Текст книги "Гроза"
Автор книги: Назир Сафаров
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 16 страниц)
ДОДХУДАЙ
Ходжа и Хатам один за другим вошли в резные, орехового дерева, двустворчатые широкие двери. Их ждали в доме, мы подали знак, что можно войти, и они пошли через двор в сторону комнат, в которых жил байбача, молодой бай Додхудай, сын знаменитого и богатейшего Маматбая.
Обширный сад по левую руку граничил со степью. По краю сада располагались два длинных строения: одно для хранения сена, другое для содержания скота. Справа видны были кухня, очаги и амбар. Сад зеленел и цвел. По краю плоских глинобитных крыш сидели и дремали на солнце многочисленные горлинки. Со стороны степи, из-за горизонта выплывали в небо пышные ярко-белые облава. А небо над домом и вокруг прозрачное, чистое и синее…
Когда проходили двором, Хатам увидел около очага совсем молоденькую, тонкую, стройную девушку. Совпало так, что когда он смотрел в ее сторону, она тоже посмотрела на него. Этот взгляд сверкнул так же быстро, мгновенно, как молния, но точно так же, как молния, он ослепил и поразил юношу. Ходжа ушел уже на несколько шагов, а Хатам все стоял на месте, не понимая, что же произошло. Ходжа, оглянувшись и увидев остолбеневшего молодого человека, и не зная причины его остановки, ободрил:
– Иди, иди, не стесняйся, сынок.
Хатам как бы очнулся от ослепления и быстро: догнал Ходжу. Как раз в это время Додхудай крикнул им из комнаты:
– Заходите же, где вы там?
Ходжа и Хатам вошли в комнату молодого бая. Начались приветствия и молитвы.
– Да пошлет вам аллах исцеленье!
– Аллах-и-акбар!
– Великих радостей в вашей жизни.
– Добро пожаловать, братец!
– Доброго вам здоровья и радостей! – Хатам приложил обе руки к груди.
– Как зовут моего гостя? – спросил Додхудай, оглядывая Хатама с ног до головы.
– Хатамбек, Хатам. Как и обещал, я привел его, чтобы вы сами с ним обо всем поговорили.
– Вы правильно поступили, мой друг. Но, наверно, вы сами уж говорили с ним, и он знает, зачем пришел.
– Да, между нами был уже разговор…
…А разговор, если возвратиться немного назад, был такой.
– Сын мой, Хатамджан, – обратился однажды Ходжа к молодому человеку, – я знаю, ты всегда готов на благодеяние ради другого человека. Так вот нашлось одно дело. Только не знаю, по душе ли тебе будет эта служба.
– Вы же знаете, что для вас Хатам готов отказаться от куска хлеба, лишь бы сделать доброе дело. Если вы заранее уже одобряете эту службу, как же мне она будет не по душе?
– Спасибо, сын мой… Но служба службе рознь. А если та, о которой я теперь говорю, не могла и в голову прийти человеку, тогда что ты на это скажешь?
– Пусть даже она никому не приходила в голову, но если вы, а не какой-нибудь посторонний человек, считаете эту службу достойной меня, то я должен ее исполнять, пока мне под силу.
– Под силу-то она, под силу. Это же человеческая, а не верблюжья и не лошадиная работа. А любая человеческая работа человеку под силу… Видишь ли… Есть один калека, у которого не работают ни руки, ни ноги. Зовут его Додхудай. Он сын бая, на деньги которого выстроена мечеть, при которой мы с тобой обитаем. До недавних пор, оказывается, один человек приносил на закорках Додхудая каждую пятницу в мечеть на намаз и уносил обратно домой. Но пришел к этому человеку смертный час, и он умер. Да успокоит его всемилостивейший аллах! И вот если бы эту работу ты теперь взял на себя, то, может, это было бы благодеянием ради ближнего, а? Как ты думаешь?..
И вот теперь и Хатам и Ходжа предстали перед калекой. Ходжа был доволен, что выполнил обещание, данное Додхудаю. Он легко улыбнулся и сказал:
– Надеюсь, вы сами уж договоритесь обо всем остальном.
– Хорошо. Договоримся или нет, а поговорить ведь – не грех. Каких краев ты являешься сыном, братец?
До сих пор у Хатама никто не спрашивал ни о его прошлом, ни о том, откуда он родом. Только Ходже-цирюльнику он сам однажды сказал, что родился в горах. Точно так же ответил он и на вопрос Додхудая.
– Горцы люди прямые и простодушные, – отозвался Додхудай, – а живы ли твои отец и мать?
– И отец и мать умерли.
– Да будет их место в раю. Инно-лилло-валайкум-роджнуна… – к прочитанной Додхудаем молитве присоединились и гости.
– Зато у тебя, наверное, есть братья и сестры?
– Никого у меня нет.
– Долгих лет жизни тебе, братец… В горах, говорят, такой превосходный воздух. Почему же ты покинул горы и приютился в худжре при мечети, построенной моим благословенным отцом?
– Такова, значит, была воля аллаха. – С этими словами Хатам поклонился и приложил руку к сердцу.
– Голова раба божьего – это камень в праще аллаха. Как он захочет, так все и случится. Это и есть судьба, о которой ты, братец, упомянул.
Додхудай замолчал и закрыл глаза. «Какой ужасный недуг, – думал между тем Хатам, – какая тяжелая участь. Если бы я был лекарем и мог излечить этот недуг…»
– А каковы твои мысли насчет женитьбы? – неожиданно спросил калека.
Хатам покраснел и опустил голову, не зная, что отвечать. Он то взглядывал исподлобья на Додхудая, как бы спрашивая, что может означать этот вопрос, то снова опускал взгляд. Ведь недаром говорится в народе, что невинный юноша бывает даже стыдливее красной девицы. Молчание прервал Ходжа.
– Куда ему жениться! Во-первых, материно молоко на губах еще не обсохло, во-вторых, ни угла, ни двора, в-третьих, в кармане пусто.
– Я это вижу, поэтому и спросил. В таком случае мы поступим вот так…
Хатам насторожился и навострил слух, но Додхудай все не говорил, как же «вот так» собирается он поступить. Он снова закрыл глаза и надолго замолчал. Хатам в нетерпеливом ожидании вопросительно посмотрел на Ходжу, но тот лишь пожал плечами. Хатам вспомнил вдруг почему-то о той ослепившей его девушке-красавице, которая бросила на него взгляд, когда он шел двором и пронзила как молнией. Кто она этому калеке, не сестренка ли? Или?.. Да нет, не может этого быть! Не намекает ли он теперь на эту девушку, если заговорил о женитьбе?
Додхудай вздрогнул и открыл глаза, как бы проснувшись после долгого сна. Оглядевшись вокруг, он неторопливо заговорил:
– Смерть родителей – это участь, которая не зависит от нас самих. Приходится с этим мириться. Но оставшиеся в живых, будь то сын или дочь, не могут избежать своей судьбы: достигнув совершеннолетия, дочери спешат выйти замуж и быть матерями, а сыновья – жениться. Женская доля – рожать детей, затем женить их, выдавать замуж, думать о внуках и правнуках. Женщина – услада жизни, но самые сладкие плоды жизни – дети…
«К чему он все это говорит? – с тревогой думал Хатам. – Что он хочет этим сказать? Или испытывает меня? Но ведь правду сказал Ходжа, в кармане у меня ни гроша, мне ли мечтать о женитьбе. Или этот калека человеколюбив и болеет душой за других людей? Если его отец построил мечеть, то… то… может, он намеревается женить меня за свой счет? За счет моей службы ему? Хочет проявить обо мне отеческую заботу, хочет быть мне отцом? Он – калека, зачем ему одному такие богатства?»
Тут перед мысленным взором юноши опять возникла та девушка с молниевидным взглядом и опять этот, вспомнившийся взгляд опалил юношу, как огнем.
– Вы совершенно правы, – вступил в разговор Ходжа, – все сущее на свете, а в особенности человек, живет для детей.
После некоторого молчания Додхудай продолжал говорить:
– Мой досточтимый Ходжа-ишан, должно быть, сказал тебе, что я – калека и лишен не только этих радостей, но даже и мыслей о них. Да, нет и не будет мне в жизни никаких услад. Ни счастья, ни детей. Мое богатство – это мечты, надежды и желанья, которым никогда не исполниться.
Глаза Додхудая наполнились слезами, он не смог больше говорить, будто к горлу у него подкатил комок. Ходжа быстро схватил чайник и поднес к губам калеки. Потом вытер слезы Додхудаю, а вслед за ним и себе. Воцарилась гнетущая тишина. Хатам терзался, взглядывая исподлобья то на калеку, то на Ходжу. За это краткое, печальное мгновение о многом подумал юноша. «А я-то считал, – думал он, – что один я на свете несчастный. Оказывается, есть еще более несчастные и горемычные люди! Бог дал этому смиренному мусульманину богатства, а вот счастья, оказывается, не дал!».
Тишину снова нарушил сам Додхудай.
– А ничего не говорил тебе мой Ходжа-ишан о твоей службе здесь?
– Говорил. Мне все известно.
– Ну и как? Подходит это тебе?
– То, что подходит вам и моему Ходже-бобо, подходит и мне, – сказал юноша.
– Молодец, молодец! Уже из слов Ходжи о тебе мне все было понятно. Ты, оказывается, доблестный и великодушный йигит. Дай бог тебе долгих лет жизни и благоденствия, братец. От хорошего человека – радость, от плохого – пакость. Спасибо вам, мой Ходжа. Благодаря вам, нашел я себе такую бесценную опору, такой жемчужный светильник, как Хатам. Оба вы понравились мне…
– Благодарю, – сказал Ходжа, а Хатам молча поклонился.
– Вот еще что, не доставляет ли тебе неприятность мое обращение к тебе словом «братец»?
– Почему же мне должно быть неприятно? Ведь я и правда вам как младший брат… Надеюсь заслужить ваше благословение, принеся вам хоть какую-то пользу…
– Верю. Говорят, у бога гнев один, а милостей – десять. Кажется, бог внял моим мольбам, которые я обращал к нему во время молитв, внял моим стенаниям в течение длинных бессонных ночей. Тысячекрат слава всевышнему создателю, который послал мне тебя.
Додхудай опять закрыл глаза и надолго замолчал… Затем стал говорить про себя:
– Мой ишан Ходжа! Братец Хатамбек! Видите?
– Что? – спросил, оглядываясь вокруг, Ходжа.
– Ангелов.
– Ангелов? – испугался Ходжа и снова огляделся вокруг.
– Вот, вот, все они раскрыли руки для молитвы я благословляют нас.
– Не заболел ли он? Нет ли у него жара?
– Похоже, так и есть, не бредит ли он. Посмотрю-ка, бисмилла-ир-рахман-ир-рахим, – Ходжа, положив ладонь на лоб Додхудаю. – Ай-ай-ай! Похоже, есть жар.
– Что теперь будем делать? – спросил озабоченно Хатам.
– Ангелы заждались ответа. Не мучай их, не заставляй ждать! – бормотал между тем Додхудай. – Теперь, оказывается, ты будешь мне не братом, а сыном, а я тебе отцом, понял? Мое имущество, все мое богатство – твое. Устроим свадьбу с карнаем и сурнаем, с весельем и музыкой, угостим всех людей большим пловом…
Додхудай вздрогнул и открыл глаза, будто проснувшись. Он обливался потом, но в глазах у него светилась радость.
– О творец, что за чудо! Неужто ожила моя рука, а, Хатамбек? Да, да, рука ожила. Пальцы мои шевелятся. Не веришь? Вот, вот, шевелятся… – Додхудай действительно шевелил пальцами.
Ходжа-цирюльник схватился от удивления за свой воротник.
– Правда, пальцы ваши шевелятся. Додхудай, шевеля пальцами и радуясь, говорил:
– Это все от аллаха и благодаря счастливому приходу Хатамбека, не так ли, сынок? Иди, иди же, сын мой, обними меня. Многократная слава аллаху…
Хатам обнял Додхудая, а Ходжа-цирюльник всхлипывал и вытирал слезы…
ПРЕКРАСНАЯ ТУРСУНТАШ
Читателям уже известно, что Додхудай родился преждевременно, семимесячным ребенком. Кроме того, его простудили при поспешном отъезде из Нураты в Бухару. Он вырос, достиг совершеннолетия, но так и остался неподвижным. Ни руки, ни ноги у него не работали. Дни и ночи лежал он в постели и так проходила его жизнь. Он рано остался полным сиротой. Мать его Шамсикамар умерла, пришлось ему переехать опять в Нурату под полное покровительство второй жены Маматбая, кроткой и доброй Халпашши, которая, не посчитавшись со своей относительной молодостью, полностью отдала свою жизнь уходу за пасынком и полностью заменила ему родную мать. Не осталось ни одного средства, к которому не прибегала бы Халпашша, чтобы излечить Додхудая. Она пробовала лечить его с помощью знахарей, заклинаниями и заговорами гадалок и прорицательниц, изгнанием злых духов и жертвоприношениями коз и овец, травами и разными снадобьями – все оказалось напрасным.
Но все же болезнь Додхудая была не из тех, при которых говорят, что лучше бы уже он умер, чем маяться и мучить родных и близких. Помимо неподвижности Додхудай чувствовал себя как нормальный, здоровый человек. Хорошо ел и пил, ни на какие другие болезни не жаловался. Только нужно было вовремя помогать ему перевернуться с боку на бок.
Все время приходилось подыскивать помощников – то мужчину, то женщину, но даже щедрые подарки не могли удержать их надолго.
В народе не зря говорят, что здоровье это самое большое богатство. Ни отары овец, ни табуны лошадей, ни обширные пастбища не могли помочь Додхудаю, не приносили ему здоровья. Были минуты, когда, несмотря на скупость, Додхудай говорил, что готов отдать все до последней нитки, только быть бы здоровым.
Халпашша всю себя посвятила уходу за пасынком, но сказывался уже ее возраст, все труднее давались ей хлопоты по дому и по уходу за тяжелым, беспомощным калекой, все острее чувствовалась нужда в помощнице. Пробовали уговорить то одну женщину, то другую, но никто не соглашался, говоря: «Вот еще, золотая дубинка на мою голову! Не захочешь никакого богатства». И вот когда все надежды были уже потеряны, когда Халпашша готова была взять помощницу на любых условиях, некая женщина привела за руку девочку лет тринадцати, тоненькую, миловидную, с красивыми большими глазами и с бровями, сходящимися на переносице. Девочку звали Турсунташ. Она была единственной дочерью в семье бедного пастуха. Внезапно и отец и мать ее скончались почти одновременно от какой-то непонятной болезни, и она осталась круглой сиротой. Старуха соседка, приютившая временно сироту, спросила у Сахиба-саркора, что делать с девочкой дальше, и тот посоветовал отдать девочку в дом хозяина, Додхудая. Он убедил старуху, что именно такая помощница очень нужна Халпашше, а главное успокоил, что в доме нет мужчины, который позарился бы на Турсунташ. Пусть она подрастает, а там, глядишь, найдется какой-нибудь неженатый раб божий и судьба девочки определится. Эта старуха и привела собственноручно подрастающую красавицу в дом калеки и передала ее из рук в руки Халпашше.
Додхудай был на седьмом небе от радости, он говорил: «Внял создатель моим мольбам. Оказывается, аллаху стоит только захотеть, и он достойному рабу своему дает желаемое и просимое прямо в руки, ставит прямо на его жизненном пути. Тысячекратная слава аллаху!»
В порыве благодарности и признательности он подарил, старухе овцу, готовящуюся принести ягнят.
Девушка оказалась расторопной, хорошей помощницей, не знающей устали. Халпашша научила ее разным работам по домашнему хозяйству, обращению с посудой, готовить пищу, стирать белье. Затем на девочку возложили обязанность ухаживать за самим Додхудаем: умывать его, мыть ему руки, одевать и раздевать, укладывать в постель и поднимать когда надо. Также обучили ее растирать паралитику руки и ноги и, наконец, кормить его.
От постоянного присутствия молодой красавицы, от постоянного созерцания ее и от постоянных, ее прикосновений Додхудай блаженствовал и постепенно привык к своему блаженству. В его голове начали зарождаться непривычные мечты и мысли, а в нем самом непривычные желания. На первых порах он и сам считал эти мечты и желания неосуществимыми, но невольно, на всякий случай, чтобы постепенно приучать девочку или вернее сказать отучить ее от чрезмерной застенчивости и стыдливости, стал иногда вести с ней двусмысленные разговоры.
В один из таких дней, почувствовав, как видно, гнетущую тоску в своей одинокой постели, он позвал:
– Эй, где вы там все? Бросили меня одного…
Тотчас в дверях появилась Турсунташ.
– Куда ты запропастилась? Разве я не говорил тебе, чтобы ты не оставляла меня?
– Бабушка-пашша приказала мне постирать белье.
– Сколько раз я говорил ей… Чтоб ее упрямство ее же извело!
– Можно, я вымою ваши руки? – стыдливо спросила Турсунташ.
Налив из медного кувшина воды в фарфоровую чашку, Турсунташ намочила в ней чистое полотенце, которое держала в руке, и, слегка выжав его, повернулась лицом к Додхудаю.
– Садись поближе ко мне! – приказал тот.
Турсунташ осторожно села, сторонясь Додхудая, и вытерла каждый его палец влажным полотенцем. Точно так же она вытерла ему руки по локоть, лицо и шею. А Додхудай тем временем неумолчно говорил:
– Ты, девчонка, ничего еще не знаешь, я тебе говорю.
Девочка, занятая своим делом, не поднимала головы, а Додхудай все старался втянуть ее в разговор.
– Почему не спросишь, о чем я хочу рассказать? Отец твой Чуливай и мать твоя Тухтабуви сегодня рано утром приходили ко мне в гости.
Турсунташ замерла, в недоумении глядя на Додхудая.
– Что ж ты разинула рот? Не удивляйся! Афанди, оказывается, говаривал: неужто я, седобородый, стану врать? А ты знаешь, что говорил Афанди?
Турсунташ ничего не отвечала.
– Ну ладно. Истории Афанди интересны, рассказать-то их можно, да вот боюсь – смеяться придется до смерти. А тому, что я сказал, ты не удивляйся. Отец твоего покойного отца работал тридцать пять лет чабаном у моего покойного отца. Бедняга до сорока пяти лет ходил холостяком, подобно мне… Ачил-шутник, – сказал Додхудай усмехнувшись. – Он и в самом деле был шутник, рассказывал забавные истории и все время развлекал и веселил моего отца. Так знай же – тот самый Ачил-шутник был твоим дедом. У него, оказывается, была луноликая дочь, могущая поспорить по красоте и с луной, и с солнцем, стройная и изящная, про таких в народе говорят: съест морковку – в животе видно, выпьет воды – сквозь горло просвечивает. Мой отец Маматбай сосватывает твою будущую мать Тухтабуви с твоим будущим отцом Чуливаем. Отец мой отечески опекает твоих родителей, не позволяя роду и племени своих слуг-чабанов развеяться по свету. Он за свой счет устраивал их свадьбы, соединял их друг с другом, спаривал девушку с йигитом. А что означает спаривать, знаешь? Если не знаешь, то узнаешь. Я сам покажу это, ладно? Погоди, я еще не кончил говорить, это я, если хочешь знать, говорю от всей души ради твоей же пользы. Девочка, родившаяся от тех самых Чуливая и Тухтабуви – это и есть ты, Турсунташ. Прелестная, чернобровая девочка – это и есть ты, Турсунташ. Сегодня девочка, а завтра-послезавтра луноликой красавицей, невестой будешь ты сама. Поняла?
– Я принесу обед, – сказала, отстраняясь, Турсунташ.
– Погоди с обедом, да сядь-ка ты ближе. Да будет царство небесное твоему отцу и твоей матери!
Турсунташ начала всхлипывать.
– Не плачь. Испокон веков заведено, что у детей умирают родители. Вот я для тебя заботливее даже родителей твоих. Ну, перестань плакать. Ведь от плача твоего они не воскреснут. Благословим, чтоб было им царство небесное, – сказал Додхудай. – Турсунташ закрыла руками лицо и надолго замолчала.
– Родители если умрут, то это ладно, главное, чтобы друзья не умерли. Недаром эта мудрость была высказана нашими предками. Благодари бога. И милый твой, и друг твой – это я. Твои отец и мать были очень близки мне, очень они были верны моему покойному отцу. И судьбы наши схожи. Я хочу сказать, что мы с тобой рано осиротели. Для мальчика это проще, он где хочешь найдет приют. А каково одинокой девочке?
Турсунташ пригорюнилась и начала всхлипывать, Додхудай ее утешал.
– Ты пуглива, как горный джейран. Держись свободнее, не стесняйся. Я теперь не чужой для тебя. Чувствуй себя хозяйкой в этом просторном доме, живи привольно. Все мое хозяйство, да и все мое богатство считай своим.
Додхудай на некоторое время замолчал, не то размышляя, не то предавшись воспоминаниям.
– Странный я видел сон. Твои дедушка и бабушка впереди, а твой отец с матерью позади их. Они все четверо вошли в дверь и приветствовали меня. Как будто наяву я их всех видел. Да. Пришли ко мне в гости. Чтобы к добру оказался этот сон… Но ты не бойся. Гости, оказывается, пришли не с плохими намерениями. Наверное, они потому пришли, что я всю ночь, пока не спал, и сам думал о тебе. А на рассвете, как только уснул, они и явились. Оказывается, они все знают о нас с тобой. Гляжу я на них, а они и похожи на себя и не похожи. Обликом-то они похожи, я их сразу узнал, но одежда… одежда иная, сшита из белой бязи. Человек, увидевший их, сразу сказал бы, что это ангелы. А твой отец с матерью ведут тебя за руку… Пришли они на порог вот этой террасы… Посмотри-ка туда, вот на этот порог они пришли… Тут и присели. Я никак не пойму, то ли это явь, то ли сон. А отец твой Чуливай мне говорит: «Не сон это, хозяин, а самая настоящая явь. Мы с женой очень озабочены судьбой нашей дочки. Ведь она, Турсунташ, была для нас светом очей, радостью жизни». Ну, а я им отвечаю, твоим отцу и матери: «Будьте спокойны за дочь свою Турсунташ. Если есть, на свете что-нибудь редкостное, так это ваша девочка. Может, кто-нибудь будет утверждать, что девочек на свете много, но я говорю о той, каких больше нет на свете, – о редкостной девочке по имени Турсунташ. Правильно ли я говорю?
Турсунташ потупилась, покраснела и отвернула свое лицо.
– Тут отец твой, – продолжал калека, – тоже принялся тебя хвалить. Так хвалил, так хвалил! Но и правда, в тебе столько красоты и прелести, что, как ни хвали, не перехвалишь… А что же ты не спросишь, какие слова про тебя говорил отец? Мне как-то даже неудобно повторять эти слова. Он говорил, что ты подобна нераскрывшемуся еще бутону красной розы, что ты мягка и нежна, как шелк, бела, как сахар, сладка, как мед, вкусна, как свежие сливки. Так кому же не захочется попробовать такое лакомство? – продолжал твой отец. Вот чем обеспокоены мы с женой… Помню, я во сне очень удивился речам твоего отца. Прямо скажу, в былые времена, когда твой отец был жив, я не обращал на него никакого внимания. Я думал, что Чуливай простой чабан, один из бесчисленных чабанов отца. А оказалось, он красноречивее многих древних поэтов, он восхитил меня своими речами. Я внимательно слушаю, а он продолжает: «Благодарение богу, – мы увидели своими глазами, что единственная наша дочь, единственная наша память – Турсунташ – в надежных руках, под защитой Додхудая. Вверяем нашу дочь вам, а вас – богу», и тут вдруг они все исчезли. Слышишь?
– А матушка моя ничего не сказала? – спросила девочка, едва справляясь с волнением.
– Лжец – богу враг. Матушка твоя не вмешивалась в разговор, но всем видом своим и взглядом она поддерживала слова твоего отца. Короче говоря, твои родители поручили тебя мне. Они так и должны были поступить, потому что девочка – все равно что красивое яблоко, так и бросается в глаза. Ты еще молода, еще не понимаешь, что ты сладкий плод, налившийся соком. А у кого же не потекут слюнки, увидев такое яблоко, кому же не захочется насладиться, отведав его! Кому же не захочется сорвать такой плод! В кишлаке кишмя кишат голодные и жадные старые холостяки. Да сохранит тебя бог от плохих глаз, тьфу, тьфу!
Турсунташ отстранилась от Додхудая и отвернулась от него.
– Не отворачивайся! Это я о тебе пекусь, а если бы ты осталась одна, то досталась бы какому-нибудь жадному старику. Что же ты опять отодвигаешься от меня! Я еще не кончил говорить, подвигайся ближе, да садись же ближе ко мне… спасибо той тетушке, твоей Тути. Верно говорят: что знают старики, того не знают и ангелы. Хорошо, что тетушка твоя посоветовалась с Сахибом-саркором. Саркор – из тех, кто стремится совершать благодеяния. Не жалко даже жизни для таких людей, они стоят того…
Додхудай закрыл глаза и долго молчал. Затем как бы спросонья он открыл глаза и в недоумении огляделся вокруг.
Турсунташ тоже невольно огляделась, недоумевая, что такое увидел ее хозяин.
– Да, вот чудеса, увидел я еще один сон. Удивительный сон. Ну, скажи-ка, что я увидел?
Девочка в растерянности молчала и едва выговорила:
– Откуда мне знать…
– Правильно. Сон видел я, откуда же тебе знать. Но надо, чтобы ты знала, надо, чтобы ты обязательно знала. Я должен подробнейше все тебе рассказать. Думаю, что аллах не простит мне, если я утаю какие-нибудь подробности. Видел я, что аллах обеспокоен твоей судьбой. Надо непременно исполнить его волю, а то он накажет и тебя и меня.
– Но как узнать мне его волю? Вы говорите так непонятно…
– Правильно. Откуда тебе все знать, если я не расскажу. Садись же около меня и слушай. Да подвинься поближе ко мне!
Турсунташ немного подвинулась к калеке и немного повернулась к нему лицом. Ее заинтересовало уже, что там он увидел во сне.
– Да, своими глазами я видел и своими ушами я слышал, что аллах обеспокоен. Но все же по виду его можно было понять, что он бесконечно рад твоему приходу в мой дом. А теперь, если мы как можно скорее не исполним его воли, он проклянет нас и нашлет всяческие напасти. Да, чем быстрее мы исполним его желание, тем лучше. Знаешь ли, что ты теперь должна делать…
В это время в комнату вошла пожилая, согбенная женщина. В одной руке она держала большую чашку, а в другой чайник. Сейчас трудно было бы узнать в ней некогда молодую, совестливую и добрую Халпашшу, которая так и состарилась в этом доме, глотая отраву совместной жизни с завистливой и бесстыдной Кимматпашшой. Халпашша, как мы уже знаем, сделалась матерью недоноску и паралитику Додхудаю, заменила ему бедняжку Шамсикамар. Вместо радости она видела в жизни одни только страдания, погибли все ее лучшие мечты, и стремлением совершить благодеяние она тоже ничего не добилась. Только сморщилось ее лицо, согнулся некогда стройный стан, увяла и разрушилась красота.
Халпашша поставила на дастархан принесенные ею чайник и чашку и обратилась к юной помощнице:
– Если ты уже умыла его, то иди и займись своим делом. Я сама накормлю его.
Турсунташ направилась было к выходу, как вдруг Додхудай крикнул:
– Эй ты, вернись!
Турсунташ так и застыла на месте.
– Сама ты иди в комнату! – приказал Додхудай старухе. – Кормить меня будет она. Пусть впредь кормит меня она! Не утруждай себя, когда есть готовая помощница, – сказал он, обратился к девочке, указывая возле себя место: – Садись сюда!
– Ладно, поступай, как хочешь. А я теперь стала не нужна тебе? – сказала бедняжка и направилась к двери.
– Что, что ты проворчала? Говори слышнее! – Халпашша, не прекословя, вышла из комнаты. Воцарилась тишина.
Девочка довольно резко отодвинулась, даже, можно сказать, отпрянула от калеки.
– Что это за выходка? Ты что, хочешь сбежать от меня? Иди, иди же ко мне, садись ближе, не съем я тебя…
Из послушания хозяину Турсунташ опять хотела подвинуться поближе к нему, но видно было, что все ее юное существо сопротивляется этому. Больше всего ей хотелось бы сейчас вскочить и убежать, но осмелиться на это она никак не могла бы. Раздираемая всеми этими чувствами она молчала, потупясь.
– Что же ты на меня не смотришь, – не унимался калека, ну-ка живо взгляни на меня! Кому говорю! Да смотри веселее. Что сказали твой отец и мать: «Вверяем нашу дочь вам, а вас – богу». То-то вот и оно. А отцу разве можно прекословить? Наверное, ты помнишь и, слова бабушки Тути, которая за руку привела тебя ко мне. Что говорила бабушка Тути? Ну-ка вспомни… А она говорила вот что: «Как хорошо для бедняжки Турсунташ, что на свете оказались вы, хозяин. Вон какая она красивая, соблазнительная девочка. Сводники эмира рыскают по всем кишлакам. Если они проведают о существовании Турсунташ, не миновать ей эмира. Пропадет девочка ни за грош». Ну-ка вспомни, говорила это бабушка Тути или нет? Говорила. А эмиру ты понадобишься на одну только ночь. Да, на одну только ночь ты станешь лакомым угощением для эмира, а утром тебя прогонят прочь. Я не буду тебя ничего заставлять делать насильно, но ты хорошенько подумай. Если же скажешь мне «нет», то сразу отдам тебя сводникам эмира. И тогда – пеняй на себя…
