Текст книги "Гроза"
Автор книги: Назир Сафаров
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 16 страниц)
Тут к хозяину подскочил верный слуга Сахиб.
– Да принесет вам счастье ваш сынок Давлатъяр[29]29
Давлатъяр – мужское имя. Дословно: человек, которому сопутствует богатство.
[Закрыть].
– Да сбудутся твои слова, но почему Давлатъяр? Что ты этим хочешь сказать?
– Разве плохое имя?
– Доброе пожелание – уже полбогатства… Но по обычаю право дать имя первому ребенку остается за дедушкой и бабушкой. Как скажет казий в Бухаре, так и будет.
– Имя это уже есть, – вступил в разговор Фазылджан. – Мой отец произнес его, когда повитуха только еще перерезала пуповину.
– Можем ли мы услышать его?
– Моего племянника зовут Додхудай[30]30
Додхудай – богом данный.
[Закрыть].
– Одно другого лучше! Но ведь и в самом деле этого дитя дал мне бог. Только дал бы он его счастливым и долголетним…
– Додхудай! – громко крикнул хозяин, как если бы сын его был уже взрослым и надо было его позвать. Все засмеялись.
– Простите, хозяин, – сказал Сахиб-саркор, – но Додхудай ваш пока еще в священной Бухаре. Как будем действовать: выйдем в путь или же терпеливо будем дожидаться, пока сын сам не появится здесь на пороге и громко не поприветствует вас?
Люди захохотали.
– Да нет уж, надо постараться самим. Боюсь, без отца он вырастет непослушным. Сахиб! Приведи-ка сюда с конюшни…
– Которого, хозяин?
– Приведи-ка Черного Беркута. Пусть юный дядюшка моего Додхудая получит это сокровище в подарок за добрую весть, на суюнчи.
Сахиб-саркор побежал на конюшню. Все обратили взгляды в ту сторону. И вот, через некоторое время слуга, держа веревку накоротке, вывел черного, как смоль, с белой отметиной на лбу коня. Конь вздыбился, перебирая в воздухе передними ногами, заржал. Все видели, как сверкают глаза красавца, как лоснится черным шелком, переливаясь на солнце, его шерсть, Казалось, если бы не веревка, так и взмыл бы он кверху, под облака.
Так ознаменовалось рождение Додхудая, принесшее одним радость и торжество, а другим злость и досаду.
ПИР НА ВЕСЬ МИР
Слухи, которые с таким усердием и рвеньем распускала Кимматпашша, не подтвердились. Никакого тайного любовника, с которым Шамсикамар якобы встречалась еще до своей брачной ночи, не оказалось. Просто ребенок родился семимесячным, недоношенным в чреве матери. Дедушка-казий тотчас заказал лучшим бухарским шапочникам некое мягкое и теплое гнездо, в которое положили новорожденного и под надзором опытных старух-повитух стали выхаживать и выкармливать. Месяца через три ребеночек стал выглядеть нормальнорожденным младенцем, и счастливый Маматбай, которому надоело мотаться между Бухарой и Нуратой, стал подумывать, как бы забрать и жену и сына домой.
Как ни естественно было это желание отца и мужа, как ни естественна была такая просьба, казий воспротивился ей и под всякими предлогами оттягивал время, не давал согласия. Дело в том, что и сама Шамсикамар отнюдь не торопилась и не горела желанием покидать Бухару. Она знала, что на новом месте ее ждет враждебное отношение двух первых жен, нареканья, пререканья, которые будут отравлять ее молодую жизнь и портить здоровье. Она даже осмелилась и высказала мужу свои сомнения.
Но и Маматбаю не было никакого резона бросать на Нуратинской земле свои обширные угодья, пастбища и стада. Он вовсе не собирался переезжать в Бухару. Конечно, у него было право сказать казию: «Ваша дочь – моя законная жена, она должна находиться там, где нахожусь я. Вы же – казий и лучше других знаете, что законы шариата на моей стороне». Да, так он сказать мог, но не хотел. Не следовало все начатое со взаимными почестями, с почтительностью и уважением переводить на ссору, оскорбления и вражду. Маматбай решил идти путем осторожности. Он надеялся постепенно ублажить тестя, смягчить его сердце и тогда уж увезти молодую жену вместе с сыном по доброму согласию и желанию. Посоветовавшись со своими нуратинскими сотрапезниками, он пригласил казия в гости, а с ним и еще нескольких именитых бухарских жителей.
Бухарцев усадили на почетные места, у ног тестя зарезали жирного барана, накрыли стол, вообще соблюли все обычаи, соответствующие приему самых дорогих и почетных гостей. Все поздравляли казия с внуком, а хозяина с сыном, желали всем долгих лет жизни, изобилия и богатств. Затем Маматбай надел на тестя драгоценный парчовый халат, а на других гостей халаты из банораса[31]31
Банорас – кустарная шелковая ткань.
[Закрыть]. Опять посыпались взаимные поздравления. Наконец, когда все немного затихли, хозяин начал говорить, придавая своим словам как бы оттенок мечты и желания.
– Слава аллаху, – говорил он, – благодарение богу за то, что самые заветные цели наши достигнуты. Вы, господин казий, пребывавший доселе в положении отца, а я, покорный раб божий, ваш покорный слуга, влачивший свои дни в жалкой бездетности, стал отцом. Радуюсь безмерно я этой милости аллаха и возблагодаряю в пятикратных молитвах. Но хочу я также, если бы, на то было ваше согласие, достопочтенный отец моей жены, ознаменовать рождение моего сына, а вашего внука великим празднеством. В его и вашу честь разверну я огромный дастархан, дабы накормить изобильнейшим пловом всех людей, живущих и вблизи и вдалеке… Если бы вы осчастливили меня своим согласием на это празднество… Слава аллаху, все мы временны в этом мире. Бисмиллах-ир-рахман-иррахим, во имя аллаха милостивого и милосердного, когда настанет моя кончина и покину я этот мир, мой свет, оказывается, не погаснет. Ваш внук Додхудай зажжет свет в нашем доме, заведет семью, детей и будет продолжен род Маматбая.
– Иншаллах![32]32
Дай-то бог!
[Закрыть] – проговорил казий.
Гости повторили как эхо вслед за ним это благословение и пожелали Додхудаю долгих лет жизни.
Проявлявший радушное гостеприимство и чрезвычайную учтивость Маматбай показался гостям щедрее и блистательнее легендарного Хатама – щедрейшего из щедрейших. Его солидная, упитанная фигура, его похожее на сдобную лепешку белое лицо, мохнатые черные брови, красивые усы без единой серебринки в них, подстриженная под форму продолговатого подбородка черная-пречерная борода, пешаварская[33]33
Пешавар – название индийского города.
[Закрыть] чалма, намотанная на подобную круглому арбузу голову, хорошо сидящий и радужно переливающийся всеми цветами парчовый широкий халат – все это было одно к одному и так шло Маматбаю, что он с каждым часом казался гостям все более внушительным, красивым и щедрым.
Однако все ждали, что скажет казий, даст ли он согласие на грандиозное празднество, одобрит ли его. После долгого молчания казий раскрыл ладони, чтобы прочитать молитву благословения, а прошептав ее про себя, громко проговорил: «аминь». Все, как эхо, повторили за ним: «аминь, аминь».
Развернулись приготовления к празднеству. Своим домашним и слугам Маматбай приказал: «Все мое достояние, а если этого не хватит, то и сердце мое – все, все Додхудаю. Не жалеть ничего!» В окрестные города и кишлаки поскакали глашатаи, чтобы созывать людей на торжественный плов и улак[34]34
Улак – конные состязания, на которых группы конников или отдельные конники отнимают друг у друга тушу козла. Выигрывает тот, кто доскачет с козлом до определенного места. Иногда эти игры называют по-русски козлодранием.
[Закрыть].
Как известно, перед такими событиями ходит множество толков и слухов. К одному услышанному слову прибавляется десять других, а потом все эти слова переиначиваются, перевираются, правда превращается в ложь, а ложь – бывает и такое – превращается в правду.
– Что там случилось?
– Что, что! Да ничего. Просто один богач надумал жениться и устраивает свадьбу для целой Бухарской области.
– А вот и не так. Он давно уже женился на дочери верховного казия (обыкновенный казий с окраины Бухары, как видим, превратился в верховного) и теперь радуется рождению сына…
– Да, две первых жены не рожали ему детей, а дочь казия сразу и родила.
– Говорят, богатыря родила, Очень крупного мальчика, вот и будет большое празднество.
– В таком случае не то что богач, даже я продал бы последний халат и устроил какой-никакой праздник.
– Халат свой побереги, ведь на празднике встречают гостя по халату.
– Верно! Шах Машраб воскликнул однажды: «Ешь, мой халат, наедайся досыта, тут встречают тебя, а не меня!»
– И так говорят: идешь на плов, наедайся дома.
– Да, чтобы не выглядеть голодным и жадным и не стать посмешищем для людей.
– А нас-то пустят на этот праздник?
– Не бойся, двери будут открыты и для шаха и для нищего.
– Уж те, кто приедут верхом, наверное, на улице не останутся.
– И лошадям и ослу будет выдан корм на все дни праздника…
– Кто угощает человека, тот кидает кость и его собаке…
– Тогда, пожалуй, поедем.
Люди толпами повалили в Нурату. Ехали туда и прославленные наездники, любители состязаний, которым достаточно услышать, что там-то состоится улак, как они бросают все и скачут на место празднества.
Большинство наездников, участвующих в подобных состязаниях, не имеют своих коней, они состязаются на скакунах, специально выращиваемых и содержимых богачами-любителями.
Улак – древнейшая мужественная игра соседствующих народов: казахского, киргизского, туркменского, узбекского и таджикского. Владельцы табунов с особенным тщанием выпестывали и лелеяли коней для улака. Ведь в случае победы и завоевания приза главная слава доставалась не наезднику, а коню, ну и, естественно, хозяину коня, вырастившему и воспитавшему доблестного скакуна. Выбирали для этой цели жеребят самых драгоценных пород, до трех лет растили на глазах и только потом передавали наездникам для проверки их качества и для испытания на улаке. Иногда конь оправдывал надежды, а иной раз оказывалось, что для улака он не годится. Что ж, ждала такого коня арба и черная повседневная работа.
Славились две породы, скаковых коней. Первые – крупного сложения, с могучей, крепкой спиной, широкой грудью, с крутым крупом. Такой конь – верный пособник богатырю-наезднику во время отчаянного козлодрания. Половина успеха зависит от такого коня.
Вторые отличались тонким экстерьером, длинными ногами, красиво изогнутой шеей, легкостью серны, быстротой ветра, способностью как настичь убегающего противника, так и уйти от погони. Первых коней называли карабаирами, а вторых текинцами.
И вот из далеких и близких краев, гарцуя на выезженных конях, расспрашивая, где же Нурата, стали съезжаться на празднество многочисленные любители улака, знаменитые всадники, прославившиеся на многих подобных празднествах. Маматбай выделил специальные комнаты для именитых гостей, назначил людей, которые отвечали бы за радушный прием их, за угощение, за удобства.
Стояла поздняя осень. Земледельцы уже убрали урожай на полях и в степи, садоводы тоже собрали всю сладость плодов земных. Все лето зеленевшие и украшавшие собой землю обширные пастбища теперь соломенно желтели, листья опадали с деревьев, шурша на ветру или под ногами. Наступили ранние холода. Гости, приглашенные на празднество из-под Бухары, Зирабулака, Ромитана, кутались в лисьи шубы и ватные халаты. Они горячили своих скакунов, да тех, застоявшихся на привязи, истосковавшихся по вольным просторам, не надо было и горячить, они только и ждали ослабления узды, кусали удила, рвались вперед. А уж если всадник опускал поводья, да еще к тому же взмахивал камчой, то они неслись стрелой, наперегонки, и степь оглашалась громкими ликующими криками.
Дехибаланд за все время своего существования не видел такого торжественного празднества, такого наезда гостей, и посвящалось это празднество рождению Додхудая, которому теперь не исполнилось еще и полутора лет.
Как говорится в народе: интересуются не отлетом, а прилетом аиста. Так и тут, никто не заметил отъезда в свое время Шамсикамар в Бухару, но все ждали ее возвращения в дом мужа. Но что простое любопытство людей по сравнению с душевными муками и пытками двух первых жен Маматбая?
Поэтому, несмотря на все распоряжения Маматбая, несмотря на распорядительность Сахиба-саркора, которому было поручено ведение празднества, все же с приемом гостей на женской половине обстояло не все благополучно. Ведь кто же как не жены должны встретить каждую гостью, осветить и обогреть ее радушной улыбкой. А как раз главная хозяйка дома, старшая жена – Кимматпашша, сгорая от ревности, зависти и ненависти не могла ни улыбаться, ни произносить приветливые и добрые слова. Она вообще не обращала никакого внимания на гостей, полностью отошла в сторону. Встречать женщин-гостей пришлось одной Халпашше. Видя ее проворство и чистосердечное радушие, слыша ее то и дело повторяемое: «Добро пожаловать, гости дорогие», «Милости просим, гости дорогие», – женщины тотчас принялись судить и рядить:
– Ведь, скажите-ка, обе они женщины, обе создания божьи, а какая разница. Такая же как между огнем и водой.
– Старшая жена, оказывается, женщина неприятная и злая…
– Да. А вторая, смотрите-ка, веселая, приветливая…
– Так должны вести себя разумные женщины. И мучайся, а кажись веселой и доброй.
– Дождется старшая жена, укажут ей на дверь.
– Недаром говорят: «Если муж к тебе остынет, то и все люди остынут».
– Перестаньте же, – вступила в разговор седовласая благообразная семидесятилетняя Айшабиби, – вы на праздник или на базар пришли? У всех у вас есть дочери, сыновья, сами будете их выдавать замуж и женить, тогда и вам не избежать пересудов. На одного посмотришь – позавидуешь, на другого посмотришь – бога поблагодаришь, что сохранил тебя от подобного положения.
Это замечание почтенной женщины никто не стал оспаривать, напротив, все как бы образумились и переменили разговор, стали угощаться яствами, разложенными на дастархане, наливать чай в пиалы и передавать их друг дружке.
Празднество решено было продолжать ровно неделю – от пятницы до пятницы. Установили четыре казана, каждый из них рассчитан на пять пудов риса и соответствующее количество других продуктов: жира, мяса, моркови, лука. Запасены были также перец и кишмиш, зарезали несколько откормленных баранов, телок и жеребят. Чтобы обеспечить дастархан свежими горячими лепешками, пригласили специальных пекарей и построили для них четыре тандыра[35]35
Тандыр – небольшая глиняная печь для выпечки лепешек.
[Закрыть]. В распоряжение пекарей передали около пуда семян кунжута[36]36
Семенами кунжута посыпают лепешки перед выпечкой.
[Закрыть].
Празднество началось. Для приготовления большого утреннего плова в четырех казанах были позваны четыре повара, прославившиеся в окрестных кишлаках Нураты своим мастерством. Каждый из них получил строго отмеренное количество риса, мяса и других сопутствующих продуктов, причем следили, чтобы все продукты были одинакового качества. Прослышавшие об этом люди переговаривались между собой:
– Да, известно, что плов в конечном-то счете зависит от продуктов. Разве вы не слышали поговорку: «Вкусен плов у сестры, потому что зять масла и мяса дал». – Слышать-то слышали, но и видели таких никудышных «сестер», которые умудряются испортить самые хорошие продукты.
– Да… если плов подгорит…
– А если получится недосоленным или пересоленным?
– Хуже, когда рис недопреет или перепреет…
– А иная «сестра» прозевает, а образуется корка на стенках казана…
– Что вы прицепились к сестре. Праздничный плов готовят мужчины…
Между тем погода испортилась и подул пронизывающий осенний ветер.
Повара развели огонь под казанами, когда уже перевалило за полночь. Разгорающееся пламя четырьмя очагами осветило темную холодную ночь. К рассвету в двух казанах плов был готов к подаче на стол, а в двух других приближался к готовности.
Двор Маматбая широк, как небо над Нуратой. Против двустворчатых ворот в глубине двора построены в ряд небольшие комнаты. Перед этими комнатами на террасах разложены кошмы и курпачи, там ждут гостей полные угощений изобильные дастарханы.
Многие гости прибыли уже накануне и расположились в комнатах, многие продолжают прибывать на осликах и лошадях, дети выбегают навстречу новым всадникам, они ловят коней за узду. Для них подержать коня за узду уже радость, а некоторые наиболее сердобольные гости разрешат даже и проехаться, только с наказом:
– Ладно, покатайся, сынок, но шагом, скакать на этом коне тебе нельзя, он тебя выбросит из седла.
Другие, привязывая коней к коновязи, сердито говорят детям:
– Смотрите, не вздумайте отвязать и покататься. Конь мой, тяжел норовом, кусается и лягается. – Подвесив стремя к седлу, они уходят туда, где уже угощают утренним пловом, откуда только и слышно: «Добро пожаловать», «Милости просим», где выказывают всяческую любезность и радушие.
Ошпаз[37]37
Ошпаз – повар.
[Закрыть], у которого плов поспел первым, был человеком доброго нрава, краснощеким и безбородым, с редкими волосками на подбородке и на щеках. Усевшись на сложенном в несколько слоев одеяле, постланном около казана и получив благословение от Сахиба-саркора, он широким жестом снял крышку с котла. Большой плоской шумовкой, вмещавшей два фунта плова и имеющей рукоятку не меньше аршина, он с боков переместил плов к центру горкой и прикрыл крышкой. Через некоторое время он стал, поддевая острым багром, вытаскивать из казана и класть в таз большие куски обжаренного мяса. Вкусный запах распространился по всему двору, несказанно обострив аппетит и у гостей, и у хозяев.
Два помощника повара, усевшись рядом с ним справа и слева, стали нарезать хорошо упревшее мясо на равные куски.
Вытерев белым поясным платком потное лицо, победоносно встав у котла с шумовкой в руке, ошпаз наконец возгласил:
– Ну, давайте! Бисмиллах-ир-рахман-ир-рахим! Во имя аллаха милостивого и милосердного!
Зачерпнув шумовкой плов из котла, повар положил его на первый лаган[38]38
Лаган – плоское блюдо, на котором подают плов.
[Закрыть]. Тотчас поверх риса были положены и кусочки мяса. Лаганы с пловом, переходя из рук в руки, передавались сидящим на паласах гостям.
Через полчаса был почат плов и во втором казане. За три часа были опустошены все четыре котла. Насытились более двух тысяч человек. Они расходились, желая Маматбаю умножения богатств, а полуторагодовалому Додхудаю долгих лет жизни.
УЛАК
Как закончился утренний плов, так и наступил черед состязаниям. И всадники и зрители – все повалили на пастбище, называемое Купкарихан. В Нуратинской долине не оставалось ни старого, ни малого, кто не прослышал бы о предстоящем улаке. Со стороны Кермине по предгорьям. Ак-тага муравьиными цепочками, вереницами ползли неисчислимые любители азартного зрелища. Из кишлаков Актепе, Чашма, Гадойтомпас, Самара, а также из десятков других мест люди на конях, ослах и верблюдах, но многие, полагаясь лишь на свои ноги, стремились вовремя попасть в урочище Купкарихан. Погода стояла как в худшую зимнюю пору: дул неприятный, пронизывающий ветер. А ведь среди стремящихся на улак были одетые и обутые тепло, но были и шедшие в изношенных, дырявых таштаванах[39]39
Таштаваны – самодельная обувь на жесткой подошве; носили обычно горцы.
[Закрыть], в ветхих халатах, не имевшие чалмы или шапки, иные обвязывали уши поясными платками.
Бравые всадники, выездившие и размявшие своих скакунов, одетые специально для улака, чуть ли не с рассветом были уже на месте. «Прославлюсь или осрамлюсь?» – думал каждый из них.
Накануне владельцы лошадей и наездники совещались, советовались, как лучше действовать, чтобы победить. В одиночку выиграть в таком состязании нельзя. Поэтому наездники одного кишлака или просто объединившаяся группа наездников уговаривались действовать согласованно и заодно. Они решали, на каком коне поскачет тот или иной наездник сначала, каким конем будет заменен уставший скакун, как помогать друг другу во время многолюдной схватки, как защищать наездника, который имеет возможность выиграть…
И вот она, эта степь для скачек. Посредине гладкой равнины устроена чортахта, то есть деревянный настил на четырех прочных столбах. Там собрались сам хозяин празднества, его ближайшие друзья, почетные гости, те, кто проводил состязания, те, кто будет выдавать призы. Вот уже музыканты, возвестившие на карнаях о начале праздника. Тогда заиграли на сурнаях и бубнах, загремели на всю степь, показывая свое искусство. Взгляды всех зрителей со всех четырех сторон обращены к чортахте и к наездникам, собравшимся вокруг него. Среди зрителей повсюду шутки, смех, разговоры, пересуды. Одни хвалят Маматбая за такое празднество и увеселение, другие осуждают.
– Ишь, разбогател… Накормил пловом две тысячи человек. Нурата никогда не видела такого, как сегодня, улака. От Бухары до Самарканда не осталось ни одного города или кишлака, откуда не прибыли бы наездники.
– А поглядите, друг, кони-то какие! Только дай волю – взовьются к небу.
– Видите вон того, с белой отметиной на лбу…
– А какие разные масти: то белые, как хлопок, то черные, как крыло у ворона.
– А чем плох вон тот, рыжий конь?
– Нет, вон тот серый дунан[40]40
Дунан – конь-четырехлеток.
[Закрыть] красивее всех.
– Впервые вижу пегого коня… да все они хороши, один другого лучше… мне бы такого…
– Мечта – не порок.
– Мало ли чего пожелает душа!
– Легче луну достать с неба, чем такого коня. Мы с вами ведь не Маматбай.
– Не завидуйте. Зависть – плохое чувство. Чем бесплодно мечтать, усердствуйте во имя аллаха, он и проявит милость. Он – всемогущ, что для него один конь. Ведь что предначертано судьбой – так и будет.
– Аллах милостив, только почему-то он милостивее к богатым. У богатого – дела на мази, а у бедного лицо в грязи.
– Посмотрите-ка на этого неблагодарного, наелся плова, а теперь ругает богатых.
Вокруг засмеялись.
– Смейтесь, смейтесь… Смех изгоняет тоску из сердца и продлевает жизнь. Для бедняка смех – богатство. А горечь подтачивает наши силы и сокращает годы…
– Эй, тише, тише! На чортахте что-то начали говорить, давайте послушаем, шум и гам приостановились, над степью воцарилась тишина.
К краю чортахты подошел не старый еще, солидный человек в лисьей шубе, в чалме матово-серебристого цвета, краснощекий, чернобородый с красивыми усами. Он обращался и к участникам состязания, находившимся поблизости от него, и к зрителям, заполнившим долину.
– Ассалом алейкум, дорогие гости!
По всей степи прокатилось в ответ:
– Ваалейкум ассалом!
– Мы рады вам всем, друзья! Да никогда не лишит всевышний своих мусульман радостного расположения духа! Аминь!
Все замерли в тишине, как заколдованные, как бы прислушиваясь к протяжным отзвукам на каждое слово, долетавшим со стороны ущелья.
– Мулла Маматбай[41]41
Здесь слово «мулла» употребляется как приставка при почтительном обращении в сочетании с именем собственным.
[Закрыть] имел на то желание и с благословения аллаха пригласил вас, дорогих гостей, отовсюду. И опора ислама священная Бухара и обширные земли Восточной Бухары и украшение всей земли – Самарканд услышали приглашение на этот с великой щедростью устроенный той[42]42
Той – пиршество.
[Закрыть], на этот улак. И хотя причина этой великодушной щедрости вам известна и яснее солнца светящего в небе, и мы надеемся, что нет тут несведущих и ни для кого не осталась тайной причина великой благотворительности муллы Маматбая, все же напомним, что благовелением милостивого и всемогущего аллаха мулла Маматбай стал отцом. Благословим же его и пожелаем, чтобы дитя и само было счастливым и принесло с собой счастье в этот мир. Аминь.
– Аминь! – прокатилось по всей степи.
– Возблагодарив милость аллаха, Маматбай дал своему сыну имя Додхудай, что означает «данный богом». Благословим это имя, правоверные братья, чтобы действительно сын оказался даром божьим, пожелаем ему, чтобы жил он долго, а богатствами своими превзошел бы даже и своего доблестного отца Маматбая.
– Аминь! – Опять прогремели тысячи собравшихся и расположившихся в долине людей.
– А теперь, всадники-богатыри, мое слово к вам. Я изложу вам условия сегодняшнего праздничного улака, а вы слушайте внимательно, чтобы потом неукоснительно соблюдать изложенные условия… Тогда и для зрителей это будет красивое зрелище и вы сами получите удовольствие от состязания. И вы будете рады, и мы будем рады, и аллах будет рад. И доволен останется достопочтенный и щедрый хозяин праздника, и он же покорный ваш слуга, и он же раб всемилостивейшего и всемогущего аллаха – мулла Маматбай.
После этих слов говоривший воздел руки к небу.
По условиям, высказанным этим распорядителем в лисьей шубе и матово-серебристой чалме, устанавливались три приза: одна кобыла, один бык и один верблюд. На дранье выбрасывается туша козла. Кто из наездников отнимет его у других и донесет до установленного знака на расстоянии версты, тому и достанется приз.
Все, что говорил распорядитель, стоящий на деревянном помосте, касалось в первую очередь участников состязаний, но оказалось невозможным остановить и всеобщее возбуждение и шум. Наездники тоже пришли в возбуждение, кони их горячились. Тот конь, осажденный уздой, пятился назад, тот высоко вскидывал голову, кроме того, каждый всадник старался протиснуться поближе к чортахте. Наездники оттирали друг друга, стремясь занять положение, из которого удобнее будет поймать брошенную в толпу состязающихся тушу козла. Каждый будет стремиться поймать эту тушу первым, ловко подложить ее себе под ногу и прорываться с ней сквозь живую стену противников.
Вот двое йигитов, в светло-коричневых каракулевых шапках, в красных халатах, подпоясанных зелеными шелковыми платками, встали на краю помоста и начали раскачивать белого козла с обрезанными ногами и головой. Все наездники, держа камчу в зубах и протягивая вперед руки, рванулись к чортахте.
– Сюда!
– Сюда бросай!
– Мне бросай, долгих лет твоим сыновьям! Джигиты еще раз качнули козла что было сил и с возгласом «Аллах-и-акбар!» бросили безголовую и безногую тушу в толпу.
Козел угодил в объятия всадника на темно-сером коне. Наездник, ловко подставив грудь козлу, ударил, коня камчой. Десятки всадников спереди, сбоку, сзади, протягивая руки, голодными волками набрасываясь на темно-серого коня, начали отнимать козла. Но овладевший козлом наездник был не одинок. Впереди него другой всадник тянул за узду его темно-серого коня. Оказавшиеся по бокам темно-серого скакуна наездники не подпускали остальных. Один всадник сзади понукал коня, ударяя его камчой по крупу. Скакавший в окружении сотен коней и всадников карабаир темно-серого цвета головой отталкивал противников и стремился могучей грудью пробиться сквозь толпу.
Соперники тоже не бездействовали. Они со всех сторон нападали на карабаира, преграждали ему путь, протягивали руки, громко понукали своих коней, отчаянно стремились завладеть козлом.
Наконец темно-серый карабаир, собравшись с силами, резко рванулся вперед. То ли от непрестанных ударов камчой по крупу, то ли и у него взыграла душа и проснулся азарт, он, вскинув уши, оскалившись, с горящими глазами и что называется, забивая ногами гвозди в землю, пошел ломить напрямик, могуче заржал, прорвался сквозь неистово кричащую и визжащую мешанину из коней и всадников и вырвался на простор.
Зрители восторженно завопили. Они издалека подбадривали всадника на темно-сером коне, орали как могли, свистели, визжали и улюлюкали. Но если бы находиться среди зрителей, то в невообразимом гвалте и шуме можно было бы различать отдельные членораздельные слова и фразы.
– Босимбек-палван![43]43
Палван – богатырь, силач.
[Закрыть]
– Жми!
– Держись, Босимбек-палван!
– Это же не кто-нибудь, а сам Босимбек-палван, прославленный Босимбек-палван на своем Байчибаре! Не родился еще тот наездник, который мог бы отобрать у него схваченного козла.
– И не скоро родится.
– Так-то так. Но смотрите, сколько у него противников сегодня. Нелегко придется Босимбеку.
– Да, тут лев схватился со львами.
– Вот правильно ты сказал…
– Как мужчина сказал…
– Поглядите-ка на рыжего коня, он загородил дорогу…
– Эй, ты! Ты зачем загораживаешь дорогу! Если силен, то сумей отнять козла!
– Куда ему отнять! У Босимбека пальцы железные, руки как клещи…
– Не ругайтесь, друзья! Это же – улак, это только для сильных.
– Какой сильный не будь, а один в поле не воин.
– Да, если бы не сообщники, никакой Босимбек ничего бы не мог добиться.
– Не будь защитников, противники давно бы разодрали не только козла, но и Байчибара с Босимбеком.
– Да, они заранее сговорились…
– Еще вчера сговорились…
– На таком улаке, если не объединиться вчетвером – впятером, то и нечего делать.
– Милостью аллаха победит сегодня Босимбек на своем Байчибаре.
И правда, упорному, сильному и умелому Босимбеку-палвану удалось вырваться из толпы, прорваться из окружения отборных карабаиров, молодых текинцев, опытных и цепких наездников. Но это была еще не полная победа, а только две трети победы. Теперь Босимбеку с прижатым к груди козлом надо было уйти от погони и донести ношу до обозначенной цели. А ведь скачущие по пятам и вокруг всадники с пустыми руками не будут созерцать со стороны, как Босимбек несет к заветной черте козла. Стоит только одному скачущему достать до него рукой, вцепиться, замедлить на мгновение скачку и тотчас десятки других всадников клубком обовьются вокруг счастливчика, которому победа казалась такой близкой. Честь и ревность – вот два главных чувства, владеющих здесь людьми, да, пожалуй, доступны эти чувства и животным. Вот почему темно-серый конь под Босимбеком, хотя и был весь в мыле, собрался с последними силами и последним рывком ушел от преследующих, достиг черты. Босимбек сбросил на землю уже ненужный улак и тот шмякнулся так, что конь остановился и замер на мгновенье и только потом уж легко и грациозно понес наездника назад к помосту и к зрителям.
Тысячи зрителей кричали, приветствуя победителей (в равной степени – всадника и коня), но как бы ни кричали они, если бы их оказалось в сто раз больше и если бы кричали они в сто раз громче, все равно было бы мало, чтобы воздать должное героям улака. Их подвигом восхищались не только зрители, но и все соперники, не добившиеся успеха.
Наездники передавали усталых коней владельцам. На потных конях растягивали подпруги, и каждый владелец или конюх, отведя коня в сторону, прогуливал его, водя в поводу до тех пор, пока не обсохнет, пока не выравняется у него дыханье, пока не придет в себя.
Между тем кони для второго круга состязаний уже были готовы и поджидали наездников. Тут был двойной тщательный выбор: коневоды выбирали наездников, а наездники выбирали коней. Каждый коневод мечтал, чтобы на его коне скакал опытный, а тем более прославленный наездник. Каждый наездник заинтересован в опытном, сильном и ловком коне. Но, оказывается, всего этого мало для успеха. Надо, чтобы между конем и наездником возникло взаимопонимание и установилась внутренняя связь. Конь и наездник должны слиться в одно и понимать друг друга не то что с полужеста и с полуслова, но внутренним чутьем заранее, прежде жеста и слова.
Сначала имелось в виду, что призом второго круга будет бык, но Маматбай, как видно, изменил свое решение, и распорядитель с помоста провозгласил:
– Великодушный и щедрый Маматбай ставит призом второго круга верблюда. Пусть храбрые и сильные покажут свою храбрость и силу. Пусть конь, имя хозяина коня, а также имя наездника прославятся среди людей до Самарканда в одну сторону и до священной Бухары в другую сторону. Да удостоятся эти имена слуха самого повелителя правоверных. Пусть слава о них разнесется до самых отдаленных краев! Иншаллах!
– Иншаллах! – возревела толпа.
Снова показались на помосте те самые рослые джигиты в светло-коричневых каракулевых шапках. Они подняли большого серого козла и стали его раскачивать, собираясь бросить наездникам. Снова всадники столпились около чортахты, протягивали руки, кричали:
