Текст книги "Детородный возраст"

Автор книги: Наталья Земскова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Следующую фразу, как и все последующие, Маргарита не поняла совершенно, несмотря на то что сказаны они были на чистом русском языке. Соседи по автобусу улыбались, кивали и что-то записывали, а она сосредоточилась на одном человеке, который шел по проходу, отыскивая свободное место, ни на кого не глядя и беззвучно посвистывая.

Этот человек был Кириллов.

Он сел на самое последнее сиденье и намертво приклеился к окну.

Но этого не может быть: Кириллов здесь, в Италии… Какой-то бред. Хотя отчего же не может? Вычислил ее по агентству, вызнал там всё, наплел с три короба и напросился в одну группу. Нет, но какая наглость. И зачем? «Не буду разговаривать», – решила Маргарита. Ну зачем, ну зачем он поехал!

Автобус поднимался по серпантину, море давно исчезло из виду, перед ними разворачивалась панорама гор, холмов и долин, где солнце играло на каждом изгибе, а домики с цветными крышами выглядели игрушечными и сказочными, как с самолета. Впереди показались башни старинных крепостей, напоминающих военные бастионы.

Обжитое на этой высоченной горе пространство было совсем небольшим. Давным-давно здесь жили только монахи, но со временем Сан-Марино превратилось практически в самостоятельное государство. Вниз смотреть просто страшно: кругом отвесные скалы и несколько каменистых тропинок-дорог, ведущих куда-то еще выше.

Всю экскурсию Маргарита по пятам следовала за гидом, а когда дали свободное время, пошла не в кафе, а к самой дальней и высокой башне, стоящей на вершине. Туда же брели шумные американцы, которых она на всякий случай старалась не терять из виду. Кириллов как сквозь землю провалился – значит, понял ее настроение. Она достала камеру и долго снимала. Посидела на тысячелетних камнях. И с удовольствием поняла, что беспечно-счастливое состояние, которое пришло в самолете, никуда не делось. Несмотря ни на какого Кириллова. Вот так.

Говорят же психологи, что нужно чаще менять обстановку. Хотя всей своей чуткой натурой она понимала: дело не только в этом.

– Какой-то хмель в воздухе Италии, – сказала она, улыбаясь своему состоянию. – Будто бы я выпила, так кружится голова. Но пора возвращаться, как жалко.

* * *

Городок Римини, где их разместили, на несколько километров растянулся вдоль Адриатического моря, с мая по сентябрь принимая толпы отдыхающих со всего мира. Но в октябре пляжи пустели, и, несмотря на теплые дни, сюда почти никто не заглядывал.

Отель, стандартные три звезды, впечатления не произвел. Хорошо, что близко море. Маргарита решила не ужинать, чтобы не тратить время, и все-таки сбегать на пляж. Пока она собиралась, внезапно стемнело, и ей пришлось сделать усилие, чтобы выйти на улицу. Был бы рядом муж, они накупили бы всякой всячины и непременно отправились бы перекусить к морю. Но одной… Немного поколебавшись, она все-таки заглянула в кафе, купила пиццу, бутылку воды и зашагала к пляжу.

Маргарита подошла к воде – та была теплой и очень соленой. Море слегка шумело и пенилось, будто что-то живое, и она поняла, что ни за что не войдет в эту урчащую грозную темноту.

– Да не пойду я, не пойду, – сказала приближающейся волне и направилась к одинокой беседке. – А вот посидеть – посижу. Воздух…

– Ну наконец-то!

Маргарита вздрогнула, не сразу узнав голос Кириллова.

– Целый час вас ищу. Не думал, что вы здесь. Одна, на море, ночью… Хотел объясниться.

Она молчала.

– Маргарита Вениаминовна, если вам нужно, чтобы я уехал, если вам неприятно, то завтра меня здесь не будет. У меня друзья в Сан-Ремо, это поездом часов шесть. В Риме и Флоренции я уже был, так что теряю не много.

– Тогда зачем поехали, раз были?

– Зачем-зачем… Хотелось посмотреть, как вы отреагируете.

– Ну, посмотрели?

Он помолчал, отвернулся, сел на скамейку, взглянул на нее снизу вверх:

– Дома мы видеться с вами не можем. Почти что не можем. А здесь случайно оказаться в одной группе… могли. Ну и еще… Возможно, я скоро уеду из страны. Надолго. И мне бы хотелось…

Он не договорил, потому что к беседке кто-то быстро приближался.

– А, вот вы где! Обшарил весь отель. – Подтянутый господин, с которым Маргарита любезничала в автобусе, подошел к Кириллову и протянул руку:

– Светланов. Алексей Петрович.

– Дирижер? – усмехнулся тот.

– Дирижер, дирижер… Двадцать лет дирижирую кондитерской фабрикой – иногда выходят шедевры.

– Сергей Кириллов. Отчество опустим.

Выдержав короткую паузу, он вдруг встал на руки и довольно ловко направился к пирсу, поднялся по ступенькам, миновал весь пирс и только там, где он обрывался над морем, встал на ноги, даже не покачнувшись, потом вернулся к беседке и стал раздеваться:

– Вы не против, если я выкупаюсь?

– Не утоните и скорее возвращайтесь, – отозвался Светланов, тут же забыл о нем, подошел к Маргарите, ловко открыл сумку, в которой оказались сыр, оливки, семга, тончайшие лепешки, две бутылки сухого вина и даже одноразовая скатерть:

– Всю дорогу летел и думал: вот прилечу и отправлюсь пить вино на море.

– Так любите море или вино?

– Сочетание вина с морем. Хорошего моря с хорошим вином. От нашего, знаете ли, голова болит. А море… После второго курса мы ездили в Сочи и все вечера вот так просидели на пляже под домашнее вино. Вот просто сидели, общались, Кто-то пел. А в моей голове всё время крутилась мысль: и чего это люди сбились с ног в поисках счастья, которое вот оно, здесь и сейчас, без всяких условий и вопросов.

– Ничего себе без условий, – улыбнулась Маргарита. – Вы были молоды, здоровы, имели будущее, силы, планы.

– Ну, это ведь понимаешь только сейчас. А тогда представлялось как данность, как точка отсчета. Вот за этим и езжу.

– И что, получается?

– Да, бывает. Сколько вам лет?

Маргарита в упор посмотрела на Светланова, который уже успел соорудить стол и даже разлить вино по одноразовым стаканчикам, рассмеялась и четко проговорила:

– Много. Сорок один.

– Простите, ради бога. Думал тридцать два – тридцать три, поэтому спросил. Скрывайте, обязательно скрывайте.

– Зачем же скрывать? Да и кому дело?

– Ну, мало ли кому! Вон этому парнишке.

– Мой бывший студент. Представьте, встретились случайно… Как ловко вы тут всё устроили. Но постойте. Совсем не помню вас вначале, в аэропорту. Ведь мы летели вместе?

– Я опоздал. Знаете, обычно, когда посадка уже заканчивается, девушки в форме бегают по залу и вылавливают одного-двух пропавших пассажиров, без конца объявляя по громкой связи, что не могут найти гражданку Кастрюлину, – раздражает ужасно. В этот раз отлавливали меня. Причем до сих пор не могу понять, как это случилось. Приехал я рано, прошел регистрацию, читал, вдруг вспомнил, что хотел купить разговорник, и тут…

– Какая-то временная яма.

– Именно, Риточка, яма. Оставалось как минимум сорок минут – и вдруг… кругом кричат мою фамилию.

– Такое бывает в местах, где времени придается избыточное значение, – например на вокзалах. Иногда оно, впрочем, растягивается.

– Господи, хоть один человек мне поверил! Чуть не оштрафовали за задержку рейса.

Маргариту немало повеселил этот странный рассказ, а больше всего сам господин с кондитерской фабрики, который ей сразу понравился, как нравится всё безопасно-приятное.

– Но за что же мы выпьем? – спросила она, наклонив голову так, что бледно-золотистые волосы упали стеной (движение, свойственное ей в юности, а затем вдруг исчезнувшее на годы). Боковым зрением она видела, как Сергей вышел из воды и медленно направлялся к беседке, ничуть не замерзнув на ветру и будто сделавшись еще выше ростом, чем был.

– За время. Чтобы оно растягивалось, если нужно. Вот как сейчас, к примеру.

Светланов протянул стаканчик подошедшему Кириллову и жестом пригласил его к столу.

– Ну, как вода?

– Соленая. Густая. Но плыть легко – выталкивает. – Он обернулся полотенцем. – Только мелко. Идешь, идешь – всё по колено. Не хотите?

– Нет, не хотим, – ответил Алексей Петрович за себя и Маргариту. – Ведь не хотим?

Та усмехнулась:

– Нет, нет. Придется ждать до лета. Чудное вино, спасибо, Алексей Петрович. Поверить не могу, что завтра окажусь в Венеции. А на гондолах нас прокатят?

– Ну, конечно, это входит в программу, – пробуя вино, отозвался Кириллов. Он взглянул на Маргариту и замер в удивлении: так она изменилась за те пятнадцать-двадцать минут, которые он отсутствовал. Не то чтобы помолодела, хотя присутствовало и это, но что-то в ней зарделось, зажглось, линии шеи, лица, прически приняли более совершенную форму, будто невидимый художник решил кое-что подправить в этом образе и сделал три-четыре штриха: придал блеска глазам, выразительности – взгляду. Он чуть было не спросил: «Что с вами?» – но вовремя остановился, стараясь смотреть на огни, уходящие полукругом вдоль моря к самой линии горизонта. Говорить, слава богу, не требовалось – за всех говорил Светланов, Маргарита отвечала ему междометиями и мимикой, которой Кириллов в ней прежде не замечал: наклон головы, долгий немигающий взгляд, взлет бровей и то, как она трогательно приоткрывает рот, когда ее что-то волнует по-настоящему…

– …Непостижимая, непостижимая страна, – скороговоркой продолжал Алексей Петрович. – Когда я был здесь первый раз, испытал настоящий шок и всё сравнивал, сравнивал. У нас жанр портрета появился в восемнадцатом веке, до этого – икона, плоскостное изображение, я уж молчу про скульптуру. А у них пятнадцатый век – Микеланджело, Рафаэль, Леонардо да Винчи! Собор Святого Петра, флорентийские средневековые храмы – у нас до сих пор нет ничего подобного. И, конечно, не будет.

– Ну, что вы сравниваете – юг, тепло, всё растет и зреет само, – встрепенулся Кириллов, – а мы веками только и делали, что согревались и не могли согреться. Гигантские пространства, климат, двести лет монголо-татарского ига.

– А что же наши южные соседи, ну, бывшие республики, в своем тепле не сделали того же? Ведь ничего ж не сделали, согласны? У нас – да, холод, а у них, в Европе, чума и войны, голод. Нет, фишка в другом. И первый, кто это понял, был Петр, оттого он и позвал итальянцев строить новую столицу.

– Там были не только итальянцы: немцы, французы, голландцы…

– Да бросьте. Эти четкие длинные линии, эти площади явно перенесены с Рима. Скопировали, что смогли, раз своих идей не нашлось.

– Ну, тогда уж всё перенесено с Рима: Париж, Берлин и Лондон…

– В какой-то мере да. Рим – подлинник, всё остальное – копии.

– Ну, я бы так не обобщал.

– Разумеется, это одна из точек зрения, не больше. Есть вещи, которые невозможно не тиражировать – те же улицы-линии или каналы. Но, в конце концов, это лишь абрис, форма, первый план, и он еще не образ города, потому что есть более тонкие вещи. И чтобы их понять, почувствовать, необходимо время, причем не количество дней, проведенное в этом месте, а то, сколько раз вы туда приезжали, где были. Ну, взять хоть Петербург – куда здесь тащат иностранцев? Исаакий, Эрмитаж, Петродворец, который новодел от потолка до пола. И редко – в Ораниенбаум, куда, между прочим, не упала ни одна бомба. Основной дворец разрушался естественным путем, а остальное всё целехонько. Так вот. Именно там, на мой взгляд, обитает тот самый петербургский дух, который нам пытаются обозначить в вышеупомянутых местах.

– Что же, по-вашему, Эрмитаж не показывать?

– Да показывать Эрмитаж. Но не судить о городе по одному Эрмитажу. Не делать выводов.

– Тогда нужно ездить не в туры, как этот, а к знакомым, чтобы те демонстрировали не только парадный подъезд, – поспешила вмешаться Маргарита. – Это разные вещи.

Кириллов улыбнулся и замолчал до конца вечера.

Завтра была Венеция. Но по пути остановились в Падуе – всего на час – взглянуть на главную достопримечательность города, собор Святого Антония. Пока ехали, гид Лада рассказала о том, что люди сюда приезжают, чтобы обратиться к святому Антонию со своими просьбами, причем в письменной форме, с приложением фотографий и рисунков:

– И я всегда поражаюсь: есть письма отовсюду и на всех языках. Кроме русского.

– И что же, помогает? – поинтересовался кто-то.

– Конечно, – закивала Лада. – Там есть специальное место для благодарностей, где всегда лежат новые письма.

Немного подумав, Маргарита достала записную книжку, вырвала листок и некоторое время что-то писала, потом скомкала, вырвала новый, исписала его, свернула треугольником. Когда были в соборе, она опустила его в специальную решетку, немного посокрушавшись из-за непрезентабельного вида своего послания. Гид оказалась права: многие письма были изготовлены заранее и имели прямо-таки художественный вид. Особенно письма-благодарности. Несмотря на то что людей в соборе было не так уж много, к святому Антонию выстроилась очередь, русских среди которых и впрямь не было.

«Ну конечно, они более наивны и доверчивы, чем мы, эти европейцы. Вот и сказочников у них больше».

Человек совсем не религиозный, Маргарита, когда бывала за границей, непременно заходила в костелы и храмы, любовалась витражами и росписями, слушала гулкое звучание органа. Даже померанцевые цветы – непременный атрибут католических храмов – здесь не выглядели грубо и раздражающе, а источали аромат Рождества, витающий под этими сводами в любое время года.

– Какой-то хмель, – повторяла она, медленно обходя собор снаружи. Огромные купола перемежались с остроконечными башнями, башенками и колокольнями. По опыту предыдущих поездок зная, что всё это сразу не охватить глазом и не переварить умом, она снимала и снимала, чтоб дома рассмотреть всё хорошенько, в деталях. Детали быстро исчезают и стираются, но в них-то и вся прелесть. И вот, кажется, снимаешь и снимаешь без конца, куда потом, думаешь, это девать, а дома выясняется – не так уж много.

Кириллов, который в автобусе сразу сел рядом с ней, на шаг опередив в этом Алексея Петровича, здесь держался поодаль.

В полдень прибыли в Венецию.

То ли от самого названия города с нарядными домами-улицами, растущими прямо из воды, то ли от звучащей в автобусе песенки с повторяющимся «аморе» в каждой строчке, но Маргарита почувствовала странное и сильное волнение, и, когда перешли на катер, чтобы въехать в город, не могла сидеть – так и простояла на палубе. Туман у берега быстро рассеивался, но очертания домов проступали постепенно. С исчезновением тумана зазеленела вода, и с этой зеленью чудесно контрастировали яркие цвета домов – в основном желтые, терракотовые и белые, иногда розовые, стоящие, точно нарядная, тщательно расписанная декорация, на фоне которой когда-то происходили исторические драмы. Декорация, давно ставшая самостоятельным действующим лицом и пережившая своих героев.

По мере приближения к набережной волнение усиливалось. Маргарите стало казаться, что она как-то связана с этим малопонятным сказочным местом. Но связана не лично, а опосредованно. Вспомнила, что Дягилев умер в Венеции, и известная легенда всколыхнулась из глубин памяти: в молодости ему предсказали «смерть на воде». Из-за этого предсказания воды Дягилев тщательно избегал и, если его труппа путешествовала пароходом, неизменно выбирал иной транспорт. Когда в 1929 году в конце сезона он, как обычно, распустил артистов на лето и больной уехал в Венецию отдохнуть, никто не мог предположить, что это финал. Он, Дягилев, хотел побыть среди гармонии и красоты, поймать их волны и настроить свой инструмент совершенства. Оттого и выбрал Венецию. А жизнь закончилась. И долго-долго его под скрип весел и плеск воды одного везли на остров мертвых – Сан-Микеле. И всё распалось – гениальные танцовщики, художники и композиторы, приводимые в движение этим великим умом и вплетаемые в узор единого театрального действа, разбрелись по свету, в основном трансформировавшись в старательных ремесленников.

Попав в магнитное поле этого мифического города, Маргарита смутно осознала, что ничего никуда не девается, всё происходит здесь и сейчас – нет срока давности. Давности нет. Попытка додумать эту мысль была обречена на провал. Да и вряд ли ее можно назвать мыслью – скорее, ощущение, догадка, блик.

– Что с вами, Рита? – с усилием оторвал ее от этой картинки Кириллов. – Вы так потеряетесь, группа уходит. Я взял вам наушники.

И она не удивилась этому внезапному «Рита», даже как будто обрадовалась, кивком головы давая понять, что не против.

Экскурсовод-итальянка подробно и долго рассказывала о Казанове – его подвигах, победах и приключениях на фоне этих стен.

«Зачем это?» – спрашивала себя Маргарита, впиваясь взглядом в каждое здание и с детской радостью узнавая картинки, знакомые по пейзажам в Эрмитаже и Пушкинском музее, и удивляясь этому узнаванию.

…Передвигаться здесь и впрямь оказалось сложно. Толпы людей со всего света направлялись к площади Сан-Марко разными потоками, которые росли на глазах. Текли, а затем замирали как вкопанные у дворцов и храмов, которые не поддавались мгновенному восприятию – столь сложен и причудлив был их рисунок, столь роскошны были мраморные колонны всех оттенков розового, бордового, серого и зеленого, столь разнообразны скульптуры и скульптурки на золотом и ярко-синем фоне, мозаики и фрески, остроконечные декорированные фронтоны, завершающие порталы и оконные проемы, украшенные ажурной, рельефной резьбой…

Между экскурсией и катанием на гондолах Маргарита, Кириллов и Светланов бродили по узеньким улочкам, всё время стараясь запомнить дорогу и боясь заблудиться. Они двигались, точно в лабиринте, практически наугад, заглядывая в магазины и дворики, и с каждым шагом состояние ирреальности усиливалось. Маргарита то и дело гладила кирпичи, дотрагивалась до камней. И снова, по уверению Алексея Петровича, со временем произошла странная штука:

– Оно растянулось. Ну, сколько мы здесь, Риточка, часа четыре, больше? А кажется, неделю.

– Не неделю. Небольшую, но отдельную жизнь…

* * *

– Слушай, тебе тут какой-то мужик вчера звонил, – сказал Алеша.

Мне хватило двух вопросов, чтобы понять: Олег.

– И что ты ответил?

– Ну, что ты в больнице.

– А он?

– Ох, ах, что случилось?

– А ты?

– Сказал, что ждем ребенка.

– А он?

– По-моему, грохнулся в обморок.

И даже эта новость меня не взволновала.

– Может, увезу тебя домой на выходные? А что, разложу переднее сиденье, ты ляжешь. Тут ехать-то!.. Я бы от этой больницы уже давно сошел с ума…

Я выросла в больничном городке – дом стоял напротив центральной районной больницы, на территории которой мы играли. Клумбы, дорожки, лес вокруг. Ну и, конечно, вечные мамины разговоры о чудесах реанимации, когда человека буквально вытаскивали с того света с помощью диковинной аппаратуры. Тогда, тридцать лет назад, кардиореанимация бурно развивалась, мама привозила со стажировок новые и новые методики, и казалось, еще чуть-чуть, и человек будет бессмертным, во всяком случае, продолжительность жизни значительно удлинится. С детства свято веря во врачей и медицину, я до сих пор убеждена: главное – доехать до больницы и начать лечение. Сколько я здесь? Чуть больше месяца. Я выторговала, вылежала, выдержала целый месяц – по часу, по дню, по неделе. Руки на животе. На бок не поворачиваться. Ноги не сгибать. Не сидеть. Не думать. Не читать.

У меня продавленно-растянутая панцирная кровать. Лежу, как в люльке, как в гамаке, и потому, что позвоночник проваливается, матке трудно сокращаться – я это чувствую. Но стоит мне сесть или лечь на жесткое, она резко встает углом, выражая протест. Словно эта жесткость моментально ей передается. Никогда бы не поверила, если бы не почувствовала сама. Сочла бы капризом. Так что домой мне нельзя: там нет панцирных кроватей, да я и не доеду. Объяснять это, разумеется, бесполезно, и я что-то вру про мифический запрет главврача, за нарушение которого сразу выписывают.

– Можно, я завтра подольше посплю и приду к тебе вечером? – говорит Алеша не сразу, и я быстро киваю, только сейчас замечая, что он похудел и осунулся и что свитер давно не стиран, а у рубашки нет верхней пуговицы. Не спрашиваю, что они едят. Понятно, что пельмени с хлебом плюс чай с печеньем. И так всегда, один чего-то добивается, карабкается, бьется изо всех сил, но получается, что платят за это близкие.

…Вечером пришла грустная весть: Громкой Зое сделали кесарево сечение. На двадцать восьмой неделе. Несколько дней безуспешно пытались снизить давление, резко упал гемоглобин, и ее подняли в родильное. Мальчик прожил час с небольшим.

Глава V
26–28 недель (2)

Я смотрю в тусклый потолок. Впору смотреть на него прощальным взглядом: завтра меня переводят в перинатальный центр. Он на другом конце города. Я уверена, мне туда ни за что, ни за что не доехать, но Реутова настояла на своем, пригрозив выпиской:

– Преждевременные роды, а на таком сроке это уже роды, могут произойти и без явных причин, и тогда здесь ребенок погибнет. Вы же грамотный человек, должны понимать.

Чувствуется, как надоело ей повторять одно и то же и как она устала от всего – от нас, от этих коридоров, – и мой жалкий лепет улетает в никуда:

– Но пока всё спокойно, и, если меня не трогать, схваток не будет, я знаю.

– И я тоже знаю, поверьте. И не могу рисковать.

Спорить бесполезно, да и не с кем уже – Реутова ушла в отпуск, – и я стараюсь не думать о том, что мне предстоит. Как все внушаемые люди, я привыкла верить врачам, но всё мое существо кричит сейчас «нет» и противится этому переезду.

Чтобы как-то отвлечь меня от навязчивых страхов, Оля Старцева, Зоя и Вика (ее давно выписали, но она то и дело приходит провести в нашем обществе час-полтора) устроили мне настоящие проводы: купили пирожные, цветы, фрукты, сервировали тумбочку, и мы пьем сок за мой удачный трансфер. Увидела цветы и испытала настоящий шок: оказывается, я совсем забыла, что такое цветы. А когда-то без них в буквальном смысле слова жить не могла, без конца покупала на всех углах и везде ходила с цветами. До замужества то есть. После замужества руки понадобились для сумок с продуктами, и стало не до цветов. Я трогала тонкие лепестки и поражалась: как я могла забыть про цветы! Прямо как Герда в «Снежной королеве», когда она бегает в саду у старушки волшебницы и сокрушается, что забыла о любимых розах.

Не до цветов. Не до подруг. Не до чего. Личной жизни нет. И не нужно. Прав Толстобров, когда говорит про другую планету. Это другая планета, не имеющая ничего общего с прежней, и еще вопрос, вернусь ли я назад.

Когда срок был совсем небольшой, однажды я ходила на выставку, долго рассматривала разный современный сюр и неожиданно поймала себя на том, что ничего не понимаю, да и не пытаюсь понять. Живопись, так интересовавшая меня прежде, вдруг стала мертвой и неинтересной, как, например, гаражный кооператив. Всё искусственное, то есть сделанное человеческими руками, отодвинулось, я перестала воспринимать его сигналы. Я шла по улице и жадно отыскивала глазами хоть что-нибудь живое: весенний куст, стаю птиц, сонную кошку в окне. Весна собиралась совершенно перетечь в лето, на Марсовом поле набухала сирень и вовсю продавали нарциссы. Даже самый маленький и невзрачный из них казался мне гораздо интереснее самого замечательного импрессионистского полотна. Помню, тогда же, на выставке, встретила знакомую художницу, и она долго и озабоченно рассказывала, что ее невестка вот-вот должна родить, и они очень переживают, так как практически вся беременность была выношена лежа, в одной позе.

– Что, постоянно в больнице? – не зная, что сказать, спросила я.

– Да нет, то в больнице, то дома.

Смутная тревога кольнула меня и исчезла, и только теперь очевидно, что это внезапное сообщение было предупреждением.

Ну конечно, предупреждением… То в больнице, то дома. Значит, ее время от времени перевозили и дотянули до сорока недель. Значит, это возможно, возможно.

– Маш, тебе когда рожать? – спрашивает Вика, округляя глаза, и опять становится похожа на взъерошенного стрижа, которого хочется пригладить.

Вообще-то по молчаливому согласию разговоры на тему родов у нас теперь запрещены: можно говорить об анализах, об ощущениях, но только не о конечном результате. В доме повешенного, знаете ли, не говорят о веревке, но Вика, конечно, забыла, напоминать мне не хочется, и я отвечаю как есть:

– Двадцать восьмого декабря тире четвертого января.

Повисает неловкая длинная пауза.

– Ну ты даешь, на самый Новый год! – ничуть не смущается Вика и весело продолжает, по привычке взбираясь на подоконник с ногами. – Ты только двадцать восьмого не рожай, хорошо? И двадцать девятого. И тридцатого. Ну, тридцать первого вовсе не надо. И первого, первого – тоже! Эта новогодняя заварушка, человека толком и не поздравят. Ты, Маш, рожай четвертого или хотя бы третьего. Ну в крайнем случае – второго. А что, второго хорошо: у всех каникулы, от гостей отбоя не будет. Ну, что ты отвернулась, слушай. Я, знаешь, гадать умею, и чувствую я, что родишь ты второго.

– Договорились, – отвечаю я, чтобы прекратить этот ненужный разговор.

Но Вику не остановить:

– А мы тогда уже будем совсем большие – два месяца. Не представляю… Не представляю, откуда они берутся, эти дети. Ведь не было ничего, ну почти ничего, только две клетки – и вдруг вырастает ребенок, с ногами, с руками. Всю твою жизнь его не было – и нате, появился. Откуда? Ты понимаешь, Зой? Ты, кандидат наук!

– Да, непонятно, – медленно соглашается Тихая Зоя. – У меня племянница родилась, давно, когда я еще училась. И вот, помню, мы пришли на «манную кашу», поглядели на эту девчушку, постояли, покрутились, все сели за стол, а я никак не могу отойти и смотрю и вот так же не могу понять, откуда такое чудо взялось. Но если это непонятно нам, кто их рожает, то каково тогда папашам? Мой брат как-то признался, что полюбил своих детей только годам к пяти-шести.

– К пяти?! – даже привстала Оля.

– Ну, когда с ребенком можно пообщаться, поговорить на равных.

– И молодец, – вздыхает Вика, – некоторые, по-моему, на это вообще не способны. Да, кстати! Меня, Маш, тоже направили рожать в перинатальный – не знаю, ехать или нет.

– Что значит не знаешь? – вопрошаем мы с Зоей хором и тут же начинаем смеяться, настолько забавно это вышло.

Вика морщится и нехотя объясняет:

– Ну, бабке далеко ходить – полгорода тащиться, и свой роддом под боком. Да дело даже и не в этом. Чем больше трясутся, тем хуже получается. Ну что, не так? Вот, например, моя соседка из четырехкомнатной… Завела личного врача для наблюдения, платила только в валюте, обследовалась каждую неделю, с роддомом договорилась, палата люкс – и что? В семь с половиной месяцев у нее на ровном месте отходят воды, а нанятая врачиха укатила за город. На «скорой» отвезли куда поближе, мальчишка еле выжил. А другая моя знакомая только на учет месяцев в шесть встала, в консультацию не ходила и анализы сдала один раз, перед родами, а родила нормально, и ребеночек хороший.

– Ты знаешь, дорогая, не выдумывай, с твоими почками в этот центр бегом бежать надо. Другая бы радовалась, что вообще туда берут, – отвечаю я машинально и думая о другом.

– Вот именно. А сама-то?

– В тридцать восемь недель я бы бегом побежала.

– Ладно, всё будет нормально, увидишь. Бог посмотрит-посмотрит, как ты убиваешься, вздохнуть боишься лишний раз и шелохнуться, – и даст тебе здорового ребенка. Ну ладно, сменим тему… Давно хотела рассказать. Когда я была маленькая, ну, не такая уж маленькая, училась в шестом классе – я умела колдовать. Правда, правда. И однажды мы ужас как боялись контрольной по алгебре. Математичка и обычно-то была мегера мегерой, а на контрольных и вовсе зверела. И вот сидим на перемене в коридоре, и я ребятам говорю: «Хотите, чтобы алгебры завтра не было?» Ну, всё: «Хотим, хотим, конечно!» – «Тогда пусть каждый сделает по бумажному самолетику и выпустит в окно». Не знаю, что взбрело мне в голову, но я сказала это с самым наглым видом. Потом вырвала листок из тетрадки, сложила самолетик и запустила в форточку, за мной Валька и Нинка, девчонки из нашей компании, кое-кто из мальчишек, а за ними – весь класс… А мне еще мальчик один тогда нравился, Кеша. Кеша Бобровский. Вот, думаю, будет мне завтра публичная казнь и презрение, и Кеша этот меня ни за что никогда не полюбит. Но весь день после этих самолетиков сложился какой-то очень удачный. К утру я всё забыла, явилась в школу как обычно, и тут классная: «Людмила Сергеевна сломала ногу». Представляете, что началось? Мне пошли заказы: сделать так, чтобы родители не смотрели дневник, чтобы мама купила велик, чтобы наша волейбольная команда победила, чтобы не спросили на географии и всякие прочие глупости. Принимала заказы налево-направо и объясняла, что делать.

– И что, срабатывало?

– Почти всегда, из старших классов даже приходили. Причем, чем меньше я думала, какое дать задание, и чем глупее оно было, тем лучше всё выходило. А если не срабатывало, то я врала, что магнитная буря или там еще что. Потом, кстати, выяснилось, что ногу математичка сломала накануне, до этих наших самолетиков. Целую четверть я так развлекалась, а потом кто-то наплел дома про девочку-экстрасенса, про меня то есть, в школу нагрянуло телевидение, был скандал, меня таскали к психологу.

– Да ты что, правда? – удивилась за всех Оля. – И что сказал психолог?

– Ерунду какую-то: мол, ребенку не хватает внимания, впечатлений и всё в этом духе. Хотя с вниманием всё было как раз нормально, и с этим Кешей мы даже целовались потом за гаражами.

– А для себя-то ты что-нибудь сделала? – спросила Зоя.

– А как же, конечно! Но я не очень напирала, да и желание было только одно – Кеша. А потом я про это забыла надолго. Так, «колдую», когда вспоминаю: часто ведь тоже нельзя.

– Вик, а ты можешь сделать так, чтобы Маша завтра благополучно доехала до больницы? – спросила вдруг Оля с самым серьезным видом, и мы все напряглись и затихли.

– Ну конечно могу, – ни на секунду не задумалась Вика и пристально на меня посмотрела, – для того и рассказываю. Только это всё оч-чень серьезно, и делать надо обязательно, хоть веришь, хоть нет. Завтра, как только встанешь, тапки наденешь наоборот: левую на правую, а правую на левую.

– И всё? – проговорила Зоя, включаясь в игру. – Так просто? А если забудешь?

– Тогда надо снова лечь, потянуться, сказать на всю палату: «Какое утро!» – и уж потом напялить тапки, – нимало не смущаясь, пояснила Вика, сползла с подоконника и показала, как нужно ходить. Как утка, переваливаясь с ноги на ногу.

Нам всем стало весело, и мы долго, до позднего вечера вспоминали забавные школьные случаи, и я почти перестала думать о завтрашнем переезде. Всю ночь мне снились поляны цветов, я собирала букет и никак не могла его составить – глаза разбегались. Я торопилась, начинала снова и снова, но всё получалось не то. Тут появился какой-то начищенный господин во фраке и одним движением сделал то, что нужно: роскошный букет из круглых белых хризантем, а их окружали пурпурные герберы и крупные ярко-красные гвоздики. Ну вот откуда, скажите, на полянах хризантемы и тем более герберы? Но во сне всё возможно, и букет получился – настоящее загляденье. У меня словно камень с души свалился. Я спросила, где он этому научился, но человек только сказал, что жизнь – тот же букет: как ее составишь, такой и будет. А потом исчез вместе со всеми цветами.