Текст книги "Гроза"
Автор книги: Назир Сафаров
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 16 страниц)
Привязав осла к дереву, Хатам с наслаждением умылся водой из родникового хауза. Вода была ледяная, поэтому каждый раз плеская воду себе на лицо и черпая ее пригоршнями, чтобы облить и голову, Хатам крякал и восклицал: «Ух! Эх! Ну и вода! Холодная, а жжется словно огонь…»
Вдалеке перекликались дехибаландские петухи.
«Не зря их называют, оказывается, вестниками зари, – думал Хатам. – Теперь черед за ослами. Я слышал, что и ослы любят реветь в эту пору».
И действительно, будто угадав мысли Хатама, вдалеке заревел осел. Тотчас ему ответила и его животина, привязанная к дереву.
– Ну, теперь черед муэдзинов, вскоре закричат и они, призывая правоверных к молитве… А вода-то как лед, лицо мое загорелось…
Рыбы играли, выпрыгивая из воды, толкались около Хатама, выпрашивая подачки, перепрыгивали друг через дружку.
– Не видите разве, что ничего у меня нет, – говорил Хатам, вытираясь поясным платком.
С минарета мечети имама Хасана, имама Хусана послышался призыв суфия на первую молитву. Хатам последний раз взглянул на рыбок, сел на осла и пустился в путь. Все больше прохожих, спешащих на утреннюю молитву, попадались ему навстречу. Хатам здоровался с ними, понукал осла, ударяя пятками о его мохнатые бока, а про себя думал: «Как только приеду, сразу же постучу в дверь. Если, к моему счастью, откроет Турсунташ, то, не разводя мелочного разговора, смело скажу ей сердечное слово: «Турсунташ, без тебя на этом свете мне темно, как в могиле». Посмотрю-ка, что она ответит?! Я ей скажу: «Не зная брода, не лезут в воду. Не думай о смерти, смерть безжалостна. Пока живы, мы должны действовать». Ну-ка, что она мне ответит?.. А потом я скажу: «Если хочешь, уйдем из этого дома. Как бы с тобой не стряслась такая же беда, что и с Хумор?..»
Вдруг, когда уже начались холмы, Хатам увидел Камаля, сидящего в окружении своих четырех собак. Он был в том же обличии, в котором видел его Хатам на джума-намазе в мечети имама Хасана, имама Хусана, и разговаривал не то сам с собой, не то обращаясь к собакам, но речь его была похожа на бред:
– Вы считаете это неправдой, но бог видит, что это правда. Зачем врать? В этом мире лжецов только с вами я сошелся, не так ли? Кроме вас, не было у меня верных друзей! Уж можете не отвешивать мне поклона. Когда должен друг пригодиться другу?.. Когда друг попадает в беду! Скажу прямо: сколь бы верными ни были вы, а все еще у меня на испытании. Храни вас бог от тех черных дней, когда падет на мою голову какая-либо беда, тогда-то и будете вы испытаны, да! Пока еще у меня пропитание, богатство… Тебе говорю, дочка, а ты, невестка, слушай… Да, четырехглазый богатырь-полководец… Да, да, ну-ка, что-то хочет сказать мне, кажется, четырехглазый богатырь. Послушаем? Да, да, послушаем!, Что?.. Порою посланник бога, а порою – лишь ужимки?!. Ничего себе, что и говорить! Да, посмотрите-ка?! Жирное мясо презирают, а с бедренной части жрут… «Махрам[63]63
Махрам – придворная должность в Бухарском ханстве.
[Закрыть] себе не могу подыскать…» Из Хувайдо хотят послушать… с аппетитом у них в порядке…
Камаль потрынькал на своем посохе как на дутаре[64]64
Дутар – двухструнный щипковый инструмент.
[Закрыть], как бы настраивая дутар, затем крепко зажмурил глаза и, покачиваясь, стал напевать на слова газели Хувайдо. Спешащие на молитву прохожие один за другим остановились и слушали его пение. Кончив петь, он снова обратился к своим собакам и понес и понес:
– Беднягу поэта жалею. Такое содержание в его газелях, сумел же он написать такое, а жил в муках, не мог найти себе близкого друга, с кем можно было бы поговорить по душам, поделиться тайнами сердца. Да, молодец! Сетуя на жестокую судьбу, писал да писал газель за газелью. Мы такого не делаем. А этот чванливый, высокомерный эмир еще придет ко мне с поклоном. На месте мне сдохнуть, если вру… Нет, правду я говорю. Дел у меня еще много, не дурак я, чтобы умирать!.. Еще одну тайну приходится огласить. Ладно уж, чего таить, что там эмир! Я здорово отдубасил и самого бога. «Если лжецы враги бога, а их развелось видимо-невидимо, почему же ты так беспечен?! Так и будешь сидеть?!» – сказал я богу.
Один из молельщиков прошептал своему спутнику: «Понес несуразицу, уйдем-ка, чтобы Не пропустить время первого намаза».
Эти молельщики ушли, но остальные стояли и слушали, по всей видимости, предпочитая намазу болтовню Камаля-лашкара.
«Спустись-ка со своего престола! Навести-ка своих бедных и несчастных рабов, заселивших землю по твоей милости с надеждой на пропитанье. Спроси-ка у них, как они живут, как себя чувствуют. До каких пор ты будешь слушать этих подхалимов, называющих себя муллами да имамами. А? А бог мне что ответил? Ничего. Так знай, – сказал я ему, – в один прекрасный день подведут тебя твои подхалимы. И что же мне ответил аллах? «Не учи меня, говорит. Еще не родился на свете такой человек, который мог бы меня учить». Вот что он мне ответил. Ну и рассердился же я. Что? Правда глаза колет? – говорю ему. Ну и низко же ты пал. Скромному – совершенство, спесивому – гибель. Встал я, отряхнул подол и ушел, что называется умыв руки. Но если у него есть голова, то уже верно он задумается над моими словами. Я ведь дурного не хотел, так, только сделал маленькое замечание. К тому же удар коня может выдержать только конь. Сильный сравнится только с сильным. Прежде-то мы с богом были неразлучными друзьями. Я знаю, что быстрые руки кормят, а быстрый язык губит. Но что же мне делать, если у меня язык без костей – мелет и мелет себе. Вон юноша на осле, знаете ли вы его? Он едет на осле Додхудая, а Додхудай ездит на нем самом как на осле. Разве йигит, имеющий совесть, может сесть на ослицу? Разве может он подставить свою спину другому наподобие осла?»
Хатам впервые услышал такие слова о себе самом. Он направился было к сумасшедшему, намереваясь сказать ему что-то, но тот опередил юношу:
– Поезжай, поезжай, баба! Продолжай свой путь. Не подходи ко мне, а то напущу собак. Туркуз! – Четырехглазый!
Псы вскочили, зарычав, готовые рвануться с места.
Слова Камаля перевернули всю душу Хатама… «Нет, он не сумасшедший, не сумасшедший!» – твердил про себя Хатам. Кое-как он добрался до дома Додхудая, но там его ждали еще большие огорчения.
НА ПОРОГЕ ОТЧАЯНИЯ И НАДЕЖДЫ
Бабушка Халпашша как будто только и ждала прихода юноши, едва он постучался, сразу открыла дверь. Но сразу же она и напустилась на него:
– Где ты пропадаешь? Ведь хозяин весь извелся, думая о тебе.
– Я, право… я думал… – забормотал Хатам в свое оправдание… – а как дядя Додхудай, здоров ли он?
– Здоров, если это можно сказать про калеку. Тут у нас предвидится радостное событие. Наверное, и ты порадуешься вместе с нами? Твой хозяин надумал жениться.
– Жениться? – не поверил своим ушам юноша, – на ком?
– На Турсунташ, – заговорщицки прошептала старуха.
– На какой Турсунташ? – невольно переспросил Хатам. Смысл сказанного старухой, как видно, не дошел до него.
– Вай, на какой же еще, если не на нашей служанке!
У Хатама на миг потемнело в глазах, словно его чем-нибудь тяжелым оглушили по голове. Это кровь снизу сильным толчком ударила в голову. Однако он удержался на ногах и, даже не подав вида, повел осла к сараю. Он вспомнил светлый и сладкий сон, приснившийся ему недавно.
Ему снился одинокий огромный карагач, ствол которого не обхватить и троим. Сквозь его раскидистые ветви не пробивается ни одного солнечного лучика, а на ветвях сидят невидимые глазу бесчисленные поющие соловьи. Все они поют, заливаются на рассвете. И снится Хатаму, что Турсунташ очень нравится пение соловьев. Поэтому она с первыми лучами солнца просыпается и идет к великану-карагачу, но идет она не одна. Она будит его, Хатама, берет за руку и тянет за собой. Она говорит: «Идем, будем слушать соловьиные песни».
Хатам просыпается, оглядывается и не видит никого вокруг, кроме Турсунташ. Он идет к дереву вместе с ней. Никогда еще Турсунташ не была так прекрасна, как в это утро, во сне. Темные волосы, еще не причесанные после сна, бегут волнами по обеим сторонам лица и оттеняют его белизну. Хатам не думал, что так притягательны ее глаза под густыми бровями и в длинных ресницах. Сердце Хатама трепещет от чистоты того утра, от пенья соловьев и от красоты розоволикой Турсунташ…
Теперь, привязав осла, сняв с него потник и положив сена в кормушку, Хатам опустился на порог сарая и мучительно соображал, что же ему делать.
«Эх, Хатам, Хатам, – думал он. – Неужели у тебя не достанет чести, достоинства и мужества, чтобы спасти прекрасную Турсунташ? Она на грани гибели, это ясно. Нет, нет, если я не спасу ее, то я не достоин дышать воздухом, ходить по этой земле, под этим небом, я не достоин памяти моей матери. Нет, никуда не уйду отсюда, не защитив Турсунташ. Не допущу ее бесчестия, если понадобится, пожертвую даже жизнью…»
…Турсунташ, это значит – прочный камень. Да, камень-то долговечен, а женская доля? В большинстве своем женщины бывают несчастны. Одну терзает свекровь, другая мучается из-за плохого мужа. Вот возьмем – бабушка Халпашша, матушка Рисолат, тетя Айбадак, Хумор, Турсунташ… У каждой по-своему, но у всех у них тяжелая участь. Бедная мать Турсунташ! Наверное, новорожденное дитя, свет своих очей и усладу жизни, она нарочно назвала таким именем, чтобы прочное, нерушимое было счастье у дочки. Но как бы имя это не сыграло плохую шутку. Что если Турсунташ укрепится в мысли и сделает что-нибудь с собой? Ждет ли она моей помощи? Надеется ли на нее? Хатам как бы слышит голос Турсунташ: «Если ты йигит, помоги несчастной. Спаси меня от унижения и оскорбления. Чтобы не раскаиваться потом всю жизнь после моей гибели». «Да, но как я тебя спасу? – отвечает мысленно юноша, – ведь ты заперта в ичкари, нас с тобой не подпускают друг к другу. Если бы сейчас я услышал твой голос, если мог бы сказать тебе хоть слово. Но ты надейся и верь. Непременно я вызволю тебя из лап этого негодяя. Тигр перед прыжком не идет на попятную, йигит не отрекается от своего слова. Я ведь поклялся спасти тебя. А плакать бесполезно. Никто еще из подобных нам, униженных и оскорбленных, не достиг своей цели при помощи плача и слез. Я знаю, что ты хрупка и одинока, но потерпи, не теряй надежды. Нелегко выбраться из этого ада, ведь я должен похитить тебя. Но для этого надо мне с тобой поговорить…» И снова Хатам словно бы слышит голос Турсунташ: «Куда же ты меня поведешь? Просто ли будет тебе со мной. Я ведь девушка». «Да, это так, – мысленно отвечал Хатам, – вот я – юноша, поэтому везде могу найти приют. Не знаю, что бы я делал, если бы был девушкой, наподобие тебя».
«Да полно, юноша ли ты? – продолжается мысленный разговор. – Как понимать твои слова?
– Как хочешь, так и понимай. То, что ты делаешь, разве это дело юноши, дело йигита? Таскать на своих плечах этого калеку-кровопийцу… Стыдно!
– Этот упрек я полностью принимаю. А теперь послушай о деле. Говорят, сломанную руку укрывает рукав, а разбитую голову – тюбетейка. И мне надоел этот полумертвец. Но спешить тут нельзя. Додхудай не так прост. Мы должны обдумать наши действия. Руки-ноги у него не действуют, но его богатство – это заряженное ружье. Да что ружье! Это пушка, способная сокрушать крепости. Ведь бывают случаи, когда деньги оказываются сильнее приказов эмира. Главное, береги себя, не должна ты, такая прекрасная и юная, достаться этому полумертвецу…»
Так рассуждал сам с собой Хатам, сидя на пороге сарая, а между тем Турсунташ прошла из комнат в сторону кухни. Как видно, ее послали заваривать чай. Прежде чем скрыться на кухне, девушка успела сделать знак Хатаму.
В мгновенье ока юноша оказался рядом с ней. Глаза Турсунташ были влажны.
– Что я могу сделать для тебя? – прошептал Хатам.
– Я не знаю. Делай что хочешь? Они собираются совершить свадебный обряд. Я согласна на все, что ты скажешь. Только бы не видеть этого самого…
– Убежим?
– Я же сказала, что согласна на все.
– Тогда ровно в полночь я тихонько постучу в дверь.
В это самое время в ворота вошли двое мужчин. Один из них был Сахиб-саркор, другого никто не знал.
ВЕРШИТЕЛИ СУДЬБЫ
Да, Сахиба-саркора Хатам знал хорошо. Верой и правдой служил этот Сахиб-саркор еще Маматбаю, будучи управляющим делами. После смерти хозяина он сумел жениться на хозяйке и стал, таким образом, обладателем всех богатств. Конечно, вместе с вдовой и ее богатствами достался ему еще и Додхудай, ставший его пасынком, но калеку он не очень-то принимал во внимание. Он знал, что весь у него в руках и поэтому заботился о приумножении его богатств, как если бы это были его собственные богатства. Тем самым он вошел в безграничное доверие к Додхудаю.
Но вот кто второй мужчина, вошедший сейчас в дом, Хатам не знал. Разные подозрения закрадывались к нему в душу.
Додхудай не сегодня сделался беспомощным калекой. Парализовало его еще в младенчестве. Не оставалось ни знахарей, ни исцелителей, ни заклинателей, ни снадобий, ни зелий, которые не были бы использованы Додхудаем. Ничто не исцелило его, и он перестал надеяться.
Однажды Сахиб-саркор, будучи в поездке по делам хозяйства, остановился на ночлег у своего приятеля-горца. Беседуя за вечерним дастарханом, он – к слову пришлось – рассказал о болезни пасынка. Приятель-горец рассказал ему, что в кишлаке за горой живет очень сильный табиб. Прибегающие к нему с убеждением и верой в исцеление излечиваются от своих недугов.
– Не надеются лишь покойники, – сказал тогда Сахиб-саркор, – надо показать Додхудая прославленному табибу. Но только не волочить же калеку в такую даль. Нельзя ли табиба пригласить в дом больного?
На другой день Сахиб-саркор увиделся с лекарем и подробно рассказал ему о больном и его болезни.
Этот табиб оказался неказистым на вид человечком, маленьким, сморщенным, безбородым, курносым. Можно сказать, что он был уродцем. И первый же вопрос его озадачил Сахиба-саркора. Он спросил, женат ли его пасынок.
– Куда же ему жениться, – едва не рассмеялся Сахиб-саркор.
– И не было никогда желания?
– Уж не знаю. Желание-то, может, и было, но не годится он в женихи.
– Большая ошибка, что при его желании вы его оставили холостым. Как же это получилось, что, заменив ему отца, вы не попытались его женить? Или, может быть, у вас не было на примете подходящей невесты?
Вдруг Сахиба-саркора как осенило. Он вспомнил о Турсунташ.
– Есть, есть такая девушка!
– Девушка для него – лучшее и единственное лекарство. Вы должны его женить и немедленно.
Эта мысль о женитьбе Додхудая отвечала и тайным помыслам Сахиба-саркора. Ведь как только девушка появилась у них в доме, он сразу же, что называется, положил на нее глаз. «Зеленовата, сыровата, – подумал он тогда. – Пусть немножечко дозреет. Никуда не денется. Теперь же получается как нельзя лучше. Додхудая, как мужчины, опасаться не надо. Он не сможет нанести девичеству Турсунташ никакого ущерба, будет только числиться ее мужем, а на самом деле… У Сахиба-саркора даже слюнки потекли при мысли о том, что будет на самом деле. Этот нераспустившийся бутончик, этот лакомый кусочек сам плывет к нему в руки. Теперь дело стояло лишь за тем, чтобы этого лекаря, предлагающего столь странное лекарство, пригласить в дом и чтобы он сам рассказал и внушил больному, что ему необходимо для исцеления. Почему бы ему не пойти к Додхудаю домой? Конечно, жаждущих исцеления много и около его собственного порога, но чего не сделают деньги? Разве Додхудай поскупится на десяток овец? Ведь говорил же он: «Ничего не пожалею, половину богатства отдам за излечение от недуга». Так и быть, – думал Сахиб-саркор, – со своей стороны, подарю этому лекарю коня. И тогда все получится как нельзя лучше: у Додхудая будет жена, у старухи помощница, работящая невестка, а у меня утешение – девчонка, не целованная даже матерью. Буду называть ее доченькой. «Доченька моя, доченька милая, доченька, моя красавица!» Растает она от моих ласковых слов, в которых нуждается больше, чем нищий в куске хлеба. Приручу ее, приласкаю, станет она послушной… О, цветочек моей души! – мечтал про себя Сахиб-саркор, – не знаю, средство ли ты исцеленья немощного калеки, но – средство моего омоложения. Если допустит аллах быть мне жертвой твоих прелестей: твоей белоснежности, твоей хрупкости, подобной раннему цветку, твоего красивого подбородка, твоих длинных ресниц, черных бровей, больших глаз, нежной шеи… О, услада моей души и утешение тела, о, моя юная, не целованная даже матерью! С тобой возвратятся ко мне мгновенья молодости…»
И вот лекарь уже осматривает больного. Он уколол ему палец иголкой и спрашивает: «Больно? Что-нибудь чувствуете?» Додхудай отрицательно покачал головой. Когда были перепробованы уколы в пальцы и в руки до локтей, табиб попросил, чтобы больного раздели. Сахиб-саркор ловкими движениями снял с калеки яхтак[65]65
Яхтак – легкий летний халат без подкладки.
[Закрыть], а также рубашку. Обнажилось желтовато-белое рыхлое, вялое тело. Табиб начал трогать, нажимать, щипать; растирать грудь, шею, плечи, спину, живот больного и все спрашивал: «Больно? Что-нибудь чувствуете?»
В тех местах, где больной ничего не чувствовал, он отрицательно качал головой, но иногда вскрикивал, морщился, ежился, словно от щекотки.
– Есть мудрое изречение, – говорил Сахиб-саркор. – Если дело идет к выздоровлению, то табиб сам появляется на пороге, теперь-то, бог даст, вы избавитесь от недуга.
Табиб, между тем, взял руку больного, приложил пальцы к запястью и начал шевелить губами. И Додхудай и Сахиб-саркор уставились на него и затаили дыханье, думая, что он читает молитву или, по крайней мере, какое-нибудь заклинание.
– Одышка у вас, слабое сердце. Во всем виновата бездеятельность, неподвижность. Нужны движенья. Ну-ка поднимите руку…
Додхудай попытался поднять ее и не мог. Едва-едва лишь пошевелил ею, лежащей поверх одеяла.
– Бисмиллах-ир-рахман-ир-рахим, я излечиваю не своею рукой, а рукой моего непревзойденного учителя Лукмана-хакима, – сказал табиб, как бы помогая больному. Он взял руку Додхудая и несколько раз поднял ее вверх и опустил. – Где нет влаги, там ничего не растет. Почему быстро принимается и развивается дерево, посаженное у арыка? Потому, что обильно питается водой. Вода – кровь земли, жизнь для растений, для деревьев. И человек, представьте себе, некое дерево. И дерево живет водой и солнцем. И человек жив кровью, солнечными лучами. Если тело человека неподвижно, то кровь начинает густеть. Вот в чем причина того, что ваши руки и ноги перестали работать. От вас требуется движение! Побольше движения! Движение и еще движение! Вот что вам следует делать. Не ленясь, двигайте ногами, руками, телом. Это не дело одной – двух недель или года. Существует поговорка, что недуг прибывает мешками, а убывает золотниками. Но не теряйте надежды. Если будете выполнять мой наказ, то излечитесь. Очень жаль, что вы не женаты. Но и это еще не поздно. Вы должны жениться, не откладывать этого дела надолго, но только непременно на девушке, которая сама согласна выйти за вас замуж. Да, жениться вам надо не на вдове какой-нибудь, а на молоденькой девушке. С одной стороны, она еще ни в чем не осведомлена и будет делать все, что вы ни скажете, она пойдет по тому пути, на какой ее направит мужчина. С другой стороны, чтобы оживить ваши онемевшие члены и привести их в движение, нужна девушка, на которую смотреть – уже наслаждение. Юная девушка передаст вашему телу своей огонь, свою силу. Да, юная красавица, не целованная даже родной матерью, – вот залог вашего исцеления.
– Да-где же найти мне такую красавицу?
– Деньги помогут решить эту трудную задачу.
– Какое богатство сравнится со здоровьем? – вмешался в разговор Сахиб-саркор. – А нецелованная девушка есть и не надо далеко ходить.
– Кто же она, не целованная даже родной матерью, – прикинулся ничего ие понимающим и ничего не знающим Додхудай.
– В наших руках она, живет под этим же кровом.
– Красивая? – поинтересовался табиб.
– Она и сейчас уже красавица, хотя еще не раскрывшийся бутончик. А что будет, когда расцветет…
– Сколько ей лет?
– Груди у нее еще маленькие, не очень заметны, таксыр…
– Еще лучше, на первых порах ей большого ума не надо. Облизывая ее, как кошка котенка, приучите ее к своим ласкам, приручите к себе, она будет вам и лекарством и усладой. И не надо с этим делом тянуть. Бог даст, еще она вам родит и наследника.
Додхудай не удержался и расплакался. Лекарь положил его голову к себе на колени и гладил ее, приговаривая:
– Все будет, как я сказал, успокойтесь. У вас сразу же изменится душевное состояние. Если ежедневно утром и ночью перед сном вам будет производить растирание юная красавица, если она будет гладить вам руки, ноги, плечи, спину, живот, то во всем теле у вас начнется движение крови и соков, и вы постепенно будете оживать. Закон мусульман позволяет каждому мужчине время от времени обновлять жену, если у него есть средства ее содержать. Сам наш пророк женился четыре раза. А вы, дожив до такого возраста, еще ни разу не женились! Ай, ай, ай, сколько хорошего вы пропустили в жизни. Вон поглядите на отчима своего Сахиба-саркора. Не тот лекарь, который лечит, а тот, который все испытал на себе. Мужчина, который питается казы[66]66
Казы – колбаса из конины.
[Закрыть] и кумысом, никогда не стареет. Посмотрите на него, он хотя и сед, но резвый, как рысак перед состязаниями.
Мужчины расхохотались, и Додхудай сквозь слезы присоединился к ним.
– Чтобы к добру был наш смех, – сказал Сахиб-саркор, – ничего, я не жалуюсь. Могу даже и поделиться.
Снова все рассмеялись.
– Наш смех, это и есть благословение аллаха рабу, его Додхудаю.
– Благословение исходит от пророка, а не от меня. Если не будем следовать пророку, то будет это с нашей стороны богохульство.
– Отложить дело на завтра, означает погубить его. Сможете ли вы, таксыр, прочитать молитву бракосочетания?
– Если Додхудай дает согласие и если девушка готова, то не принять участия в таком благодеянии просто грех.
– Вот спасибо. Девушка готова, она ведь живет тут же, в этом же доме.
– Согласны ли вы взять в жены девушку по имени Турсунташ? – обратился табиб к Додхудаю.
– Согласен.
– Тогда зовите сюда скорее девушку и старуху.
– Бисмиллах-ир-рахман-ир-рахим… Да исполнится то, чему должно исполниться…
Сахиб-саркор вышел из комнаты.
