Текст книги "Можете звать меня Татьяной"

Автор книги: Наталья Арбузова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 17 страниц)

В Москве Иринина дочь предательница Елена давно оставила государству комнату в коммуналке, что получила путем размена, выселив мать в коммуналку же. Они с мужем и дочерью Ксенией жили в трехкомнатном кооперативе. Богатые нефтяные семидесятые годы – эпоха кооперативов. Могла бы Еленушка и не трогать мать с места. Ладно, всё хорошо, что хорошо кончается. Кроткая Татьяна со вторым мужем Вадимом Сугробовым жила у речного вокзала так тихо и дружно, что о ней и сказать-то было нечего. Зато о сыне ее Павлике ой много чего можно было сказать. Дубровка у речного превратилась в его родовой парк. Павлик повадился туда ходить один – брат записался в авиамодельный кружок. Иной раз вся их авиамодельная компания заявлялась в Павликовы владения. Жужжали, крутились на веревочках самолетики. Павлик смотрел ради вежливости, а видел лишь, как кружились в воздухе темные пожухлые листья дубов, ему принадлежащих. Расступались перед Павлом аллеи, и белел барский дом, полный сокровенных воспоминаний. Кому там бабушка Ирина в будущем завещает тогда уже приватизированную квартиру – тьфу и ногой затереть. Павлу досталось островцовское наследство. Ихние гены. И стихия стиха захватила Павла.

Смуглый отрок бродил по аллеям, у озерных грустил берегов. Смуглым Павел был в мать, в Татьяну. Петруша – тот посветлее. Грустил Павел не у озерных, а у речных берегов. Но что настроение у него было пушкинское – так это точно. Непростая островцовская наследственность в данном конкретном случае проявилась еще и таким образом. Отчим у Петра-Павла был что надо. Среди людей опасных профессий плохих парней не встречается. Касается и летчиков, и шахтеров. Но, кто что ни говори, Петруша рос сугробовским мальчиком, а Павлиик островцовским. Через три поколения пробился росток. В дуплах дубов у речного вокзала хранились лично для Павлика рассыпающиеся послания из прошлого. Он повторял отрочество прадеда своего Алексея Федорыча. Тому гимназический товарищ посоветовал: «Пиши, мой милый». Не осмелился. Писать стал Павлик.

Ты, слово, было вначале. Все смыслы в тебе, все оттенки. Если что вообще сохранится, то сохранишься ты. Народы исчезнут, сменятся цивилизации. Будут гореть библиотеки, уйдут под воду целые города. Но выплывешь, сохранишься в неожиданных списках и воцаришься снова ты, слово, свидетельство нашей души о страданьях, надежде, победе над тленьем. Нет ничего на земле более хрупкого – более сильного. Звучи же в тиши, слово отрока. Прячьтесь в дуплах дубов новые свитки – и ваше время придет. Небес невесомые сферы запишут откровения слов – наших снов о бессмертии. Не верьте тому, кто скажет, что мы не вечны. Беспечно пишите, выгоды не ища.

Ирине семьдесят, Павлику десять. А получилось – самые близкие люди. Ирина рассказывает внуку, что ждет Россию. Через пятнадцать лет не станет прежней страны. Будет стрельба и танки в Москве. Не твое, милый Павлик, дело. Уедем мы в Кострому, там русским духом пахнет. Нет, нам не спрятаться, бабушка. С нами всё это случится, я вижу не хуже тебя. Мои у речного дубы – основа моей судьбы. Останусь здесь, разделю российские беды.

Осень, Ирине восемьдесят. Вдоль улицы Санникова дует такой холодный ветер, точно прилетел с земли Санникова. Павел оставил речной вокзал брату Петруше, живет у бабушки. Ни в какую Кострому они не уехали, хоть уж проклевывается перестройка, и вот-вот начнут сбываться их коллективные предсказанья. Петр и Павел оба на втором курсе. Петруша в институте гражданской авиации, где преподают мать и обожаемый отчим. У Петруши в группе одни парни. Павел в литинституте имени Горького, у него в группе одни девчонки. Женщины в Отрадном пронюхали об Ирининых способностях и ходят к ней нескончаемой процессией.

Сидит, мнется. Теребит подол, совсем как деревенские девушки. Смотрит не на Ирину – смотрит в окно. Что там за окном? такие же девятиэтажные дома да утренний свет, поздно проснувшийся. Тетушка Ирина, я вам материно колечко принесла. Раскрывает ладонь – кольцо блеснуло чуть потемневшим золотцем. Кольцо, кольцо, ко мне! Но Ирина качает головою, взглядом отодвигает колечко подальше от себя на девичьей ладони. Она знает, зачем бедняга пришла. В другой руке девушки уж явилась фотография. Простоватый парень, открытое лицо. Шофер. Ирине ничего рассказывать не надо. Понимаешь, милая, приворот добром не обернется для того, кого хотят приворожить. Тем более для твоего Славы. Разобьется где-нибудь на дороге. Я вижу даже где. Он ведь водит камаз в Ригу. Так что… Тетушка Ирина, откуда вы всё знаете? Зоечка, я сама не пойму. Открывается мне, будто третьим глазом гляжу. Надень перстенек на средний палец и не снимай. Кто тебе кольцо на безымянный палец попробует переодеть – а кольцо соскользнет – пусть сам его с полу и подымет. Тогда между вами выйдет любовь. Тетушка Ирина, а можно я вам руку поцелую? Нет, нельзя. Иди с богом и о Славе больше не думай. Я тебе его из головы убрала. Ушла Зоя по скользкому утреннему ледочку. Ирина в изнеможении опустилась на диван. Была кликуша, была знахарка – стала колдунья. Не увидала, сотворила Зоино будущее. Трудно было. Разве Ирина просила для себя такого? само навязалось.

Два года минуло – снята опала с церкви. Звон летит ввысь, земля с небом братается. Людей ровно как прорвало – добиваются крещения. Ирина достала золотой крестик своего детства, надела. Сейчас уйдет от нее чародейство. Не ушло. Ирина двигает взглядом стрелки часов. Пойти во владыкинскую церковь, поговорить со священником? да нет, они все набраны наспех. а прошлое у них поганое. Перекрестила лоб, посмотрела на часы – стрелки сдвинулись назад. И то неплохо.

Петр-Павел уже на четвертом курсе. Весна царит повсюду, и у Головинских прудов, и на тверском бульваре. Петруша нашел девочку у себя в институте. Двумя курсами моложе, на отделении прикладной математики. Зовут Любой, у ней честные светлые глазки. Невеста. Стоят на мостике, где некогда выясняли отношения Татьяна с Вадимом Сугробовым. Ива цветет, в воде желтая пыльца. Павла взяла себе дерзкая девочка Лариса из его же группы. Она пишет правильные посредственные стихи. Цапнула Павла лишь потому, что единственный парень в группе. О свадьбе речь нейдет – она себе еще найдет. Но домой к себе водит, ложится с ним в постель. Ох, неладно. Ирина знает, а отворожить Павла боится. Это дело опасное.. Хотя из Зоиной головы она вроде бы убрала шофера Славу? Но это было так, внушение. С Павлом о его сердечных делах и заговаривать нельзя.

Пришел и голодный восемьдесят девятый, и бурный девяностый. Всё сбывается, что Ирине когда-то привиделось. Не видать бы, не знать бы. Петруша женился на своей тихонькой Любочке. Живет у тещи-поварихи, работает в домодедовском аэропорту. Родил дочь Женю. Жизнь идет, никуда не денешься. Павла давно бросила его единственная Лариса. Павел преподает в школе литературу. Поэт, называется. Более чем скромно. Как только началась приватизация квартир, алчная Иринина дочь Елена засуетилась. Помогла матери всё оформить, и сразу – бух! дарственную на свое имя. Получилось, Ирина прописана у дочери. Молчаливый Павел ушел жить к Татьяне и доброму отчиму Вадиму. Живут, ладят.

Ветреный день у речного. Завернули холода – дуб распускается. Двадцатисемилетний Павел ходит, трогает темные стволы. Где дупла, в которых таились посланья из дедовских времен? закрылись, затянулись. Ему, Павлу, самому предстоит связать нити прошло и будущего. Когда-то рассохнутся дубы, обнажат его записки. Сейчас преподаванье – его служенье. Павел исполняет предначертанное с рвением. Подростки в разношерстной одежонке слушают Павла с открытыми ртами. Оказывается, у нас был не только Пушкин. У нас много чего было и еще много чего будет. Слушайте Учителя, Учитель знает.

Уж и по Белому дому отстрелялись – всё как по писаному. Ирине под девяносто. Лежит на диване сухонькая, легонькая. Все запястья насквозь просвечивают, все косточки на висках видать. Женщины отрадненские кругом нее усердствуют. Стряпают. пол моют, стирают. Слушают, что ждет их самих и всю их родню. Иной раз Ирина махнет им прозрачной рукой уйти в другую комнату, останется с одной из них посекретничать. Ранняя весна, окно еще заклеено, за стеклом чирикает оголтелый воробей. Молодая женщина смотрит в пол так пристально, будто видит насквозь подвал. «Ну что, Катя?» (Откуда она мое имя знает?) «Нету, бабушка Ирина, у меня детей. Шестой год замужем». Ирина долго молчит. Беда ей знакомая. Собирается с мыслями. «Ты вот что, Катя. Открой шпингалеты и рвани со всей силы заклеенное окно. Бумага треснет, окошко отворится – тут мне говорить». Распахнулось окно, дунул чистый воздух. Ирина возьми да крикни: «Нил весну впустил, тебе понести! Ладно, можешь закрыть». – «Бабушка Ирина, а кто такой Нил?» – «Не знаю, я с ним на свете разминулась. Не поминай попусту его имени, не надо».

Иной раз сидят наедине с Павлом. Ушли хлопотливые женщины, оставив их наедине. «Ты видишь, Павлик, островцовский наш дом и парк?» – «Как сейчас вижу, бабушка». – «Будут у тебя дети, передашь им свое тайное зрение. Женишься ты в сорок два года, уж без меня, на восемнадцатилетней девушке». – «Да мне тоже так видится. Только, боюсь, не будет она счастлива. Повторит твою жизнь». – «Нет, не повторит, а перепишет набело. Будет любить тебя и твоих троих сыновей. А чем кормить семью, особенно не пекись. Бог даст день, и бог даст пищу». – «Ты в НЕГО веришь, бабушка?» – «Да нет, до конца не верю. Так, к слову пришлось». Друг покойного Татьяниного деда Алексея Федорыча, известный врач Захарьин, был завзятым атеистом. Однажды в трудный момент жизни на глазах у Татьяниного деда он перекрестился. «Ты ж не веришь», – сказал ему в изумленье Алексей Федорыч. Доктор Захарьин робко оглянулся и отвечал: «А ну как есть…» Веришь, не веришь, а идешь в запредельные миры. Идешь, Иринушка, неуверенной поступью. Пусть тебя встретит несказанное сиянье. Пусть всё окажется паче твоего чаянья. Перешагни, не бойся. Ну же.

Вымощено вымыслом

Правозащитник Вадим Леонтович держит за грудки собрата поэта Чарли Кордона. Говорит со свойственной ему страстностью: «Нет, Шарль, ты прочтешь». Добился своего. Шарль проел прозу Татьяны Виноградовой. Немолодой, непробтвной, обыкновенной тетки. Очень хотелось дать ей пинка. Пошли они на. Красивый, пьющий, неотразимого очарования Шарль не терпел вблизи таких. Они ему портили аппетит во всех областях жизни. Но одна фраза в тексте зацепила Шарля. Человек настроения, он распорядился напечатать прозу в альманахе «Пролог», финансируемый неким бизнесменом ради известности Александра Кордона, Шарлева сына. Кто кого из двоих Кордонов переплюнул обаянием – женщины спорили. Склонный к разводам и разрывам Чарли Кордон не знал сына до двадцати шести сыновних лет. Некая дама, общавшаяся с обоими, вычислила без труда их родство по отчеству сына. Свела их. Оказались очень похожи (сын повыше ростом) и равноталантливы. Влюбились друг в друга. Сын молодыми силами вытащил отца, коему до се удача не сопутствовала.

Алексей Царев, выпускавший номер, говорил с Татьяной неласково. Это не римейк? не люблю римейков. Могли бы дать новую дискету. Еле открылась. И вот в музее Маяковского презентация номера. Кругом здания ЧК. Пугающий двор. Музей с приколом. Пандус уходит под крышу. Наверху угрожающе висит ножная швейная машинка. Фойе в подвале, там нарочито наклонные стулья, принайтовленные к полу. Коммерческий директор маленькой компании расположился на столике с номерами альманаха. Идут туго. Да здесь никого и нет, кроме авторов, хоть висит афиша. В зале полумрак, голая кирпичная стена, железные перекрытия. За сценой комнатушка – там огромное фиктивное фортепьяно с высоченным стулом, на который никто не дерзает залезть. Низкий стол, на нем Чарли-Шарль-Карл устраивает пиршество с колбасой, баночной селедкой и оливками. Но Татьяна туда зайти не решилась. И вот она читает наизусть свою прозу. У авторов – их сегодня мало, человек двадцать – вытягиваются лица. Тут Алексей Царев начинает хвалить. Ему это напоминает Гессе. Ну ладно. Гессе так Гессе.

На следующем заседании присутствует Александр Кордон. Он проходит, глядя прямо перед собой и никого не видя. И спонсор, сказали, здесь. Татьяна его не разглядела. Народу – на всю аудиторию. Ведущая Юлия Троицкая нехотя дает слово Татьяне. В этом номере Татьяны нет, но порядок таков. Она уже автор. Пришла – читай. Заслышав Татьяну, срывается с места сотрудник «Литучебы» Игорь Олегов. Покупает чохом в импровизированном ларьке все экземпляры Татьяниной рассыпающейся книжонки и вертается в зал. В перерыве дает Татьяне номер своего телефона. Она кобенится. Ей журнал кажется несерьезным. Дает в ответ номер своего телефона. Игорь удивлен: «Обычно авторы сами нам звонят». Откуда в аутсайдере столько гонора? Наконец Татьяна решается зайти в артистическую. Пить не пьет, но ест с жадностью. На то есть причины. Худа, бедна, голодна. Женщина, сидящая у стола, смотрит с осуждением. Игорь Олегов уже ушел. Татьяне объясняют: ему надо позвонить. Звонит. Завязывается долгая дружба.

А в подвале музея Маяковского, еще на этаж глубже зала, двое Кордонов поют хорошими голосами украинские песни. Когда из музея выгоняют (уже поздно), пьют на холоде, режут колбасу на подоконнике. Другой раз идут в кафе, после через двор в мастерскую некоего художника. Чарли Кордон и сам художник. Но этот, хозяин огромной мастерской в центре Москвы, едва мазнет в углу холста синюю несуразицу – и доволен. И жена его туда же. Все стесняются сказать, что плохо, плохо. Тут ничего и нет. Король-то голый. А у самоучек, пытающихся писать реалистично, выходит топорно. Те же, кто действительно могут держать кисть в руках, но не имеют возможности создать собственный бренд, от безнадежности и безденежья уходят в индустрию подделок. В литературе сложно, однако чуть получше. У самого Чарли Кордона хороши и стихи, и проза. Можно похвалить и посильней, будет правда. Хотя никто кроме сына для него пальцем не шевельнул. Конъюнктура. Кстати, и подделки своего рода в литературе присутствуют. Романы для женщин из американской жизни под английскими фамилиями – рукоделье наших искусниц. Получается дешевле, чем переводить. Псевдоним. Никто ничего против не имеет. Но чувствительные читательницы принимают за чистую монету. Одна ловкая дама обманула издательство. Придумала несуществующую болгарскую писательницу и опубликовала свое под маской переводчицы. Дело выгорело. Валят, как на мертвого. А куда изящны были мистификации прошлого. Черубина де Габриак, Луиза Лалан. Повести Белкина. Козьма Прутков, наконец.

Чарли Кордон грубит Татьяне по поводу и без повода. Ей только ленивый не нагрубит. Ты-то что тусуешься? старая женщина, сидела бы дома. Это пятнадцать лет назад. Что бы он сказал теперь. А рядом с Чарли загорелая Ирина Тредиаковская. У ней в паспорте пять официальных разводов. Приглашает Татьяну к себе на «дачу», в деревню Коновязево. Татьяна едет с тяжелой тележкой консервов. На автобусе, мимо бело-голубых колоколен, напоминающих гжельский фарфор. Собралась надолго, простая душа. Оказалось – дом у дороги. День и ночь идут лесовозы со стороны Касимова и Тумы. Ирина в комнате, Татьяна в сенцах на досках. Изба дрожит от проезжих тяжелых машин. Ирина только что поменялась. Еще не оформила до конца обмен. Неудачно поменялась. Но в глубине сада есть столик, там можно писать. Сама Ирина спит до трех часов дня и бранится, когда Татьяна стучит на кухне посудой. Крепко бранится.

Ходят купаться на бетонный котлован. Кругом пусто, но Ирина требует, чтобы обязательно в купальнике. Говорит: пойдут по деревне разговоры – де у тетки Ирины всякое непотребство. После Ирина идет писать на компьютере свою прозу о превращении Муму в человека. Соседка сидит на крыльце, шепчет: «Нынче Казанская грозная…» И в подтверждение идет чернущая туча. Татьяна бродит вдоль осушительной канавки. Видит: русалка на ветвях сидит. Без купальника. И чтоб нырнула в канавку или спряталась за куст – такого нет. Сидит, как будто так и надо. Татьяна развернулась – и скорей во двор. Бог ее знает, русалку, что у нее на уме.

Ирина на крыльце пишет, пишет в ноутбук. Говорит новость: уезжает оформлять обмен. Оставить Татьяну здесь одну не может. Люди скажут: еще не купила, а уже сдает. Всего два дня прожила Татьяна у Ирины. Пошла искать пристанища. Не здесь, где дома при дороге трясутся. По пустынному асфальту мимо котлована. Похоже, тут сто лет не ездили. На обочине домик – чистенький, голубой, за новой изгородью, под мятущимися березами. Выглянул хозяин с лицом доморощенного философа. Сказал: не нужно мне. Пошла вглубь деревни. Оказалось – деревня мертвая. К крылечкам не подойдешь: заросло колючим кустарником. Зашла сзади. Стены проломлены, полы провалились. Электричество давно отключено. Люди уехали. Уехала и Татьяна с консервами, которые разборчивая Ирина отказалась есть. В Москве позвонила даме, у которой обычно останавливался Вадим Леонтович, наезжая из Костромы. В Костроме у него квартира на улице Нижняя Дебря. Сам поднял трубку. Говорит: «Русалка! подумаешь! У меня деревня называется Русалки. Там на каждом шагу. Я сейчас туда, не на свою Дебрю. Поехали со мной». И легкая на подъем Татьяна собралась в минуту.

Как они добирались! От станции на грузовике. Приехали. Изба нахолодала, отсырела: озеро рядом. Деревни как таковой нет – обычное дело. Один дед Юра (так его все приезжие зовут) зимует. Затопил печь, тут же и прилег. Налили ему. «Дед, а ты русалку давно видал?» – «Водяницу? водяникову дочку? да недавно. В ночь на прошлую пятницу. Сошел с крыльца, а она сидит на иве. Даже не пошевельнулась. Тоненькая такая, и будто светится. Я назад в избу от греха. Старику еще ничего, а молодого утопит». – «Ну, дед, я тебя не намного моложе. Года на четыре, не больше». – «Тебе виднее. Не считал, врать не буду». Тут Татьяна встряла. «Дед, а женщин они как?» – «Не любят. Может, и не утопит, а напугать напугает». Дед Юра посидел сколько прилично и ушел. Поели, убрали. Вадим улегся за занавеской. Подал оттуда голос: «Пойдешь смотреть русалок?» – «Пойду. Я за этим приехала». – «Смотри, нашим не рассказывай. Засмеют». И замолк. Татьяна выждала немного, накинула телогрейку, выскользнула в дверь.

Полнолуние. На луне тайные знаки. Озеро дышит в топких берегах. Татьяна в мыслях с Гоголем никогда не расстается. Если она вообще писатель, то ведет свой род от Гоголя. Ему, Гоголю, не боявшемуся вымысла, кланяется. Вон там, на дереве… шевельнулась, будто рукой поманила. Татьяна шагнула туда – нога увязла в трясине. Назад, пока твердь рядом. Вот как они нас, женщин, любят. Скорей в избу, сушить башмаки на печке. Вадим окликнул ее: «Ну что, пойдешь еще? то-то». Ни за что. Утром разглядела – лес стоит вкруг озера, деревня к берегу прижата. Как грузовик вчера проехал – диву даешься. А говорят, земля перенаселена. Вот она, лесная пустынюшка. Град Китеж на дне. В костромских болотах Иван Сусанин отряд поляков погубил. Или это тоже вымысел? Никто кроме потомков Ивана Сусанина о том не поведал. Как зыбко всё.

Конечно же. Татьяна не удержалась и по приезде в Москву рассказала всё Чарли Кордону, который за последний год сильно усох и стал похож на сдувшийся шарик. Пиджак хлопал от быстрых движений по его спине. Чарли всегда был на взводе, а тут загорелся еще пуще. Присадка украинской крови в нем взыграла. Хочу видеть! Обычно обидчивый Вадим Леонтович сразу позабыл все стычки с Шарлем-Карлом. Едем. Машину повел прямо от Москвы скептик Кордон-сын. Мотивы его участия пока оставались неясны. Так вот, они не могли найти дороги к озеру. И никаких тебе деревень окрест. Медвежий угол. Позвонили современному деду Юре на мобильник. Тот вышел навстречу, и всё образовалось. Но уж дед Юра домой не пошел. Печь истопили – он на нее залез и слушает, что умные люди неразумного скажут. Ишь что удумали: русалок снимать. Первая же съемка – вышла чистая пленка. Деду объяснили, что бывает и наоборот. Вроде ничего нет, а на пленке – богородица у колодца. Из этого колодца после воду брать не решались. Говорят – святая. А тут языческая нечисть. Тьфу.

Противоречивый Александр Кордон при всем своем скепсисе всё же надеялся поймать за хвост ирреальное. Но Вадим, лучше знавший местную нежить, достал с чердака крепкую веревку. Обвязал младшего Кордона тройным узлом и прикрепил к столбу крыльца. Месяц пошел на убыль, но видно еще неплохо. Вон сидит как ни в чем не бывало, рыбий чешуйчатый хвост свесила. И не совестится добрых людей. Александр начал к ней с камерой подбираться поближе. Авось на сей раз получится. Наши следили в тени под стеной за каждым его движением. Похоже, он попал в поле притяжения озерной девы. Бросил камеру – хорошо. не в топь – и рванулся к ней. Так рванулся, что ВЫДЕРНУЛ СТОЛБ и поволок по земле. Нечистая сила – она сильна. Все ринулись вослед. Дед Юра упал на столб тощим легким телом. Его потащило. Вадим догнал, плюхнулся сверху всей своей мужской жилистой тяжестью. На Вадима пала Татьяна, на Татьяну Чарли. А в озере темно. И есть ли там на дне рад Китеж – неизвестно. Вытянули Александра с топкой мели. Выстирали, высушили, благо печь еще топилась. Камеру нашли, подобрали. Глянули в ту сторону, где сидела ундина – ничего и никого там нет. Га-лю-цинация. Вот те и деревня Русалки. И опять пустая пленка.

Хотели наутро уезжать. Дед Юра так и не отлучался. Хотите. говорит, я вас в лес свожу? Лесного дедушку посмотрите. – А покажется он нам? – Если будет на то его соизволенье. Только уж этой, камеры то есть, не берите. – А мы его на мобильник. – Ну, попробуйте… посмотрим, что он вам исделает.

Лес тоже был местами сухой, а местами топкий. Кой-где белые камни выступали, точно грибные круги. И мох, мох. «Вон он… со спины. Теперь видите – это не леший. У лешего спины нет. И он на человека мало похож. Пальцы не те… растопырки. Глядите, глядите… уходит». Чуть сгорбленный старичок не обернулся. «А где он живет?» – «Где ему жить… ему и жить-то не надо. Одно слово – нежить». Стали выходить из лесу – не находят дороги. «Вот… вы его даже не фотографировали – только поглядели ему в спину – а он вам уже тропинку скрыл. Не ходите за мной… не любопытствуйте… Его это место, не ваше». Вышли где-то совсем на другой берег озера. Стали обходить – топко. Ну уж терпите. Пришли поздно, затопили печку, сушатся. Вот вам и лесной дедушка. А дед Юра за свое. Водяницу видали? водяникова дочка. Это он, водяник, Александрушку в воду тянул. Еле отбили. Его не хотите вызвать? Только мобильники оставьте в избе. Ладно, с утра пойдем.

Утро получилось хмурое. Над озером дымка. Нас пятеро. Должно быть, водяник нас уже видел, сосчитал, оценил наши силы. Ох, утащит. Дед Юра сказал: «Надо ему что-нибудь бросить. Не камешек, что-нибудь стоящее». Бросили севшую батарейку от будильника. Водяник на нее не клюнул. Пока думали, чего нам не жалко, далеко-далеко показалось нечто. Показалось и скрылось. Не лохнесское чудовище, нет. Голова, явно голова вроде человеческой. Дед Юра шепнул: «Айда домой, пока беды не вышло. Видели, и будет с вас». А озеро называется Бездна.

В общем, Кордоны уехали на своей машине, солоно или несолоно хлебавши. Во всяком случае съемка не состоялась. Не пытайтесь заснять нечисть – ничего не выйдет. Приехала молодая жена Вадима Олеся с сыном. Татьяна перебралась к деду Юре. Осталась гостить у водяника. Бездна ее засасывала. Появились еще свои дачники: Алексей Царев с женой Тамарой только что купили за гроши избу в Русалках по наводке Вадима. В воздухе запахло музеем Маяковского и альманахом «Пролог». Электричество, как ни странно, было. Ради каких заслуг деда Юры – Татьяна так и не разобралась. Алексей Царев засел за ноутбук верстать очередной номер альманаха. Вадим латал избу Алексею. Татьяна брала в лесу малину под пристальным взором лесного дедушки. Но, кажется, тот Татьяну принял за свою. Она была далека от общечеловеческих стандартов. Дед Юра, по-видимому, тоже находился с лесным дедушкой если не в родстве, то в свойстве. Как жил дед Юра, чем жил? своим хозяйством да тем, что дачники привезут. Тамара нашла песчаный бережок и отважно купалась в озере. Доила двух дедовых коз, лазала в курятник за яйцами, подкапывала дедову картошку. Дед же ловил рыбу – лодка недвижно стояла серед озера. Татьяна пристроилась на корме, силясь разглядеть дно Бездны. Напрасно. Ходила рыба, удивлялась леске и от любопытства попадала на пустой крючок, а после на сковородку.

Русалок теперь Татьяна видела каждую ночь. И по нескольку. Они ее тоже признали за свою. Не манили, не пугали. Татьяна разделась у Тамариной песчаной бухточки, бултыхнулась и поплыла прямо на луну. В воде почувствовала: у нее русалочий хвост. Вышла на берег – нет, босые озябшие ноги. Пошла наутро в лес и заплуталась. Так заплуталась, что и про ягоды забыла. Выходит пятый раз на одну и ту же поляну с кругом белых камней. Устала, села в середине круга на мох. Потеряла ощущение времени. Стемнело – ей ни к чему. Тут слышит: кричат свои, ищут ее с фонарями. Оказалось – была в двух шагах от дома.

«Дед Юра, окромя лесного дедушки обыкновенный заурядный леший здесь есть? Не дедушка же меня водил. На него не похоже». – «Ты, мать, сама себя водила. На лешего не греши. Его тут никто не видел. Лесной дедушка – да, наш. А чтобы леший… сама хороша». Никто не видел. Татьяна стала первооткрывательницей. На другой же день после этого разговора в лесу за четверть часа набрела на грибной круг камней. Стала посередине, аукнула. Оглянулась – у ней за спиной ОН. Шерстистый, с растопыренными пальцами. И сразу исчез. Побежала домой – легко вышла к дому. Деду Юре Татьяна пока не сказала. Сам как-нибудь увидит.

Фотографировать нельзя. А рисовать можно? Здесь в Вадимовом доме перебывало много художников. Татьяна нашла чем и намалевала детский рисунок. Пусть потом Чарли Кордон перепишет по-своему. Тот, легок на помине, приехал. Сын привез. Оставил отца у Вадима и через два дня назад. Чарли сел писать маслом лешего, но получался скорее врубелевский пан. Нужно самому видеть. Покажется ли ему леший, раз уж объявился в здешних местах? Его лешачье дело. Захочет– мелькнет ненадолго в чаще. Шарлю больше и не надо. Пошли, Татьяна, его посмотрим. Хоть какой-то прок от тебя будет.

На Татьянино везенье они «сад камней» отыскали сразу. Встали в середине круга, спиной к спине. Татьяна боязливо аукнула. Тут на Чарли из кустов глянула такая рожа, что он закрыл глаза. И на Татьяну из других кустов пялится такая же точно. А может, та же самая. Или их здесь развелась целая банда, или он, леший, вездесущий. Свят, свят, свят. Бежим скорей, Чарли. Не с нашим проворством лешего ловить. Как бы он сам нас не поймал. Вышли к дому – и на том спасибо.

Ну уж Чарли его написал. Больно гадкого– таким кузнец Вакула черта намалевал. От Гоголя Татьяна ни на шаг. Даже думает по Гоголю. Дед Юра уверовал в лешего и больше с Татьяной не спорит. Ты, мать, уже и с лешим поладила. А Чарли больше в лес не ходит. Леший прознает про его, Шарлево, художество – отомстит. Так запутает, что свои и с мобильниками его, Шарля, не отыщут. Концов не найдешь. Мобильники мобильниками, а нечисть всё еще функционирует. Надежней бы крестом оградиться, да рука не подымается. Ну, Чарли, давай. С правого плеча на левое. – Отстаньте, мракобесы. – А в нечисть веришь. – Как не верить, когда вот она, кругом.– Место такое. Пустынюшка. Удивительно, что мы зверья не видим. Татьяна ходит по грибы, по ягоды и не боится.– Ну, Татьяна вообще блажная. – Полно тебе, Чарли. Ты ее совсем заклевал.

Вишь, зверя они не встречали. Татьяна их просто полошить не хотела. Лиса бежала впереди Татьяны по тропе и свернуть даже не подумала. У кого курятник, тому лиса гостья нежелательная. А медведь выглянул из лесу серед бела дня прямо возле жилья. Козы паслись на лугу, привязанные к колышкам подале друг от друга, чтобы не путались веревками. Уж ты батюшко ведмедюшко, ты не тронь мою козу-деркзу. Почему они все при Татьяне высовываются? за пустое место ее почитают? Нет уж, пришлось деду Юре сказать. Что поделаешь? лес кругом. Обнесли луг изгородью. Может, медведь постесняется. А трава из земли так и прет – заговоренная полянка. Русалочьи владенья.

Уехали в Москву на алексейцаревской машине. Все, кроме Вадимовой семьи и деда Юры. Алексей с Тамарой, Чарли, Татьяна. В Москве проявилось на пленке всё , что снимали, чего не снимали и чего даже не видели. Хоровод русалок, водяник по пояс, леший во весь рост, лесной дедушка с кроткой улыбкой и крупный медведь. Приписали чудеса Татьяниной аномальной личности и зауважали ее. В почтительном молчанье темный зал музея Маяковского, набитый до отказа, внимал отчету Алексея Царева о пребывании делегации от издательства альманаха «Пролог» в деревне Русалки. На экране демонстрировалось такое, что и не снилось. А это не монтаж? – Не монтаж, маловеры. Если вы не верите, пожалуйста – проверите.