и будоражит, манит, если не вдаль, то в степь. Он собрался выбраться из своей сырой норы при мечети и ночевать на дворе под открытым небом, но в это время возвратился Хатам Он вошел в комнату без приветствия и молча сел напротив Ходжи. Почувствовав необычное настроение своего жильца, Ходжа сказал:

– Ассалом алейкум, сын мой!

– Ваалейкум ассалом, бободжан!

– Что случилось, сынок? У тебя сегодня какое-то настроение…

– Почему же, бободжан?

На некоторое время оба задумались. После неловкого молчания заговорил Ходжа:

– В этом временном мире все мы как пузыри. Я знаю, что словами ты не бросаешься. Но если я спрошу, то ответишь ли мне как отцу?

– Какой же может быть у меня секрет от вас, бободжан?

– У тебя на душе какая-то тайна. Поверь своему Ходже-бобо…

Хатам подумал: «Неужели он говорит о девушке, что в доме Додхудая», – и вдруг покраснел.

– Если обещаешь сказать правду, то спрошу тебя.

– Разве я когда-нибудь говорил вам неправду, бободжан?

– Не обижайся на меня…

– Вы – мой отец, мой наставник.

– Тогда вот какой у меня к тебе вопрос. Почему ты до сих пор ничего не расскажешь о себе?! Кто ты, что тобою пережито? Проснулся я вчера, смотрю, а тебя нет в постели. Вышел на двор, поискал тебя там. Ей-богу, встревожился за тебя.

«Неужели он знает, что у меня на душе?» – с беспокойством думал Хатам. Ходжа между тем продолжал: «Весна, сынок, весна. С наступлением весны человек меняется. Ведь все пробуждается к новой жизни – трава, деревья, животные, всевозможная живность. В особенности же такие молодые люди, как ты. И девушки тоже… Такое уж время – весна… Но ты не ответил на мой вопрос».

– Я же говорил, что у меня нет ни отца, ни матери. Я сирота.

– Это я знаю, но это и все, что я о тебе знаю. Остальное все ты держишь в своей душе. А ведь ты стал мне как родной сын. Кем же мне интересоваться, как не тобой, Я, глядя на тебя, все время вспоминаю газель Машраба. Давай-ка подумаем вместе над словами этой газели.

 
В том городе чужом душа моя скорбит,
Среди чужих людей брожу я, одинок.
 
 
Куда бы я ни шел, любой бесцелен путь,
Бездомный сирота, бреду я одинок.
 
 
Присяду под забор немного отдохнуть,
Ненужный никому, скитаюсь, одинок.
 
 
Чем провинился я перед тобой, аллах,
Что должен, дни влача, скитаться, одинок?
 
 
Отторгнут от людей, от близких и друзей,
С бездомною судьбой влачусь я, одинок.
 
 
Как вопли мне сдержать больной души моей,
Свои одежды рву и плачу, одинок.
 
 
И целы и крепки сердца у всех людей,
С разбитым сердцем я скитаюсь, одинок.
 

Хатам слушал газель и все ниже опускал голову на грудь. Наконец и слезы заблестели у него на глазах.

– Вот видишь, – заговорил Ходжа. – Не ты один сирота. Оказывается, такой великий поэт, как Машраб, тоже мучился, живя на свете без отца и без матери. Так что – не плачь. Не плачь, прошу тебя, а то и у меня разрывается сердце.

– Простите меня, я причинил вам огорчение. Раз уж вы спросили меня, то я расскажу свою историю, только не знаю вот, вытерпите ли вы всю боль и печаль моего рассказа… Я лишился отца и матери, когда мне было два или три года. Мои родители, оказывается, жили очень бедно. Никогда они не ели досыта даже черного хлеба и умерли от истощения.

– Царство им небесное. Аминь.

– Аминь… Тогда богатый наш сосед, не имевший детей, но мечтавший о ребенке, усыновляет меня. Но посмотрите-ка вы на милость божью. Муж и жена, много лет мечтавшие о ребенке и усыновившие чужого мальчика, вдруг рожают и свою девочку! Воистину, если бог захочет оказать милость, то дает двумя руками, зато, если захочет наказать, бьет тоже двумя руками. Дочку они назвали Хумор[48]48
  Томная.


[Закрыть]. Чувствовали они себя на седьмом небе. Не было никого и вдруг сразу и сын и дочь. Угостили они народ большим пловом.

– Да, Хумор, – красивое имя, – вставил свое слово Ходжа-бобо.

– Еще какое красивое, бободжан! – невольно вырвалось у Хатама.

Он замолчал и тяжело вздохнул. Слезы опять навернулись у него на глаза. Но он продолжал рассказ.

– Мы росли дружно, как родные брат и сестричка. Я старался оберегать отца и мать от тяжелой работы и все, даже и по дому, делал сам. Заготавливал дрова на зиму, ухаживал за овцами и прочим скотом, сгребал снег с крыши конюшни, сарая, скотника и со всех домов, И внутренний дворик и наружный двор я всегда держал в чистоте. Весной открывал и поднимал виноградник в саду, осенью опять закапывал виноградные лозы. В общем, хоть я и считался сыном, но больше был похож на батрака. Развлекал я и свою сестренку Хумор. Особенно любила она кататься на мне. Возьмет хворостинку и погоняет меня, словно осла, а сама хохочет. Глядя на нас хохотали и наши родители, не могли они удержаться от смеха. Быстро летело время, быстро росли мы с Хумор, и вот беда выскочила вроде разбойника с ножом прямо из-под наших ног… Рассказывать ли мне дальше, бободжан?

– Какая беда? Конечно, рассказывай!

– Вы же знаете, что красота девушки очень часто оборачивается бедой и несчастьем для нее же самой. Густые каштановые волосы Хумор, ее изогнутые брови, лучистые глаза, красивые губы, все это было сотворено как бы сверхъестественной силой. Весь облик ее излучал красоту, подобно тому как солнце излучает свет и тепло. Да, она была какая-то особенная, моя сестричка. И все движенья ее, все повадки были под стать красоте… Слушаете ли вы меня, бободжан?

– Говори, говори, сын мой.

– Вот сейчас весна, и тогда тоже была весна. Тополи распускали свои душистые листья, плакучие ивы были в золотистом цвету. Сады утопали в нежно-белом цвете. Порхавшие в деревьях птички словно соревновались в сладкоголосом пеньи, доставляя слушавшим неописуемое наслаждение.

Хатам замолчал и задумался.

– Что у тебя на сердце, рассказывай же, – подбодрял его Ходжа.

– Не рассказывать хочется, а кричать. Только если бы польза была от моего крика.

– Не ропщи, сын мой. Если одна половина суток темная, то другая ведь светлая. Давший нам в удел темные дни, может быть, не пожалеет и светлых. А ты рассказывай дальше.

– Однажды перед нашим домом появились, гарцуя на конях, слуги эмира. Без спроса ворвались они во двор. Сначала мы растерялись, потом отец опомнился и пригласил незваных гостей в дом, в мехмонхану – комнату для гостей за дастархан, который был у нас постоянно накрыт. Об их истинной цели мы узнали лишь после их ухода, со слов отца. Это были, оказывается, «сваты» от эмира. Хумор потеряла сознание. Мать онемела. Отец, оказывается, добился отсрочки, сказав, что как бы ни было, мать есть мать. И надо с ней посоветоваться. Слуги сказали: «Нрав эмира нашего известен всем, в том числе и вам. Или будет ваша дочь у него, или ваша голова… Сами знаете, да не вздумайте спрятать куда-нибудь красавицу, а то конец всей семье… Мать начала было проклинать эмира, а отец испугался и, озираясь, прошептал: «Закрой рот, и у стен есть уши!»

Я побрызгал водой в лицо сестрице, и она открыла глаза. Тотчас она принялась громко кричать о том, что убьет себя, бросится в Аксу, а отец утешал ее как мог, успокаивал.

– Возьми себя в руки, дочка, не плачь и не шуми преждевременно. На все воля аллаха, И волос не упадет с головы без его воли и колючка не вопьется в босую ногу.

В эту ночь я долго не мог уснуть, только в полночь забылся сном, как вдруг меня растолкала пробравшаяся ко мне Хумор. Она поманила меня выйти с ней на улицу, мы вышли и спрятались за ворох сухой кукурузы.

– В чем дело, Хумор, что ты хочешь? – спрашивал я, а она вместо ответа только всхлипывала.

– А у тебя было с ней что-нибудь… Ну… такое… тайное… – озабоченно спросил Ходжа-бобо. – Ну… взгляды, любовь, одним словом…

– Что вы! Она же была моя сестренка! Только здесь за этим ворохом кукурузы Хумор бросилась мне на шею. «Акаджан, братец, – горячо шептала она, – спаси меня. Отец ничего не может сделать, он в растерянности. Он боится эмировских палачей и продаст меня эмиру. Не будет у тебя сестренки. Уж лучше мне провалиться сквозь землю, чем достаться эмиру. Мать скорбит, но она не будет противиться отцу. Я сама слышала их разговор. Отец наказал ей смотреть за мной, чтобы я не исчезла или чтобы со мной не случилось чего. А то, быть, де, всем нашим головам отрезанными и валяться в высохшем сае. Мать причитала: «Горе мне! Уж лучше бы мне родить камень, а не девочку. Погибла наша юная девочка во цвете лет!» Она плачет, но сделать ничего не может. Нет у меня надежды ни на отца, ни на мать, только на тебя осталась надежда, спаси меня! Да, ты моя единственная надежда! Только надо спешить, надо убежать до рассвета…» Вот что горячо мне шептала Хумор, а что я мог ей ответить? Сердце мое горестно сжималось, я понимал всю бедственность ее положения, но я думал и о том, что жизнь ее родителей висит на волоске. Ну и начал я говорить ей, что надо все обдумать и обсудить, нельзя так вот решать с бухты-барахты, нельзя думать только о себе и предать родителей в руки жестоких палачей. Разве мы не должны думать о судьбе матери и отца?

Хумор отдернула руки с моей шеи и оттолкнула меня.

– Ах, так… Значит, и ты туда же… Значит, правильно я надумала, как мне спасти моих родителей. Теперь я знаю как… А вы все думаете только о себе. Видеть не хочу никого из вас.

Она сделала попытку уйти, но я загородил ей путь.

– Хумор, сестра, возьми себя в руки. Что еще ты надумала? Что ты такое говоришь?

– Им не нужна дочь, а тебе не нужна сестра. А отцу моему нужно только богатство. Чтобы сгорело это его богатство! По горло сыта я всем. Не хочу! Надоело! Душа сама готова вырваться из меня. А вы все уходите, уходите, исчезните с глаз моих, видеть вас всех не хочу… Не могу! Не хочу!

Я испугался. Я не верил своим глазам, что такая прелестная, нежная, прекраснодушная, юная Хумор за одну ночь превратилась в исхудалое, болезненное существо. Я боялся произнести слово или хотя бы звук, да по совести говоря и не знал, что сказать. Но душа моя ныла, сердце болело, предчувствуя недоброе, ум мой догадывался, что она задумала что-то страшное. А ведь скоро наступит утро, – думал я, – и какое утро. Опять появятся слуги эмира и совершится насилие. Не помня себя, я закричал: «Хорошо, Хумор, давай руку, бежим отсюда, бежим скорее!»

В то же мгновение как гром раздался голос отца: «Стой, сукин ты сын!»

Оказывается, он все время стоял по другую сторону кукурузного вороха и слышал весь разговор, отец пошел на меня, а я стоял неподвижно. Не мог же я оставить здесь Хумор и убежать. Отец бил меня до тех пор, пока сам не выбился из сил, а когда из дому на шум выбежала мать, он набросился и на нее. Он бил ее, приговаривая: «Подберешь осиротевшего ягненка – жир в доме будет, подберешь осиротевшего ребенка – кровь в доме будет». Оказывается, правильно говорили шейхи в старину. А ты, – он обернулся ко мне, – уходи из этого дома, проклятый, чтобы я тебя больше не видел в наших местах». Он вытолкал меня за ворота, сопровождая пинками, словно собаку.

Хатам не мог рассказывать дальше. Его душили рыданья, плечи его тряслись.

– О, горе! – восклицал и Ходжа, – поражаюсь, как же ты носил до сих пор в своем сердце столько печали?

– Если бы вы знали, как прекрасна, умна и душевна была Хумор! Отец запер ее. Оказывается, дарованная богом красота унесла ее в могилу.

– В могилу?!

– Да, бободжан. В самом расцвете лет.

– О, аллах! Да что же ты тянешь? Говори скорее, жива Хумор или нет!

Вместо ответа Хатам покачал головой. Потом он продолжал:

– Когда я вспоминаю сестренку, мне хочется бросить все, порвать с этим миром и удалиться куда-нибудь в пустыню. А если я вспоминаю о ней в то время, когда несу на себе Додхудая, мне хочется сбросить на землю эту жирную горячую тушу. Скажите, бободжан, воздастся ли эмиру за гибель таких юных и прекрасных, как Хумор?

– Воздастся, дитя мое, воздастся… Рано или поздно, но воздастся. Говорят, по содеянному – воздаяние… Какой же оказалась судьба твоей сестренки?

– Ох, и не спрашивайте, бободжан… Сказать – язык не поворачивается, не сказать – душа горит… Чем больше вспоминаю, тем сильнее разрывается сердце… Я не смог спасти ее. Проморгал я, проморгал! Запоздалое сожаление! Вот где у меня жалость о сестренке! – Хатам горестно ударял кулаком по груди. – Как свинец осела она здесь. Не думайте, что я так и ушел после этого, как отец прогнал меня словно собаку! Я стал думать, как бы спасти сестренку. Безжалостный отец запер свою дочь в доме, я же следил за всем и выжидал момент. Но я ведь теперь был чужим для этого дома, был изгнан из него. Выжидая удобный момент, я проиграл. Люди эмира прибыли на рассвете, они открыли дверь и увидели Хумор, висевшую на веревке. Поднялся страшный крик, плач и шум. Отец бился головой об стену и громко вопил. Мать лежала без сознания. Слуги эмира ускакали без оглядки, позабыв и попрощаться, как люди, которым нет дела до смерти Хумор.

Между тем отец, окончательно ополоумев, бегал по двору и кричал:

– Горе мне! Будь проклят эмир! Увял наш цветик, не успев распуститься, погибла наша девочка. Умереть бы мне вместо тебя.

Тут он увидел меня, подбежал ко мне и стал обнимать.

– Слеп я был, сынок, слеп и глуп. Поздно раскрылись незрячие мои глаза, чтобы ослепнуть им совсем! Лишился я твоей сестренки, лишился милой нашей Хумор!

И он опять и опять принимался колотить себя кулаками по голове. Мать очнулась, но лежала без сил. Соседки окружили ее. Я подошел к ней, опустился на колени, поцеловал и разрыдался. Соседки присоединились ко мне. Мать пошевелила губами и я понял, что она просит пить. Наклонил чайник над ней.

Бедняжка попила, но не могла уж произнести ни одного слова. Вскоре она опять впала в забытье, а к вечеру тихо скончалась.

На похороны собралась вся округа. Два гроба люди передавали из рук в руки и так донесли до кладбища. Я был как во сне, но иногда до меня долетали слова из толпы: «такова уж судьба», «такова участь», «так уж судил аллах». Эти слова острыми когтями впивались мне в грудь. Ведь если бы эмир не потянулся своими ручищами к нашему сокровищу, ничего не случилось бы.

На кладбище была приготовлена сдвоенная могила, где мы и оставили обоих несчастных. Люди вскорости разошлись, а я плакал, положив голову на могилу. Уходить мне не хотелось. Так я и заснул, обнимая могилу. Вдруг слышу голос:

– Лучше бы мне умереть…

Оглянувшись, вижу, что у моих ног валяется отец. Тот самый человек, который вчера называл меня сукиным сыном и пинками прогнал из дома, лежал теперь у моих ног, плакал как ребенок и умолял меня:

– Сын мой Хатамджан, прости меня грешника ради аллаха. Отпусти мне мою вину. А тебя не пущу никуда из дома. Здесь ты вырос, здесь твое место. И сад и двор. И все мое богатство теперь твое. Считай, что меня уж нет в живых. Какой я живой? Теперь я живой мертвец, не оставляй же меня…

Я посмотрел на него и подивился. Вчера еще это был румяный, полнощекий чернобородый человек с живым блеском в глазах. Теперь глаза его ввалились и зияли, как две могилы, кожа сделалась желтой как солома, а борода побелела. В другом месте я его даже и не узнал бы. Сердце у меня сжалось. Я вдруг сорвался с места и бросился бежать, словно нищий, за которым гонятся собаки. Отец кричал мне: «Стой, стой, куда же ты?» – но я бежал, не оглядываясь…

– О, горе, о, горе! – восклицал Ходжа, обхватив голову руками.

– Вышло так, что я причинил вам боль своим рассказом. Простите меня, бободжан. – Но тот долго еще сидел, закрыв глаза и покачиваясь в немой тоске из стороны в сторону. Наконец он спросил: